Теория Хаоса

Новый мир — целостный, спокойный, укрытый бесшумно падающим снегом предстает за промерзшими окнами высотного здания. Так тихо. Мирно. До тошнотворности. Кромка тонкого бокала касается холодных губ, пока внимательный взгляд ртутных глаз скользит по людям — там внизу, укрывающихся или наоборот радующихся тому, как впервые за затяжную зиму пошел пушистый красочный снегопад. Двое давно знакомых, можно сказать соратников, сидят уже несколько часов в тишине сумрачной комнаты, освещённой лишь теплым светом нескольких торшеров. Они переговариваются необычным образом, но благо сил пока хватает, а потому можно не уподобляться смертным, задействуя лишь внутреннюю силу. Это успокаивает — дает надежду о том, что и в будущем будет проще — как раньше — как в их реальности. На мысленный вопрос обращенный к нему, молодой мужчина с длинными белыми волосами лишь медленно качает головой, но не поворачивается к своему безмолвному собеседнику. Он смакует розовое сухое вино, пригубив всего глоток. Он задумчив на сегодня и чуть меланхоличен: едва ли погода или вызванное, практически искусственно, стихийное буйство снегопада его отягощает, возвращая в ностальгию прошлого. — Что будет проще и быстрее? — переспрашивает все же он своего немого собеседника, и голос стихает, специально или чтобы полностью не разрушать тишину вечернего снегопада, когда уже достаточно сумрачно, но фонари на улицах не зажглись — этот тонкий переход между светом и предстоящей тьмой ночи: — Конечно же развесить ту самую изорванную шкурку на камнях перед его домом, или гобеленом всю душу — не важно. Это был бы идеальный и самый мощный вариант. Показать, как полуживое дергающее создание, которое осталось глупцом до последнего, отвергая дар мира, теперь оказалось лишь скудной смертной оболочкой. Тишина вторит ему волной легкого осуждения, хотя скорее это предусмотрительность, вызванная молчаливым собеседником, и мужчина слабо улыбается, совсем краешком губ, не торопясь и делая еще один глоток, прежде чем откинуться в мягком кремовом кресле, снизу-вверх наблюдая, как где-то внизу копошатся люди. — Но ты прав, — вновь заговаривать он, кивая и соглашаясь, — Это не тот выход. Мы хотим возрождения, а не тотального уничтожения, не так ли?.. Он чуть оборачивается на шелест — его собеседник неудобно дергается в дальнем кресле, словно опасаясь не то разговора, не то самой темы кардинальных мер. — Ты знаешь, друг мой. К моему глубочайшему сожалению его присутствие незабвенно и постоянно. А мог бы, я сделал всё сам ещё тогда. Мне не пришлось бы… вмешивать этого стойкого и на удивление живучего… солдатика. Впрочем, si vis pacem, para bellum. Поэтому и нынешней современности смертных не долго осталось. Артефакт сделал свое дело. Как жаль, что раньше он в него и сам не верил… Он надеялся, что Война даст иные плоды — вычистит грязь Тьмы даже из подкорки мира, а уж с Третьей Стороной он бы справился единолично. Просто опустошая их Светом. Но Артефакт — защитный механизм, что ограждает Ядро от полного обезвоживания или перелива в одну из сторон весов, решил иначе. Итог — Артефакт зачистил всю планету, выжигая всех на ней: одни души отправляя восвояси в межмирья, иных просто истлевая, главных же игроков удерживая в этом поле, и перекидывая на перерождения. Тем самым стабилизируя и вводя Сердце мира в покой, где магия в стазисе бурлила лишь внутри, но не просыпалась в самих душах и на поверхности. Ныне — новый виток, а человечество, возродившись, но не помнивши ни о войне, ни о магии, пошло своим путем. Повторяя историю, уже люди сражаясь чисто с друг другом, правда за смешные куски территорий необъятной планеты, и всё ещё верили в лучшее, по кирпичику строя свою горделивую цивилизацию и приводя её медленно и муторно к современному техническому превосходству. Вновь изобретено оружие массового поражения, коммуникации, связь и интернет — все ленивые гаджеты и способы выживания, коими ранее, в третьем веке Войны пытались козырять смертные. Ничего нового, ничего старого — лишь очередной виток, а их, как предполагает мужчина, закинуло именно в современность. Артефакт постарался отстрочить их перерождения прям на край, дать планете и миру в целом остыть и напрочь забыть, что когда-то очень-очень давно по этой же земле, ныне покрытой слоями истории, шли битвы самых могущественных бессмертных существ. Однако это ли его раздражает, наблюдая как во второй раз людишки пытаются строить из себя мощнейшую цивилизацию, угрюмо копошась внизу… Вовсе нет. Ему