В погоне за солнечным светом

Тонкие пальцы держат карандаш в руке и выводят очертания чьего-то лица. Тёмные волосы, сдвинутые вместе брови и холодный, отстраненный взгляд. Левый глаз, покрытый пеленой и разделенный шрамом. Антон видит Рому чаще именно таким – колким, хмурым и задумчивым. Интересно, что именно творится в его голове? Отчего парень всегда так пристально и внимательно смотрит, изучает тебя, словно хочет залезть в твои мысли. Блондин подпирает голову рукой, грифель карандаша очерчивает губы и нос. Он и сам сейчас сидит и думает именно о нём, о том, что произошло в последнее время и, возможно, ещё о том, что может произойти. Антон не помнил, чтобы раньше испытывал подобные увлечения, если это можно вообще так назвать. Интерес к человеку, желание узнать его ближе, расспросить про все секреты и узнать, что тот чувствует. Он уверен, что за всей этой стальной маской хладнокровия скрывается намного больше, чем пастырь позволяет себе показать. Вспоминаются вновь слова матери. Почему она так говорила? Неужели что-то знала? Антон не особо верит в Бога и его милосердие, на которое уповают многие в их городе. Он никогда и близко не стоял рядом с самими пастырями, не разговаривал с ними и уж тем более не смел разделять своё горе. В тот день, когда он позволил себе показать свои истинные чувства перед человеком, который пришёл в их жизнь неожиданно, в нём что-то словно переменилось. Заставило посмотреть на Пятифана по-другому и теперь блондин понимает, что это на самом деле ещё одна проблема, которая мешает спать и занимает все мысли, когда он не думает о смерти матери. С её уходом дом опустел. Женщина создавала атмосферу уюта и тепла, домой хотелось возвращаться не смотря на то, что последние месяцы она твердила лишь о Господе и прочей молитвенной ереси. Антон всё равно её слушал, слабо улыбался ей и иногда замечал, что в её голове и взгляде случаются проблески чего-то другого. В такие моменты они вместе вспоминали прошлое, их детство, а порой Карина даже читала книги Оле, совсем как раньше. Петров понимает, что не ценил эти моменты по достоинству, но ничего уже не изменить и теперь ему нужно привыкать к тому, что он остался лишь со своей сестрой. Девочка иногда звала мать во сне. Порой плакала вечерами и смотрела блестящими от слез глазами на брата, точно тот был в силах всё изменить. Но парень лишь мог притянуть её к себе, утереть слезы и начать говорить, что всё будет хорошо, нужно лишь просто подождать. Рана должна затянуться. Вот только сколько именно придётся ждать? Антон ругает себя за то, что не может дать должного внимания и должной поддержке сестре. Сейчас он нужен ей, как никогда, но ещё ему самому нужно было работать и потому днем Оля часто проводила время в церкви, сидя с сёстрами и настоятельницами. Они были не прочь помочь, зная всю сложность ситуации, а сама девочка старалась не спорить с Антоном и лишь каждый раз его смиренно ждала. Иногда женщины позволяли ей раскладывать травы, переливать различные отвары по пузырькам и даже делились своими секретами. Правда, Оля потом все пересказывала брату, но тот лишь прятал улыбку и молча её слушал. Очередным таким вечером парень идёт в сторону церкви, чтобы забрать сестру. Он перевёлся лишь на дневные смены, потому что не мог оставить её одну дома, ещё и ночью. Страшные мысли роятся в голове, стоит лишь подумать о том, что к ним может залезть в дом бандит и украсть девочку, навредить ей. А может кто и пострашнее? Антон мотает головой, в надежде, что это поможет разогнать навязчивые мысли и тревогу в груди. Оля ждёт его на скамейке, недалеко от самого здания и блондин замечает с ней кого-то ещё. Двое пастырей стоят рядом. Может, что-то случилось? Он ускоряется, подходя ближе и различает в одном из них своего. Петров удивляется мысли о том, что считает Рому своим, но вот только кем? Просто обычным знакомым? Пятифан обращает на него внимание и второй пастырь тоже украдкой смотрит на подоспевшего Антона. — Добрый вечер. Он кивает им и те кивают в ответ. Оля, соскочив со скамейки, тут же бросается к брату. — Наконец-то ты пришёл! — В церкви сейчас какая-то служба. Несколько прихожан пришли замаливать грехи. Бяша, закатив глаза, улыбается. — Потому мы сидели с ней тут. Кажется, его как и Рому, не смущало правило того, что с пастырями нельзя разговаривать. С виду охотник казался более дружелюбным и открытым, чем брюнет. — Всё нормально. Спасибо. Антон улыбается ему в ответ и Игорь, накинув капюшон на голову, прощается. Пятифан же остаётся стоять