и дела нет до того, что смогла добиться слабейшая по сути раса в их превосходном мире. Придет время, и всё вновь закрутится в спираль войн и пробуждений — бессмертные вспомнят, пробудятся Духи, магия хлынет на поверхность, и разбуженное Ядро вновь подарит им ни с чем не сравнимый приток силы, возвращая Войну и право Света наконец победить. Нынешняя расстановка его не особо волнует. Скорее — обнуление и уничтожении мира было неожиданностью, кои он не предвидел столь четко. Всё верно. Изначально началось всё именно с предвестий. Мужчина благодарный за то, что друг не вмешивается мысленными вопросами, и дает ему передышку в этой беседе, отпивает ещё один глоток вина, и медленно покрывает глаза, позволяя себе меланхолично, может даже с неудовольствием, вспомнить о том, что именно в прошлом заставило его сменить планы игры. Предвестия о скором будущем, как один из даров, всегда был с ним. Верным другом ступал позади и предупреждал, не давал оступиться и дать врагам шанса завести в тупик. Предвестия, что видел он во снах и моментах неконтролируемы видениях, были не то, что козырем, скорее прекрасной базой силы и поступательной тактики в решениях, что тянулись исполнением планов на десятки лет вперед. Впрочем, тому кто живет как Властитель стороны столь прекрасной и могущественной, десятилетия равно сотням лет — временный отрезок, не представляющей особой важности. Если, конечно, в этом отрезке не случается ключевых событий, что в дальнейшем приведут к масштабным сдвигам всей игры. Предвиденья никогда не подводили Владыку Света, верно выручая и подстегивая браться за все более смелые подходы в противостоянии, а он развивал свой дар из века в век, из тысячелетия в тысячелетие, хитроумно сплетая новые тропки судьбы, по которым проходил сам, и проходили в выгодных ему позициях все те, кто и должен быть на шахматной доске в таких случаях. Он не фиксировал момент, когда короткие вспышки будущих событий стали вполне долгими и внушительными пластами видений, которые озаряли исключительно, если он сам этого уже хотел, уходя в глубокий стазис, упорядочивая мысли, которые скапливались за достаточно большой срок. Видения помогали и вспышками внезапными, когда грозила опасность или появлялась непредвиденная сложная развилка вероятностей, что могла его подвергнуть риску. В любом случае и всегда — это было лишь плюсом, даром, что забирал энное количество энергий, как плату за возможность сменить их грядущее. Но его устраивало. И Белая Смерть никогда бы не отрекся от своего дара, лишь поощряя, забываясь отчасти, что в мире, где вскоре должна была начаться настоящая Война, правила так просто не стоило нарушать, подглядывая в судьбоносную замочную скважину. Ведь их лодка раскачивалась давно, однако Лунный не брал во внимание свое назидание и злоупотребление своими видениями во благо Света как что-то, что может порушить Баланс. Ведь если Артефакт молчал — последняя «преграда» и одновременно щит всей магии и самого Сердца, то значит и Свет движется в верном направлении и угрозы магии мира нет. Существовало давнее, на стыке зарождения магического мира, поверье, что после переросло лишь в сказку даже для бессмертных, с течением смен тысячелетий… Если они заиграются, пойдут на перекос Балансу, то Артефакт имел власть однажды просто или перекрыть доступ к магии, разорвав тем самым иномирным существам, духам и бессмертным связь с потоками и Сердцем, постепенно делая души бесполезными, бессильными смертными ничтожествами… Или просто решить это радикальнее: выкосить проблематику — самих существ, что рушат Баланс, этим самым защищая Ядро мира от полного истощения и уничтожения — отчистить поле и начать всё сначала. И пусть в такой вариант никто не верил, махнув рукой на старую байку, что передается лишь у лесных нородцев да и в кланах темных существ, но не доводил ситуацию до такой плачевной. Пусть и мифический, но вариант с тем, что осознанная часть мира начнет себя защищать существовал, и никто не желал проверять достоверность этого поверья. Но в любом случае, как показывали Луноликому его видения, этого не случится в ближайшую половину тысячелетия наверняка. А он и не планирует, завязав Войну, растягивать её больше чем на сотню лет. Амбиции его брали свое, желание начать противостояние открытое подмывалось видениями о его статусе Верховного, владеющего потенциалом всего мира и управляющим самим Сердцем мира, беспрекословно подавляя темную сторону, как отвратительную и нежелательную. И когда планы уже были составлены, карты написаны, тактики обсуждены со своими ближайшими воинами, а мощная армия воинов Света ожидала приказа вступить в бой, Луноликий не ожидал, что лишь одно видение заставит его перевернуть весь столь продуманный план игры, расписанный на несколько десятков лет вперед. То был тихий, не предвещающий жуткого, конец февраля, и вечер, с отливом розового заката, который он провожал в своем дворце на стыке неба и земли, высоко в горах, где выше — лишь звезды и его прекрасная Луна. Оно пришло внезапно, но болезненней, чем все прошлые видения — даже первые, которые он и позабыл за столько тысячелетий. Вспышка прошибла его сознание, а сила, с которой ведение впилось в него, сковало тело, заставляя склониться к полу, беспощадно цепляясь пальцами и ногтями за белый холодный мрамор балюстрады. В том видении… Властвовала непроглядная глубокая ночь на обширном поле, напоминающем белоснежную чашу в сердце угрюмого чернеющего леса. Земля в том месте гудела, пробирая замерзшую поверхность выплесками энергии и толчками от афтершоков землетрясений. Снег и хладный ветер терзали его одеяния и длинные белые волосы, а холод впервые проникал даже внутрь под кожу — прямо в кости, впиваясь неслыханной и никогда не испытуемой болью. Его прекрасное уникальное тело… Он мог только заторможено смотреть мутным взглядом на свои руки, почти как у старика, которые тряслись, и ужасался. Иссохла кожа, покрылась отвратительным капиллярами, потрескались ногти, с кровавыми подтеками, будто он собственноручно причинял себе вред, расцарапывая до крови, борозды морщин складками сжимались на опухших костяшках… Боль неустанно врезалась в каждый ломкий хрупкий сустав, и нескончаемая сила, что питала некогда — превратилась в труху, рассыпалась внутри и более не откликалась. А всё что он чувствовал — дикий страх, ломоту и опустошение, из-за которых не осталось сил ни на кукую более яркую эмоцию. Замутнёнными глазами, будто действительно зрение утратило свою четкость, едва перекосив изломанное тело, смертный — некогда Владыка Света — смотрел как из всех его последователей осталась кучка перепуганных сметных, ещё пытающихся сражаться. Они, будто вылезшие из долгого сна дети, едва ли могли управлять собственными способностями, слабо отбивались от иномирных тварей, кого-то же уничтожала та самая чернота, расползаясь по всему снежному полю. А из Хранителей с ним осталась лишь тройка — самые преданные и участливые, но и они отступали назад, недоверчиво на него поглядывая, будто в ужасе не веря что такое могло произойти с Владыкой… Он видел свою судьбу, ломкую и висящую на волоске жизнь, видел причину по которой всё сложится именно так… И четкое ощущение, что ему не победить никогда — повергало в шок, трепет и уязвленную глухую боль. Ведение закончилось, выбрасывая его сознание в пределы дворца столь же стремительно, как и похитило. И Владыка Света, медленно приходя в себя, оседая на холодный серый пол, четко понял лишь две вещи, от которых в будущем зависело его собственное существование. Армия его была расформирована тем же вечером. Войну он более не собирается начинать открыто. Лишь через сотню лет… Когда он сможет забрать и подчинить одному себе, в любом варианте, самую невероятную силу принадлежащую Тьме, то лишь тогда его воины пойдут в набеги, вбивая стяг Света в каждую черную тварь их мира. Мужчина прищуривается, взмахом светлых ресниц сгоняя наваждения прошлого. Ужасающего не произошло, пусть Артефакт и привел к неожиданным последствиям. Однако, переродившись, у него кажется получилось избежать той страшной судьбы. Свет так или иначе всё ещё ведущий игрок перезапустившейся игры, а это значит — осталось лишь возродить прошлый порядок, и навсегда позабыть о Тьме, которую в этой реальности он не фиксирует. В ртутных глазах появляется закономерная безумная фиксация на новой цели, и немного подобравшись, скинув плохое настроенеи, мужчина вновь обращается к своему соратнику: — Ты меня порадуешь и наконец расскажешь, как поживают наши… активы? Снег тихо падает хлопьями за окном, он кружит хаотично на потемневшем фоне вечернего тяжелого небосвода. И волшебство зимнего спокойствия укутывает каждого в считанные минуты той самой грани — когда серый вечер переходит в долгую хладную ночь. Тишина и покой для всех живущих в этом странном мире, но защищенностью нельзя насытится перед тем, как сумрак уступит черноте, как в городе зажгутся фонари, отгоняя электрическим светом ту зимнюю неминуемую Тьму, которую так боялись в прошлом.