на месте и достает из кармана сигарету. — Слишком много пастырей становится в моей жизни. Блондин берёт сестру за руку и они втроём неспеша идут в сторону дома. Брюнет, усмехнувшись, выдыхает дым в сторону. — Тебя это не устраивает? — Я к одному-то никак не привыкну. Петров украдкой смотрит на своего собеседника, хочет уловить хоть какую-то реакцию, эмоцию на его лице. Тот же лишь пожимает плечами и отвечает довольно расллабленно: — Дело времени. Оба замолкают. Блондин думает о том, что именно значат его слова. Рома же просто смотрит вперёд и не думает ни о чем. Оля нарушает их молчание. — А я сегодня узнала о том, как построили нашу церковь. Оба парня обращают к ней своё внимание. Девочка начинает рассказывать обо всём, что рассказали ей и теперь они шли под её болтовню, изредка улыбаясь и переглядываясь между собой. Дорога до дома кажется короче, чем обычно. Раньше они шли вместе с матерью и делали частые остановки, чтобы та перевела дух. Сейчас же знакомая крыша уже виднеется впереди, а лай Жульки становится всё отчётливее. Оля бежит вперёд, пока собака скачет вокруг неё, и смеётся. Антону нравится слышать этот смех, ведь в такие моменты он понимает, что его сестра ещё не погасла. Она и вправду может светиться для него. Блондин останавливается и смотрит на Рому, который прячет руки в карманы. — Зайдёшь? Неожиданно предлагает он и улавливает замешательство на лице пастыря. Наконец хоть что-то, кроме бескрайнего равнодушия. Это даёт надежду на то, что эту глыбу можно растопить. Удивляет и то, что Антон вообще этого хочет. Он идет дальше, надеясь, что Пятифан последует за ним, не откажется и не уйдёт снова восвояси, как делает это обычно. Он сравнивает это с явлением, которое мимолетно. — Зайду. Петров надеется, что сзади не видно, как широко он сейчас улыбается. Брюнет тихо ступает следом, чувствуя внутри что-то странное. Какой-то трепет, не знакомый ему или давно забытый. Это даже интересно. Они оказываются внутри и Оля скрывается на кухне, пока парни топчутся в коридоре и о чём-то тихо переговариваются. Антон старается избавиться от внезапной неловкости, а Рома, кажется, чувствует себя вполне нормально. Вот только испытывает взглядом блондина, отчего тот ещё больше теряется. Вечер заканчивается на довольно приятной ноте. Троица сидит на кухне, пока Оля пьёт чай с печеньем и в пол уха слушает разговоры брата и его нового знакомого. — Так значит, ты теперь свободен от вечных погоней? Антону кажется, что сегодня Рома более расположен к нему, чем до этого и решает завести разговор, пусть и не по душам, но хоть какой-то. Пятифан проводит пальцем по краю чашки и кивает, чуть рассеянно. — Можно сказать и так. Но я никогда не буду свободен от этого. Он указывает на крест на лбу, украдкой посмотрев на Олю, которая резко притихла. Ей тоже интересно. — А как становятся пастырями? Блондин тоже смотрит на девочку, уже предвидя её бесконечные вопросы, и прикусывает язык. Не стоило начинать подобные разговоры в её присутствии. Пятифан же всё-таки отвечает: — Нужно проходить специальное обучение практически с детства. Потом, если церковь решит, что ты готов, то солдатам набивают этот крест и выдают всё необходимое. Девочка слушает внимательно. Антон тоже молчит, боясь спугнуть разговорчивость охотника. Ещё удивляется тому, как сестра спокойно ведёт себя в его присутствии. Обычно, она настороженно относится к чужим, в целом, как и сам Петров, но с этим парнем всё было по-другому. Не смотря на его суровый внешний вид, ощущалось некое спокойствие. — А что, Тоша тоже смог бы стать пастырем? Только он уже не маленький. Рома переводит взгляд на блондина, словно оценивая. Хмыкнув, подносит чашку к губам. — Твоему брату это ни к чему. Петров вскидывает брови. Это веселит сестру и она закрывает рот ладонью, тихо посмеиваясь. Брюнет же явно прячет улыбку, прикрывшись чёртовой чашкой. — Это почему? Антон решает, что отмалчивается уже довольно долго. — Слишком уж светишься. Рома ставит чашку назад и уже не скрывает своей улыбки. Она выходит довольно искренней, но чуть насмешливой. Блондин хмурится, но решает выяснить остальное потом, когда Оля уйдёт спать. Главное, не упустить эту возможность. Вскоре девочка и впрямь начинает зевать, тереть глаза, но продолжает уперто сидеть на своём месте. Антон, заметив это, уводит её в комнату под тихие сопротивления. Однако, стоит её голове лишь коснуться подушки, как она тут же засыпает, сладко причмокнув во сне. Он тихо выходит, прикрывая за собой дверь и замечает как на крыльце стоит