✧☽✧

Высотки очень красивы, отражают сирень заходящего на закат солнца, переливая цвета в оранжевый, пурпурный и снова в сиреневый перламутр, бликуют неистово ещё сильнее от снега укутывающего улицы, как будто гранями осколков магических камней перед детонацией. Детонация и взрыв. А он лишь припоминает смутно вспышку — яркую, беспощадно поднимающуюся огненным шаром на западе. Это здесь. Оно пришло. Это… и есть конец? Когда гигантская искра света от далекого взрыва, словно поднявшего от самого ядра планеты на поверхность, режет каждого в его окружении, кто ещё на несчастье жив: вой миллионов голосов раздается повсюду. Сам мир воет от страха и агонии неминуемой смерти. Вспышки, взрывающие вдалеке на западе земную твердь, выжигают остальные цвета, но даже так ему не ярко от пришедшей темноты, а гортань от наспех сделанного вздоха обжигает горячим воздухом и… горькой полынью. Это всё, что Джеку удается вспомнить о своих последних секундах насыщенной жизни. Прошлой, наверное, жизни. Он машинально сжимает руку сильнее, дергаются челюстные мышцы, но выражение лица не меняется. На крыше школы воет приличный ветер, разгулявшись на отрытом пространстве, и беловолосый парнишка, стоя на парапете ничем не ограждённого бордюра, прикрывает глаза от бликующих вдали высоток центра города. Он вдыхает горький дым, затягиваясь окурком в последний раз. Стянуть пачку у старшаков не такая уж и проблема, равно и взломать замок ведущий сюда. Подальше от медлительных тупых людей и их удушающего лицемерия. По привычки Фрост разминает лопатки, фантомно словно ещё чувствуя на них тяжесть прожитого. Или пережитого? Четырнадцать минуло, а он и в толк не возьмет, какого черта произошло. В воспоминаниях боли не было, несмотря на весь ужас поднимающейся гибели, сжирающей всех своей белизной огненной шапки по периметру. Страх тоже схлынул, как только тьма накрыла его сознание. Но что толком произошло и куда его закинуло — Оверланд не ебёт в последней инстанции даже близко. Мир новый, технически развитый, почти ка кто что пытались строить люди во втором и третьем столетии Войны, однако этот морально деградирующий и тупеющий, укрывает его той же леностью и вязкой медлительностью, как и остальных… здешних. И не сказать, что он устал, принимая дар неизвестно какой силы, но удовлетворения от окончания прошлого кровавого ада почему-то нет. Лишь боль от незавершенности, кусок сожранной под конец памяти да чувство похереного долга. Перед всеми. Словно он виновен в погибели мира и трех противоборствующих сторон. Виновен за каждую выжженную жизнь. Виновен, что не смог найти способ и хоть напоследок рассказать… Виновен, что, отдав единственное важное, по сути ничего не смог изменить — не остановил или образумил Свет. Не помог привести мир к Балансу, сколько бы не старался — он не смог положить той Войне конец. А ведь Луноликая сука обещала, что так и будет. Фрост выдыхает сизый дым, не в силах более задерживать дыхание и тут же втягивает зимний острый воздух, пропахшей талым снегом и повсеместным запахом корицы с шоколадом. Парень открывает глаза, наблюдая в отражениях далеких высотных бизнес-центров, как солнце окончательно скрывается за холмистым городским горизонтом. Будь проклята натура здешнего «Джека-весельчака», который готов на любой кипишь, смешит каждого, остроумен и просто душа компании — компанейский мальчик, идущий на отлично по всем предметам и тот, у кого хватает терпения и сил на дополнительные, после классных, кружки и занятия. Едкая жесткая ухмылка не подходит юному красивому лицу, это скорее ухмылка циника под сорок пять. Хотя он плевал с этого же парапета считать свои года в целом. В пять лет здесь Джек понял что произошло — осознался, как своя прошлая личность. В шесть и до восеми просыпался с кошмарами — те ещё Вьетнамские флэшбеки. В десять познал тщедушность хоть с кем-то поделиться, рассказать кто он, только выливая свою горечь и разочарование от полнейшего одиночества и безмерного опыта жизни в детские зарисовки фэнтези-миров. А еще стоически зарекся показывать себя настоящего — взрослого закоренелого к любому происходящему пиздецу циника-убийцу. Планы получить в свое досье красным росчерком «психопатия» — не входит в планы и до сих пор. Только вот… Оверланд не стесняясь норм и приличий выкидывает ещё тлеющий фильтр вниз щелчком пальцев и прищуривается озлобленно. С каждым годом ему в этом нормальном, тихом и спокойном мире людей становится все тяжелее и сложнее. Тошно от самого себя и от прошлого или от здешней до блевотины умиротворяющей атмосферы, от людей-друзей, тех подростков на уме у которых помацать девчонок за углом школы или вздорочнуть на украденный у отца диск с порнухой, или зарубиться в тупую фэнтези игру. В фэнтези мирах не так. Там нет блесток и красивых спецэффектов, когда ты хуяришь кого-то фаерболом — лишь крики агонии и раскуроченное прожжённое наполовину тело, гарь от горящего мяса и вонь — боль и страх идут допом. И лучшее, что ты можешь сделать, если это твой соратник — перерезать ему глотку или задушить холодом, забирая его жизнь мгновенно, без продления мучений. Он фыркает себе под нос и понимает, что клясть в тысячный да миллионный раз некого здесь. Никто не откликнется. Он один здесь не нашедший никого из «своих» и возможно это его самое беспощадное проклятие. Его личное Чистилище за всё совершенное. За отречение от дара, который был у тебя в руках, но ты столь по детски его проебал на блестящие чешуйки брони Света, верно? У Фроста горькое послевкусие от дряного табака на языке, а в носоглотке стоит забытый запах горькой полыни. Вопреки новому это напоминает и подтачивает; вновь и вновь не то совесть, не то всё что осталось от души, начиная с того же детства… А на руке выцветший проклятый символ Присяги, едва поблескивающий на солнце, как старый, но четкий контур шрама. Пусть родители клятвенно уверяли что это у него с младенчества, подобно родимому пятну. Скорее пятну прокаженного. Второй привет из прошлого — пусть Джек и не помнит от чего, — расположился не более четырех сантиметров меж левых ребер аккурат сердца. Это не длинная идеально ровная шрамовая полоса, которую он на отрез не помнит, и не знает по какой такой причине она должна была остаться на его теле. Конкретно на том теле Ледяного неуязвимого Духа, на котором даже магические выплески атак заживали бесследно. Его единственное повреждение уродовавшее идеально белую кожу — метка присяги. Однако не в его нынешних правилах пытаться развить, вспомнить далее, попытаться проанализировать и прировнять ответ к логичному. Джек в очередной раз по привычке, доведенной в прошлой жизни до автоматизма, игнорирует свое безумие и голод. Он с досадой спрыгивает с обледенелого парапета и забивает на дополнительное занятие, впервые за три года нагло прогуливая, потому что в край херовое настроение не дает и шанса вернутся в обыденности здешнего «пай мальчика».

✧☽✧

Костяшки болят здесь почти так же, как и в прежней жизни. Кожа сдирается, стесываясь, одинаково, единственное — не заживает на глазах как раньше, и боль обжигает и режет, следуя по секундам после. Пока он заворожено смотрит, как кровь медленным подтёками выливается из глубоких разодранных в мясо костяшек на обоих руках. На ошметках кожицы, попадая вглубь мяса, виднеются кусочки каменой крошки и бетона, о которую собственно он и размозжил руки, но заражение — последнее, о чем сейчас парень думает, загипнотизировано смотря на собственную кровь и от этого, несвойственно человеку, успокаиваясь. Чувствуя привычное: боль, жжение, подскочивший адреналин и мгновенно пришедший в холодный анализирующий режим разум. А он уже и забыл это чувство — когда хочется большего и чтобы в фарш полмира. Чтобы задыхаясь, чувствовать чужой пульс под острием кортика, уворачиваться, растягивая неведомым образом мышцы от очередного удара, и ставить блоки, разрывая податливую плоть врага смертоносным мгновенным