Рома. Дым улетает вверх, слабый огонёк вновь мельтешит в сумерках. Петров выходит к нему и они вместе усаживаются на одну из ступеней. Совсем, как в тот раз. Вот только теперь Антон внимательно изучает профиль брюнета и совсем не скрывает своего интереса. От внимания Пятифана это не уходит и потому он украдкой смотрит в ответ. — Ты во мне так дыру проделаешь. — Что значит " слишком светишься "? Рома вздыхает. Пепел с сигареты падает на землю, скрываясь среди травы. — Большинство пастырей – это потерянные люди. Можно сказать, у них нет цели в жизни, кроме как выполнять свои обязанности. Ты не такой. У тебя есть сестра, возможно, какие-то мечты и я чувствую, как ты светишься. Не зря же вы дети солнца. С последней фразой он усмехается и тушит сигарету. Прислонившись к перилам, разворачивается полностью к Антону. Голубые глаза смотрят в ответ. — Мне всегда казалось это прозвище глупым. Петров хмурится, отворачиваясь. — Почему? Они меняются местами. Теперь уже брюнет собирается прожечь в нём дыру. — Я ни чем не отличаюсь от других. Разве что цветом волос и бледностью кожи. Зачем так выделять меня и мою сестру? Пятифан молчит какое-то время, что-то обдумывая. Ему впервые кажется то, что он словно нашёл ту самую точку соприкосновения, какого-то понимания. Смотря на Антона в этом лунном свете, отмечает, что тот правда выглядит не так, как все. Да и дело не только во внешности. — Люди любят выделять кого-то. Будь ты с другим цветом волос или шрамом на глазу. Стоит это сказать, как Петров резко поворачивается к нему снова. Голубые глаза смотрят на шрам и раненый глаз. Блондин кусает щеку изнутри, но всё же спрашивает: — Откуда он у тебя? Парень не знает какую реакцию может вызвать этот вопрос, но надеется, что он не отпугнет Рому и не заставит его снова закрыться. Брюнет касается пальцами глаза, словно вспоминая. — Этот след оставил вампир. В ночь, когда убил мою мать, а затем хотел расправиться и со мной. Взгляд пастыря чуть пустеет. Он смотрит перед собой, не замечая Антона рядом и словно поддаётся болезненным воспоминаниям. — Извини... Антон спешит извиниться за свою напористость и довольно неуместные, как ему теперь кажется, вопросы. Но брюнет машет рукой и отвечает довольно спокойно: — Это уже в прошлом. Замолкают на время. Петров поднимает взгляд к небу, на редкие звёзды на тёмном полотне. Луна освещает бледным светом город. Становится прохладнее. Блондин думает о чём-то, пока пастырь молча сидит рядом. Роме не кажется это молчание каким-то неловким. Наоборот, было в этом что-то особенное. — Много вампиров ты убил за то время, что служил? Очередной вопрос повисает в воздухе. Пятифана немного забавляет это любопытство Антона. — Достаточно. — Говорят, это довольно сложно. — Убить вампира? — Да. Они же бессмертные? Охотник, усмехнувшись, проводит рукой по волосам. — Бессмертен тот, кто не умирает. А эти твари смертны, пусть их и сложнее убить. — И как это сделать? Пятифан смотрит на Антона, который упёрся на свою руку и не сводил взгляда с него. — Для чего ты интересуешься? Рома задает встречный вопрос. — Не знаю. Вдруг, я когда-нибудь с ним встречусь и пастырей не будет рядом? Петров пожимает плечами. На деле же, ему было просто интересно слушать Рому, то как он рассказывает и по чуть-чуть открывается. Блондин надеется на это, во всяком случае. — Это вряд ли, но главное оружие против них – серебряные пули или огонь. Остальное их может лишь ранить, а это добить сразу. Они разговаривают ещё какое-то время, уже ни о чем. Антон рассказывает какие-то истории из детства, пока Пятифан изредка над ними посмеивается. За последние дни оба почувствовали себя лучше, словно все невзгоды отошли на второй план, а может их и не было вовсе. Очередной кошмарный сон? Они бы хотели верить. Нужно было расходиться и Рома встаёт первым. Блондин поднимается следом. — Я очень рад, что ты зашёл. Делай так почаще. Антон протягивает ему руку и улыбается, легко и мягко. Пятифан пробегается взглядом по нему, протянутой руке и, сощурив глаза как-то по хитрому, жмёт её в ответ. — Хочешь сказать, что ты ждёшь этого? — Возможно. В следующий раз проверим, смог ли бы из меня выйти пастырь. Брюнет неожиданно подаётся вперёд, заглядывает в голубые глаза. Антон старается сохранить себе невозмутимый вид от такой внезапной чрезмерной близости, но чувствует, как сердце замирает на пару секунд. — Это я с удовольствием. Доброй ночи, солнечный свет. Рома ухмыляется и отпускает его руку. Разворачиваясь, уходит и слышит вслед: — Доброй ночи, пастырь.