холодом. Чувствовать свою стихию на кончиках пальцев и слышать вой ветра, что входит с тобой в резонанс. Его как наркомана начинает трясти от представленной картины, от крови на своих руках, от желания позабыть и обрести одновременно вновь. Но хуже того — отходняк накрывает, и злоба, поднимающаяся из глубин некогда наивной души, глушится едкой обидой и чувством предательства. Слова, сказанные ему шестнадцать минут назад, эхом режут внутреннюю грань сознания, и Джек этого не выдерживает. Он в растерянности поднимает глаза на пространство вокруг, оглядывает непримечательную улицу какого-то захудалого, пусть и тихого района, увитую цветущими лианами и бугенвилиями, и потеряно ищет что-то или кого-то взглядом. Проклятая Боливия. Поделиться? Попросить о помощи? Найти такого же как он и понять, что не полностью застрял здесь один? Пожаловаться? Дать себе наконец выговориться, потому что уже невозможно держать всё в себе? Потому что уже можно и белесый отпечаток на запястье всего лишь след, но не прямой закон как там? Глупый, самонадеянный пятнадцатилетний Оверланд, впервые гениально и столь одушевленно находит по тончайшим нитям энергии, которые блуждают в этом мире, как последняя дань древней угасшей магии, того кто бился с ним плечом к плечу. Фрост тратит всю свою накопленную энергию и силу и находит его; вылавливает вплоть до верной улицы, вычисляя координат, чтобы, сбежав из дома, проникнуть на другой континент и явившись преданно на порог, выдохнуть с облегчением. Однако всё что его встречает — тишина спального района где-то в знойной Сукре, косые взгляды местных и пыльный глиняный порог, на который его не пускают. Моложе на лет двадцать, еще не седоволосый, но не изменяющий себе Николас все такой же здоровенный и грозный, открывший в негодующем порыве дверь, в которую до этого стучались очень долго и нудно. Видимо, ожидал возможно местных детишек-попрошаек или же хорошенькую соседку через улицу, которая и подсказала Джеку правильный дом, подтвердив его догадки. Но не как не ожидал увидеть на своем пороге призрак истлевшего могильной пылью прошлого. Ухмылка Джека против удивления в серых глазах бывшего Хранителя Чуда… и то удивление которое изменяется, покрываясь трещинами непонимания, отторжения реальности и самое мерзкое — страха. Ник — загоревший местный солнцем, уверенный в себе бугай на три головы выше худющего Фроста, — бледнеет на глазах и сходит с лица. Он четко понимает кто перед ним — помнит; по его вздоху, застрявшему в массивной груди, по сжимающимся кулакам, по заволакивающей глаза мути воспоминаний прошлой Войны. Флэшбеки накрывают старого доброго Норта, и Джек видя всю серую палитру на лице некогда друга, сам моментально теряется. Схлынывает мальчишеский запал и энтузиазм, и все заранее подготовленные реплики, шутки, просто добрые слова о том, как же он чертовски рад видеть кого-то из своих, вспыхивают горькой ошибкой. Нет больше своих — гасится уверенным в следующую гнетущую тяжелую минуту молчания и недоверчивых гляделок. На языке вкус вулканического пепла, и парень морщится, отворачиваясь от застывшего изваянием Северянина. Тот так и не говорит ничего, пялится только с мрачностью обреченного, и весь его вид вопит о том, как, черт возьми, он не хочет, чтобы действительность была таковой. Фрост то ли в угоду своей обиды и оскорблённости поведением того, кому когда-то мог доверить спину, то ли от нынешнего гормонального сбоя юного тела, со всеми вытекающими капризными реакциями, лишь шипит задушено и едко произносит: — Ничего так и не скажешь, друг? — хотя ком и душит его изнутри, а глаза не видят ярких оранжевых и красных цветков лиан, что увивают соседний забор-рябицу сбоку. «Вы ошиблись», — выедает кислым металлом на языке даже сейчас, после стольких минут позора, и у Джека ощущение, что он ошибся, блядь, не дверью, а вообще миром. Стороной когда-то. Ты с самого начала знал, что ошибся! Знал уже наверняка, как только увидел свой проебаный так легкомысленно дар, и ощутил первую ни с чем не сравнимую волну боли, что выжгла тогда половину кожи на руке и заодно погасила сознание. Правда после, сидя одиноко-хрупким изваянием посреди зимней поляны, где даже ветра не было, и тишина давала осознать свой заупокойный ритм сердца, боль уже разливалась более другая по всему телу. Та разрывала душу от едкого осознания и отчаяния. А сторона — да. Изначально, Оверланд, ты во всем ошибся и проебался. Ещё один удар в стену машинален, на выплеске последних горьких эмоций, вспышкой привычной боли пробегая по телу, заставляя пульс вновь зашкалить. Ошибся, блядь, я, как же! — Что Фрост и сказал в тот миг. Он не сдержался, фыркнул, истерически натягивая улыбку на лицо и тараторя Норту о том, что помнит, о том, как всё было в прошлой жизни — как они были Хранителями, как он сам защищал Ника, а тот… Джек тараторил и спотыкался на буквах, в запалистом угаре не желая принимать действительность и то, что его отвергли, вышвырнув на порог чужого мира, зная прекрасно на своей шкуре, как тяжело обжиться в этой новой спокойной альтернативе. Ник прервал его почти ором, и знакомый бас подействовал ушатом ледяной воды, что залилась за шиворот. Хуже — «Забудь, чертов мальчишка, меня и дорогу до этого порога! Не было этого, а если и было — и помнить не хочу, ничего! Никого! И тебя в том числе! И тебе советую… Забудь, блядь, как страшную сказку и живи как все!» Дверь с грохотом захлопнулась прямо перед носом и наступила вновь знойная тишина с въедливым запахом сладостных лилий. Слабак! Поганый трус! — Ревет внутри него обида, злоба и негодование, жалит и обжигает, крутя на репиде дурные слова очеловечившегося Ника. Джек не замечает возле себя ничего и никого, продолжая, как умалишенный пинать кулаком стену какого-то закоулка и видеть перед глазами изменяющееся серое от обреченности осознания лицо бывшего, судя по всему, друга. Даже когда его кто-то окликает на португальском, мальчишка не ведется, только дергает плечом, когда его поэтому же плечу стучат. Но обернувшись вправо на появившихся с нихера полицейских, Фрост мрачно осматривает их, однако так и не отвечает, даже не понимает, что они спрашивают у него. Плевать. Как же ему плевать в этот момент. Быстрый осмотр тех, кто пытается ему помешать и докучает, и едкая полуулыбка чертит зарёванное от чего-то лицо парня. Они — женщина за тридцать и мужчина за двадцать пять — стоят очень близко, расхлябано, в расслабленной позе, абсолютно уверенные, что от него им нечего ожидать. Джек для них хлипкий малолетка иностранец, как-то попав на их территорию, такая себе запуганная зажатая мелкотня. Зря. Он бы вспорол этой дамочке глотку за пару секунд, и пока её более неопытный напарник, за четыре секунды пытался понять, что делать, забыв о протоколе действий, Фросту бы хватило времени извернутся и пробить ему два раза легкое. После того, как шок начнет завладевать офицером, ему тоже перерезать глотку, дабы не позвал на помощь… Отключить их рации, оттащить подальше к мусоркам, что стоят по правую сторону, прикрывая грязью и картоном, и свалить с ножом, стирая с него отпечатки и выкидывая за квартал отсюда. Жаль, у него слишком приметная внешность, да и засветился он уже здесь у Северянина. Поэтому его видение обрывается, и Фрост позволяет женщине офицеру участливо к себе подойти, он пожимает беспомощно плечами на её вопрос, кажется означающий — «Ты не местный?» Действительно. Не местный. И как же ему горько с этого. Ему кажется, что не стоит и пытаться дальше куда-либо дергаться. Все это было понятно еще на первом веке Войны. Не просто понятно, а предсказуемо! Почти стершийся из памяти разговор, о просьбе, о возможностях, о предложении… Стоило сдохнуть от боли, но согласиться тогда, — мелькает в голове последняя здравая мысль, пока он полностью не уходит в глубокую рефлексию, позволяя полицейским увести себя в их машину, для дальнейшего разбирательства и отправки домой.