×××

В нос ударяет запах гари. Доносятся чьи-то крики, мольбы о помощи, но они приглушенные, далёкие. Рома не видит ничего, кроме бесконечного огня и дыма. Дышать становится всё труднее и он прикрывает рот и нос рукой, щурится, стараясь разглядеть хоть что-нибудь. Впереди виден чей-то силуэт. Подойдя ближе, он понимает, что он вовсе не один. Женские фигуры разворачиваются к нему и он смотрит в их пустые глазницы, пока они тянут к нему свои худые кривые пальцы. — Не дай им погибнуть... Из их ртов начинает течь тёмная жидкость. Женщины медленно движутся вперёд, охваченные огнём. Пятифан отступает, когда различает их лица. Это была его мать и... Карина? Женщина, что умерла буквально на его руках. Вспоминает её испуганные глаза и хриплое, бурлящее дыхание. — Следуй за светом! Они хватают его за руки и заставляют упасть на колени. Брюнет не в силах сопротивляться, лишь стоять и смотреть, как жуткие образы искажаются перед ним, меняют лица и что-то шепчут. Он моргает и видит перед собой мужчину. — Ты отступил. Пастырь Константин хватает Рому за лицо почерневшими руками и сжимает со всей силы. Парню кажется, что тот хочет его убить, раскрошить его череп и хватает мужчину за руки, в попытке освободиться. — Помни, что ты – воин. Рома кричит от жуткой боли, что пронзает его мозг и в ужасе распахивает глаза. Он тяжело дышит и пытается прийти в себя, увидеть среди огня и жутких людей свою привычную комнату. Очередной кошмар, но довольно странный. Парень встаёт и наливает себе воды. Смочив горло, возвращается назад в комнату и садится на постель, всё ещё чувствуя в носу запах дыма. Что всё это значит? Перед глазами образ Карины. Она не просто так просила его не оставлять своих детей, но для чего? Она что-то знала, быть может, даже предвидела? Рома потирает лицо руками. Это был бред умирающего и больного человека, только и всего. Но слова крутятся на подкорке сознания и её голос шепчет в самые уши. По телу бежит озноб. Пятифан думает об Антоне и Оле. Возможно, они правда что-то значат в их мире, занимают какое-то особое место? Он тут же понимает, что придумывает себе это сам от не знания ответа. На деле всё было куда проще. Просто сам Рома неожиданно понял, что брат и сестра начали занимать какое-то важное место в его жизни. Он прикрывает глаза, вздыхая. Вспоминает голубой взор, светлые волосы и лёгкую улыбку на губах. Да, Антон однозначно вызывал ощущение того, что Пятифан давно похоронил, но теперь это появилось вновь. Может, прав преподобный и нет больше никаких вампиров? А сам парень просто дурак, раз не верит и пытается доказать обратное? Он не знает. Мысль о том, что, возможно, пора начать жить новой жизнью и позволить себе снова чувствовать, заполнить эту пустоту внутри, врезается в мозг. Рома ложится назад и смотрит в потолок. Поднимает левую руку, разглядывая крестик в ней. — Это и есть тот самый конец пути? — Нет, это всего лишь начало нового – проносится в его голове. Пастырь аккуратно складывает свою одежду и убирает в самый дальний угол, надеясь, что она и правда больше не понадобится. Открывает большой коричневый сундук и складывает туда все боеприпасы – ножи, мечи, огнестрельное оружие и даже парочку самодельных бомб. Кладёт небольшой мешочек со звездами, сделанные таким образом, что достигнув жертвы, они врезаются в кожу, раскрывая свои наконечники. Пара бутылок святой воды, Пятифан точно и не помнит откуда она вообще взялась у него дома, но он ни разу ей не воспользовался. Крестик, что всё это время висит на руке, снимать отчего-то не спешит. Смотрит на него пристально, словно видит впервые и сжимает, поднимая взгляд к иконе, которая висела на стене перед ним. — Я ведь давно сбился с твоего пути, верно? Парень снимает цепочку и кладёт следом, захлопывает сундук и запирает на пару небольших замков. Хочется спрятать это, убрать подальше, но надоедливый голос внутри шепчет, что ему ещё предстоит к этому вернуться. Рома не желает даже думать о подобном. Неужели уверовал в слова Святого Отца? Вовсе нет. Ему просто хотелось бы попробовать пожить спокойно. Ведь это единственное, чего он так сильно желает. Пятифан подходит к зеркалу, вновь изучая своё отражение. Взгляд прикован лишь к кресту на лбу и он вздыхает, жалея, что это тоже нельзя убрать в дальний ящик и запереть под замком. Стоит подумать об этом, как слова Константина из его сна проносятся в голове. Но какой же он воин, если так запутался в себе?

×××

Дома у Антона Пятифану нравится куда больше, чем у себя. Ему кажется, что в своём собственном обстановка давящая, даже местами угнетающая. Возможно, он создал её такой сам, но вот у Петрова всё было иначе. Не смотря на то, что совсем недавно парень понёс горькую потерю, он всё же старается улыбаться новому дню. Оля берет с него пример и в их дворе вновь раздаётся её звонкий, заливистый смех. — Ты правда думаешь, что это хорошая идея? Блондин смотрит с недоверием на нож в руке и затем переводит взгляд на Рому. Тот с совершенно спокойным видом, зажав сигарету в зубах, отвечает: — Отчего же нет? Единственное, что может случится, это потеря второго глаза. А так, ничего страшного. Антон едва заметно напрягается, а брюнет хлопает его по плечу и тихо посмеивается. Взяв в руку яблоко, замирает на месте и кладёт его себе на голову. Его пристальный взгляд цепляется за парня напротив. — Когда мы проходили подготовку, то часто в парах делали подобное упражнение. Оно учит концентрации, вниманию и, в конце концов, учит бороться со страхом и сомнениями. Пятифан делает затяжку, по-прежнему сжимая сигарету между зубов. Его руки складываются вместе, словно он собирается молиться. — А что насчёт попадания в цель? Петров выгибает одну бровь. Рома закрывает глаза, отвечая: — Это было бы к стати. Он умолкает, пока Антон собирается с духом. Всё же спорить с ним о том, что он вполне мог бы сойти за пастыря и пройти их службу, было не лучшей идеей. Если он уже практически трусит от этого задания, так что будет с другими? Другие он пробовать и не собирался, но боялся даже представить, чему их учат ещё. Он сжимает в руках нож покрепче и смотрит на зелёное яблоко на тёмной макушке. Оля, прикрыв глаза ладонями, смотрит сквозь щели между пальцев. Они, должно быть, просто сошли с ума? Парень выдыхает, прикрыв глаза. В конце концов, ничего страшного произойти и не может, верно? Он прицеливается и в следующую секунду нож со свистом разрезает воздух, отправляясь в цель. Пятифан стоит неподвижно, подобно статуе. Сигарета в его зубах почти истлела. Острие ножа врезается в яблоко и оно летит на землю, разбиваясь на две части. Девочка вскрикивает, а Антон с ужасом и каким-то восторгом смотрит на пастыря. Тот открывает глаза и смотрит в сторону мишени, пока пепел летит за ней следом. — Не зря носишь очки. Рома улыбается ему, выкидывая окурок и поднимая нож с земли. Петров, точно подтверждая его слова, поправляет свои линзы на носу. — Всё-таки заниматься подобными вещами это не моё. Блондин неловко улыбается, потирая шею. Пятифан пуляет нож в ближайшие доски и подходит ближе. — Сдаёшься тоже рано. Он усмехается ему в лицо и слегка пихает в плечо, как будто играючи. Антон хмурится и хочет пихнуть в ответ, но парень уворачивается и из-за этого блондин чуть не летит носом в землю. Рома ловит его за руку, дергая назад на себя. — Реакция - неотъемлемая часть на поле боя. Если будешь черепахой, то тебя быстро убьют. На его губах продолжает играть довольно издевательская улыбка и Петров чувствует, как это будит какой-то задор в нем. Пусть это и глупо, даже больше похоже на ребячество, но он решает поиграть в эти охотничьи игры. Оля, поглаживая Жульку, которая сидит рядом, продолжает смотреть на то, что разворачивается в их саду. Это было довольно забавно и порой девочка смеялась над очередной неудачей её брата, пока тот всеми силами старался обойти Рому. В очередной раз, когда на выпад Пятифана он решает блокировать удар, то пастырь неожиданно уходит в бок и быстро оказывается сзади, схватив того за шею. Не сильно конечно, но достаточно для того, чтобы припугнуть. Когда Антон тяжко вздыхает, приговаривая о том, что всё же ему лучше отступить, брюнет его отпускает и тогда Петров ударяет, пусть не сильно, но этого хватило, чтобы Рома начал падать назад. Не успев обрадоваться тому, что у него получилось обхитрить брюнета, он летит следом, ведь тот предательски тянет его за собой. Блондин падает, но вовремя упирается руками по обе стороны от головы Пятифана и резко выпрямляется, когда понимает, что буквально на нём сидит. Брюнет, слегка сощурившись, приподнимается на локтях. — Глаз вырезать не удалось, так решил на лопатки меня уронить. Он пробегается взглядом по фигуре напротив. — И раздавить для большего эффекта? Антон чувствует, как резко начинают гореть его щеки. Опомнившись, он быстро встаёт и помогает встать Роме под громкий смех своей сестры. Она бежит к ним, утирая слёзы, и пытается что-то сказать: — Это очень смешно! Особенно, когда ты... А потом он... Оля хватается за живот, не в силах перестать смеяться. Рома улыбается и украдкой смотрит на довольно красного Антона. Хмыкает, решив, что лучше всего сейчас будет промолчать. Однако, его внешний вид и явное смущение интересуют всё больше. Отряхнувшись от пыли и прилипшей травы, Пятифан вдруг говорит: — Ладно, признаю. Так на меня ещё не прыгали. Удивляешь. Брюнет тоже начинает смеяться, не выдержав растерянного вида Петрова. Тот фыркает и машет в их сторону рукой, но потом всё же улыбается сам и поправляет съехавшие на кончик носа очки. — Обещаю больше так не делать. — Буду надеяться. Антону начинает нравится наблюдать за задумчивым Ромой. Он часто может подолгу сидеть и смотреть в одну точку, иногда хмуриться, при этом раскуривая свои сигареты. Петров старается не мешать ему, словно боится нарушить его личное пространство, потревожить и, может даже, разозлить. Вот и сейчас Пятифан сидит напротив него, смотрит прямо перед собой, раскручивая в руках зажигалку. Парню кажется, что в такие моменты брюнет перед ним – настоящий, какой есть. Не скрывается за маской безразличия, не одаривает холодным взглядом и не пытается тебя всячески оттолкнуть, пока ты