✧☽✧

Ему шестнадцать и вряд ли что-то изменяется. Разве что — учеба теперь идет совсем хреново, а здешние родители не понимают почему у их «чудесного мальчика» настолько испохабился характер. Он объясняет просто — стал замкнутым да поменял приоритеты — переходный возраст затянулся? То, что эти приоритеты были в желании валить и отсюда — Джек не уточнял. Да и единственный на его опыте вариант свалить — выпилиться любым интересным по желанию способом. Но сука-самосохранение работало как часы, пресекая депрессию такого масштаба, заставляя цепляться за любые крохи магии и нитей, что блуждали по этому дрянному сытому миру. Не спать ночами, пытаясь понять, какая из здешних шарлатанских практик хоть на крон может его приблизить к чему-то своему, понятному и знакомому. А толку? Джек едва мог предчувствовать что в этом мире есть потенциал и развитие, далеко не прогресс технический, а скорее магический, но люди совершенно не умеют чуять, доверять собственной интуиции и самоанализу себя с точки зрения большого куска потенциальной энергии. Джек забил. После того скандала с пересечением границ, после депортации, он сходил с ума под домашним арестом, пытаясь понять, что не так с ним или с Северянином, пытался объяснить поступок того, его гнев и брезгливость — сам страх. А после… после парень забил, он банально затрахался давать всем оправдания и искать их же для самого себя. Фрост захотел найти хоть кого-то — он нашел, он сделал невозможное для большинства пятнадцатилеток: пересек незаконно не одну границу, он нашел с точностью до улицы место, где жил его бывший друг. А этот деградирующий пид… друг, как оказалось, неплохо и тут устроился. Ощущение Джека ныне — он один такой остался здесь. В мире, в котором, возможно, переродились практически все из прошлого, он чувствует себя более одиноким и несчастным, нежели тогда, стоя посреди чудовищного боя, залитый зеленой поганой кровью. Никто не хочет вспоминать. Никто не хочет думать о прошлом, выбирая себе нынешнее сладкое местечко под солнцем. Фрост доводит себя до ручки, медленно, но без причины остановиться, уходя в злобу, отчуждение и непринятие всех, кому здесь так прекрасно живется. Равно и тем, кому неведомо, через что он прошел… Ах, если бы альбинос был таким же как Ник: не жалел, мог забыть, мог бы просто жить. Но Оверланд просыпается в свои почти семнадцать снова с застрявшим криком в горле, хватаясь за грудину скрученными в судороге пальцами и застывшим ужасом в слезящихся глазах. Джек слышит в каждом чертовом смешливом визге ребенка — крик Феи, и что-то с каждым таким разом живой нитью обрывается внутри. Джек перестает курить, потому что любой табак, каким бы хорошим или хреновым не был — любой горький вкус — не может перебить, из раза в раз, запомнившийся и осязаемый в глотке запах горькой свежей полыни, который сводит с ума даже в этой жизни. Более четырех веков, перерождение в новой жизни, шестнадцать лет тут, а ничего, сука, не изменилось!.. У него так же, как и в первый раз, едет от этого крыша. Боль проходит, и реального разрастающегося шрама метки от Присяги более нет… Белесый оттиск прошлого ныне не причиняет агонии от мыслей и… эмоций. А вот горечь обжигает и плавит, раздербанивая душу на куски, как и прежде. И это ощущать ещё паршивей — его гребаная душа без защитной въевшейся боли, как оголённый нерв, на который подали двести двадцать. Он общается с друзьями, шутит про видеоигры, забивает на учебу, смешит, хоть порой и знакомые видят насколько ему хреново, но не спрашивают почему — бесполезно, они просто по-доброму принимают его и, по возможности, отвлекают от этого состояния. А он и рад стараться, взрослея, расширяя пассивно свое окружение, выбираясь на подростковые тусовки и пьянки. Где каждый не задумывается о жизни и тем более о смерти, где есть миг празднества, где даже он может отчасти расслабиться, где так беззаботно можно потискать девчонку в углу после нескольких банок пива, предварительно подлив туда водки или джина. Только вместо подростковой ветрености и беззаботности, Фрост лишь в очередной раз прекрасно осознает каково это — видеть в них легкую цель и сдерживать себя из последних сил, когда дурачки-мальчишки пытаются говорить за оружие или приемах боёвки из игр. Выпендриваясь разговорами, о том какие бы они были бравые и крутые, дай им в руки настоящее оружие, как правильно с ним обращаться или как нужно ранить человека ножом, или защитятся от монстра нападающего… А Джек сидит на уголке дивана, ржет и подначивает со всеми остальными, ужравшись, как и остальные пивом, но холодными глазами окидывая собравшихся. Он знает: три двадцать две — столько минут и секунд ему нужно, чтобы вырезать их здесь всех, не поднимая шума. Даже с этим телом и с такими медленными реакциями, и возможностями моторно-двигательного аппарата. Это осознание и убивает его. Оверланд не в прошлом, но и не в настоящем: застрявший в своей войне, боли, ужасе и желании закончить то, что уже давно покрылось белым пеплом. Потерянный и не живущий. Всё же, по-прежнему — мертвый мальчишка. Призрак, который не может ни себе жизнь устроить, ни за других порадоваться. О том, что кто-то его здесь поймет — нет и шанса. Более того, он уж и не надеется, что кто-то захочет и найдет из прошлых.