стараешься подобраться ближе. Антон вновь рисует. Это относительно расслабляет и заставляет ни о чем не думать, лишь сосредоточиться на своём деле. Петров вновь выводит силуэт задумчивого пастыря на своём листе. В этот раз получается куда лучше, ведь он сидит прямо перед ним и эмоции получаются более живыми, настоящими. Увлекшись, он не сразу замечает, что тот за ним наблюдает. — Значит художник? Рома нарушает тишину. Антон поднимает взгляд и его рука замирает. Вид такой, как будто его поймали на чем-то постыдном. — Это довольно громкое звание. Просто рисую иногда, когда есть желание. Он переводит взгляд назад к бумаге и продолжает легко наносить свои штрихи. Пятифан встаёт со своего места и усаживается рядом, цепляясь взглядом за то, что получается. Различает там свой силуэт. — Мама говорила, что у меня глаза художника. Вечно всё приукрашиваю. Говоря это, Антон вздыхает. Тень лёгкой грусти падает на его лицо. — Приукрашиваешь? — Вижу что-то прекрасное там, где этого нет. Он украдкой смотрит на Рому, который неожиданно хмурится и тоже переводит взгляд на него. — И что же такого прекрасного ты нашёл здесь? Петров знает о чём он, но ответ находит не сразу. Отворачивается, более крепко сжав карандаш в руке, и сам задумывается. Смотрит на нарисованный образ перед собой и наконец совершенно спокойно отвечает: — Мне нравится, как ты выглядишь. Брюнет молчит. Молчит довольно долго, наблюдая за тем, как тот продолжает рисовать. Слова удивляют довольно сильно и он задумывается о том, насколько они правдивы и искренни. Антон не похож на того человека, который может врать или, что ещё хуже, подлизываться ради какой-то выгоды для себя. Но Пятифан везде ищет подвох. Дурная привычка с детства. — Странно слышать. Мне всегда твердили, что я ущербный. — Ты ведь не верил в это? Они встречаются взглядами. Петров смотрит как-то по доброму, мягко и даже с сочувствием. Рома же смотрит привычным колким и чужим взглядом. — Я просто смирился. Он отворачивается и теперь блондин рассматривает его профиль. Нет, он вовсе не ущербный. Как вообще можно сказать такое человеку? Разве он виноват в том, что лишился глаза? Антон никогда не обращал особого внимания на его шрам и эту белую пелену, которой был окутан зрачок. Он смотрит всегда прямо, словно этого и не существует вовсе, а если всё же взгляд неожиданно и цепляется, то он не находит в этом чего-то отталкивающего. Парень разворачивает лист к брюнету. — Мне нравится твоя задумчивость. Эта некая загадочность. Выглядит довольно привлекательно. Антон тут же прикусывает язык. Обдумывает то, что сказал и снова чувствует, как лёгкая паника просыпается внутри. Говорить этого явно не стоило, но эти слова неожиданно заинтересовывают самого Рому. — Привлекательно значит? Он склоняет голову набок. — Я имею ввиду, что все те люди, которые смотрели лишь на твой шрам, не замечали остального. Пятифан улыбается попыткам блондина объясниться. Но его слова заставляют задуматься о том, что он, возможно, прав. Почему люди всегда замечают лишь плохое? Сейчас это даже мало волнует, ведь всё, что интересует по настоящему, это сидящий перед ним Антон, пытающийся снова скрыть своё смущение от своих же слов. Что это? Странное чувство внутри. Оно разливается теплом по сердцу, обволакивает его, заставляет биться чаще. Рома смотрит на парня и понимает, что это чувство ничто иное, как возможная симпатия. Интерес. Это чертово любопытство узнать. И даже попробовать. Петров убирает всё в сторону и разворачивается к Пятифану ровно в тот момент, когда он оказывается непозволительно близко. — Что во мне заметил ты? Антон не понимает зачем брюнет так близко наклоняется к нему, заставляя замереть на месте. Должно быть, ему просто нравится ставить его в неудобное положение, но Петров соврет, если скажет, что ему самому это вовсе не нравится. Он смотрит в глаза напротив. — Я знаю, что тебе не всё равно. Хоть ты и стараешься показать обратное. Петров отвечает спокойно. Не отстраняется назад, а продолжает сидеть на месте, пока Пятифан внимательно следит за его реакцией. — Я видел, что ты можешь быть другим. Искренним, по настоящему. А всё это – холодность, равнодушие и твой через чур колкий взгляд просто напускное. Антон уверен в своих словах. Ведь когда Рома улыбается ему, когда смотрит украдкой, когда смеётся рядом с ним или даже просто молча сидит, он видит, что все эти маски падают. Парень открывается, хоть и по чуть-чуть, но делает это. Петров бы очень хотел помочь ему, помочь снова стать прежним собой, если такой Пятифан вообще существует или существовал когда-то. А он есть, где-то там глубоко внутри. Ему просто легче не подпускать к себе, закрыться и сидеть затворником, отшельником, каким его сделала сама судьба. Но вот рядом с Антоном он вдруг становится другим и ему хочется таким быть. Наконец начать чувствовать тот самый забытый покой. Блондин дарит ему именно это. — Я был создан, чтобы вечно сражаться за всех вас. Другим быть нельзя. Пастырь немного отодвигается от него и Антон боится, что вновь теряет его, теряет эту нить, что внезапно соединила их. — Но кто сражается за тебя? Он спрашивает это тихо, как будто боится, что их могут подслушать. — Я сам. Иного не дано. Петрову жаль. Жаль, что тот, кто вечно гнался вперёд, неожиданно для самого себя попал в тупик. Запутался, заблудился и больше не искал попыток выбраться. Его сделали таким, заставили чувствовать себя ненужным, но Антон вдруг понимает, что готов доказать обратное. Доказать и показать, что в их мире ещё есть сострадание и настоящее добро. Есть искренность. В конце концов, есть место даже для такого чувства, как любовь. Парень кладёт свою голову ему на плечо и Пятифан замирает. Петров прикрывает глаза. — Знаешь, мне в детстве говорили, что нужно найти свой свет. Я понятия не имел, что это и зачем он нужен, пока не родилась Оля. Она единственное, что у меня осталось. Но вот теперь я боюсь, что и она может погаснуть. Рома склоняет свою голову, касаясь щекой светлой макушки. — У неё есть ты. Вы дополняете друг друга и не дадите вашему свету погаснуть. Блондин молчит какое-то время, обдумывая эти слова. — Как и твоему. Наконец говорит он. — Мой уже погас. Стоит Пятифану ответить, как Антон поднимает голову, чем заставляет брюнета снова посмотреть на него. — Какой же ты глупый, пастырь. С этими словами он подаётся вперёд и касается своими губами его. Побоявшись, что спугнет, тут же отстраняется, но Рома берёт его за ворот и тянет назад, поддаваясь этому чувству, которое подобно наваждению. Такому мимолетному, но искреннему, манящему. Пятифан скользит руками вверх, поддевая аккуратно за края его очки и кладёт куда-то в сторону. Он тут же становится мутным пятном для Антона, но он и не даёт его рассматривать, целуя снова, уже с заметным напором, жадно, как в первый и последний раз. Блондин шумно выдыхает в его губы, чувствуя, как начинает кружится голова. Рома тянет его ещё ближе, хотя казалось, что ближе уже некуда. Оба теряются. В себе, в чувствах, в ощущениях и в этом поцелуе. Влажный язык бежит по губам, заставляет их приоткрыть чуть шире. Скользит внутрь, исследуя, дразня. Рука пастыря смыкается на его шее. Прикосновение вызывает волну мурашек. Он чуть сжимает её, отстраняясь и смотрит из под полуоткрытых ресниц. — На грех наводишь. Брюнет произносит это с усмешкой, поддразнивая. Антон открывает глаза и хватает его за руку, пока сердце бешено колотится в груди. — Мы не в церкви. — Это было бы увлекательно. Рука скользит ниже и он толкает блондина в грудь, отчего тот валится на кровать. — Знаешь, Антон. Я впервые поверю в то, что ваш свет и правда существует. Однако, если ничего не выйдет, то в этот раз обжечься будет даже приятнее. Пятифан встаёт, упираясь одним коленом в кровать и берет в руки очки, одевая их на кончик носа лежащего перед ним Петрова. Его взору тут же открывается лицо Ромы. Антон выпрямляется, садясь на кровати, когда брюнет собирается уйти. Снова. — Этот свет, который ты ищешь, находится в действиях, которых ты избегаешь. — Например? Пастырь оборачивается через плечо. — Довериться. Брюнет ничего не отвечает, в последний раз смотрит на Антона и исчезает в коридоре, а затем и в последних вечерних лучах солнца.

×××

Мир с уходом вампиров практически не изменился. Всё те же лица, снова излучающие тоску и уныние. Люди вновь теряют интерес к жизни? Скорее, его особо никогда и не было. Горожане всё меньше ходят на службы и, в целом, всё больше отдаляются от самого Господа и церкви. Зачем он нужен, если опасности больше нет? В пастырях нет нужды, они могут теперь уйти на покой, ведь твари наконец-то уничтожены. Народ позволяет себе проявлять наглость, говорить, что теперь они не нуждаются в богах и прочих молитвенных спасениях. Пятифан всегда знал, что они не благодарны. Всё это напускное, выдуманное. Иллюзия их добродушия, сплоченности в страшный час. Вот только они ещё не знают, что церковь – это, своего рода, тоже иллюзия. Иллюзия той самой безопасности. Рома не думает об этом, позволяя себе забыться. Просто расслабиться, уйти на долгожданный покой, где никто не тревожит. Рома позволяет себе чувствовать. В голове часто всплывает воспоминание о том вечере, о поцелуе, о таком неприлично открытом перед ним Антоне. Его помутневшие глаза, мягкие губы, лёгкая растерянность. Всё это так влечёт, манит и Пятифан готов окунуться в это с головой, остаться там, на дне этих чувств и, возможно, даже сгореть. Он понимает, что впервые за долгое время хочет найти тот самый свет. Свет в голубых глазах. Свет в парне, который поцелован самим солнцем. И всему этому суждено сбыться, но вот грозный вид преподобного, которого он изредка встречает на улицах, заставляет усомниться в этом покое и наводит на тревожные мысли. Святой Отец явно был недоволен тем, что их народ неожиданно отвернулся, позабыл о том, кто всё это время сохранял им жизни. Мужчина хмурится, когда на службы приходит всё меньше людей, когда их вера угасает на глазах. Но больше всего его злит то, что его собственная власть ускользает из рук, как песок, сквозь пальцы. Они больше не ищут в нём утешения, не ищут надежды и не уповают на его благосклонность, на то, что он приближенный к Богу. Точно они позабыли всё то, что происходило последние года. — Мы теряем их. Он нервно стучит пальцами по поверхности стола. — В каком смысле? Катерина, сидящая напротив, удивлённо вскидывает брови. — Как ты не видишь? Наши люди отворачиваются от нас! Мы теряем былое уважение. Они больше не хотят верить. Преподобный Михаил стучит кулаком по столу, отчего девушка вздрагивает. Она сидит молча какое-то время, перебирая пальцами волосы и затем улыбается, хищно, словно задумала какую-то пакость. Отец, поняв её мысли, улыбается ей в ответ. — Пора прибегнуть к методу убеждения. Они ещё поймут свою ошибку, когда вновь почувствуют страх на кончике своих скверных языков. Катерина хихикает. Мужчина поднимается и они вместе идут в заброшенное крыло церкви. Им давно никто не пользуется и оттого здесь абсолютно нет людей. Лишь старость, пыль и паутина, висящая в каждом углу. Отец и дочь шагают по узкому длинному коридору, упираясь в небольшую дверцу, ведущую в подвал. Спускаясь по лестнице, они чувствуют, как в нос ударяет запах сырости и гнили. Запах смерти. Внизу темно и Святой Отец, прихватив с собой свечу, зажигает её. Вновь пустой длинный коридор. Откуда-то тянет холодом и девушку пробирает дрожь во всём теле. Отец же кажется более стойким, серьёзным, пока она начинает чувствовать лёгкое волнение и страх, притаившийся внутри. Впереди в свете огня маячат большие двери, запертые на несколько засовов и один мощный замок. В центре висит черный крест. Достав ключ, который мужчина всё это время носит под белым одеянием, он вставляет его в скважину и отпирает. Затем убирает засовы и толкает двери, которые подаются вперёд, нарушая мертвенную тишину громким скрипом. До ушей доносится чьё-то рычание. Катя замирает на входе и обнимает себя за плечи. — Сколько их? — Достаточно. Мужчина отвечает строго, даже злобно. Он исчезает впереди и девушка спешит нагнать его. Зажигая на ходу свечи, они доходят до конца и разворачиваются. Взору открываются темницы, в которых сидит кто-то пострашнее, чем просто заключённый. Твари. Вампиры. Дети тьмы. Катя смотрит на страшные морды и чувствует, как её сердце готово выпрыгнуть из груди. Она и сама готова пуститься бежать, подальше отсюда, чтобы забыть это, как кошмарный сон. — Когда ты говорил об этом, я и не думала, что это правда. Отец, это может быть опасно. Девушка смотрит на преподобного, но встречается с холодным, полным решимости взглядом. Мужчина подходит к первой из темниц и к нему бросается тварь, но тут же ударяется о решётку, покрытую серебром. Она скулит, обжигаясь и прячется в темноте. — Нам нужен дьявол. А если дьявола нет, мы создаём его сами. Он дёргает за рычаг в стене и несколько решеток открываются, выпуская наружу тьму, которую всё это время так было трудно сдержать. Преподобный смеётся, пока твари выбегают наружу и исчезают в сумраке ночи. Люди спят, не ощущая беды и скорой смерти, которая оказывается на воле, они видят спокойные сны. Но стоит лишь зловещему рёву прокатиться по их городу, как они в ужасе распахивают глаза. Страшные монстры начинают охоту. Выбивая стекла и сшибая с петель двери, они врываются в дома, где их жертвы, застыв в ужасе, погибают от острых когтей, не успев выбраться из постелей. Начинается паника. Многие бегут наружу, ищут укрытие и зовут на помощь, пока вампиры вкушают их кровь. Дети, потерявшиеся в толпе, кричат от ужаса и плачут, задыхаясь в собственных слезах. Сильные руки хватают их и уносят во мрак. Уносят далеко, где нет места жизни, лишь сама смерть. Антон не успевает схватить Олю, когда в их дом врывается нечто и, царапая пол когтями, с громким рыком вырывает девчушку из теплой кровати. Она кричит, извиваясь, и старается дотянуться до брата, который в ужасе смотрит на неё. — Тоша, помоги мне, пожалуйста! Её крик вонзается в уши, пробирает до самых костей. Парень бросается за тварью, но та откидывает его назад, скалясь и рыча. Они исчезают за пределами дома и блондин, поднимаясь, бежит следом. Но уже было поздно. Оли нигде не было видно. Антон со всех ног кидается в общую суматоху, в надежде найти сестру, помочь ей, уберечь от этого кошмара. Навстречу ему бегут такие же испуганные люди, хватают его за руки и плачут, пытаясь о чём-то попросить. Но Петров вырывается, продолжает бежать вперёд, видя как чудовища рвут людей и утаскивают их куда-то за пределы стены. Рома выходит на улицу, когда слышит шум снаружи. Сердце пропускает один удар, стоит ему увидеть то, что там творится. Хаос, паника, гибель. Остальные пастыри тоже появляются и Пятифан старается разглядеть среди них самого преподобного, но его нет. — Рома! Чей-то голос зовёт его и он различает в толпе светлую макушку. Блондин выглядит напуганным, растерянным и бросается к нему, хватая за руки, и смотрит широко раскрыв глаза. — Они забрали Олю. Его голос дрожит, дыхание было рваным, судорожным. Пятифан сжимает челюсть и переводит взгляд на церковь, которая была похожа на молчаливую крепость, а теперь лишь стояла и словно насмехалась над ними. — Гореть тебе в аду, преподобный.