Последний дом

      Мир Кэйи переворачивается с ног на голову в прямом смысле. Он наступает на ловушку и взлетает вверх, зависая вниз головой. Верёвка стягивает лодыжку, жжётся, боль пронзает сустав. Барахтаться бесполезно — только сильнее затянет узел, а там и вывих недалеко. Лучше дотянуться до складного ножа в сумке.       Ах да. Сумка валяется на земле, соскользнув с плеча.       Кэйа смеётся. Восхитительное начало дня. Планировал к вечеру добраться до Монда, а застрял в лесу, неизвестно где, в чужих силках. Повезёт, если они принадлежат какому-нибудь параноидальному выживальщику, а не рейдеру.       Кровь приливает к голове, его подташнивает, шея болит. Кажется, череп лопнет, как шар, переполненный водой, если ткнуть в него иголкой. Сквозь шум в ушах он слышит шаги. Кто-то идет к нему уверенной поступью: шуршит травой, ломает ветки. Кэйа видит мужчину с ружьем. Незнакомец направляет дуло в лицо. Дергает затвор.       Щёлк-щёлк.       — Эй, нет! — Кэйа дёргается, машет руками. — Я человек! Я не заражённый!       Мужчина замирает. Он опускает дуло, приглядывается, его рыжие брови сходятся на переносице.       Кэйа воспринимает это как шанс спастись. Не так ведут себя рейдеры. Они долго не думают.       — Меня никто не кусал, вот, смотри! — задирает рукава, показывает шею. Хоть член бы ему показал, чтобы доказать свою чистоту. Это озвучивать он не будет. — Я шёл в Монд из Ли Юэ. Слышал, что там безопасно. Я просто путешественник.       — Как прошёл через перевал?       Он хватает сумку с земли и выворачивает содержимое. Пистолет, нож, карта, чистые трусы летят в траву. Обидно, испачкаются же. Кэйа поджимает губы, но его пожитки выглядят безобидными в реалиях их мира.       — Через скалы. Обошел блокпост по горам, а там вниз. Повезло упасть в глубокое озеро и ничего не сломать, — очень-очень честно отвечает Кэйа и строит ему глазки. Глаз. Второй закрыт повязкой.       — Там всюду зараженные, — в голосе скользит сомнение.       — А я невкусный.       Кэйа ноет, видя, что его убеждения не работают, и начинает раздеваться. Наверняка сейчас выглядит как чёрт — вымотанный, грязный, в синяках, но ему плевать. Он хочет жить.       — Не спеши, — тормозит его мужчина. — Не шевелись.       Угрожая ружьём, он подходит ближе, достаёт сканер и приставляет к шее Кэйи.       Пилик. Экран загорается зелёным, показывая отсутствие кордицепса. Они оба выдыхают.       Верёвку перерезают. Кэйа падает, но успевает сгруппироваться: упирается ладонями в землю, мягко перекатывается на спину и садится. Голова кружится, горит огнём, он хлопает себя по щекам и сглатывает подступающую тошноту. В пустом желудке лишь кислота, обжигающая горло.       — Большая дорога на севере, — говорит мужчина. — Выйдешь к ней и прямо, не сворачивая, до Монда. Увидишь огромные ворота. Если свернёшь к ущелью — разворачивайся, там могут быть заражённые. В разрушенную деревню по пути не заходи.       Кэйа слушает, но не слышит. Кивает, но не понимает. Пальцы медленно, как во сне, собирают вещи в сумку. Когда он встаёт, нога, перетянутая верёвкой, тут же подкашивается, и он падает на руки. Мир вспыхивает белым шумом. Звуки становятся глухими, словно он нырнул под воду.       Кэйа слышит тихое «чёрт» и чувствует, как его дёргают за руку, рывком ставят на ноги. Воздух снова наполняется пением птиц, шорохами листвы. Он жадно дышит, вынырнув в реальность.       — Прости, давно ничего не ел, — улыбается, вцепившись пальцами в плечо незнакомца. — Если ты местный, не проводишь? Один, боюсь, на дороге и останусь.       Мужчина морщится. Идея ему не нравится. Он живёт в лесу, подальше от людей, и если поможет ему, Кэйе, то другие тоже захотят прийти и вторгнуться в его жилище.       Кэйа клянётся, что никому ничего не скажет. Клянётся, что оклемается и уйдёт.       Ему хочется в город, помыться в горячей воде, лечь на мягкую кровать, вытянуться в полный рост и заснуть без общества муравьёв. Какая-то там лачуга без удобств его не привлекала.       Слова о лачуге он запихивает обратно в глотку и прикусывает язык. Перед ним, ограждённый забором и колючей проволокой, стоит особняк с собственным виноградником.       Мужчина вводит код. Пилик. Ворота сдвигаются ровно настолько, чтобы пройти одному человеку. Протискиваясь, Кэйа слышит низкий электрический гул — забор под напряжением.       Ещё больше поражает то, что он принял за виноградники. Виноград здесь правда рос, но на соседних от него рядах красовались зреющие помидоры, огурцы, а чуть дальше наверняка есть и другие овощи.       Перед домом засохшие клумбы, кустарник, который когда-то аккуратно подстригал садовник. Внутри же пахнет чистотой. Кэйа не помнит, когда в последний раз видел пол, сверкающий лаком, мебель без пыли, чистые ковры и целые окна. Единственный источник грязи в доме — он сам.       Ему настолько чуждо здесь находиться, что хочется попросить вынести еду во двор.       Незнакомец провожает его на второй этаж, открывает дверь в, чёрт возьми, ванную! У Кэйи округляется и слезится от восторга глаз. Он смотрит на лейку душа, на мужчину, снова на лейку. Заикается:       — М-можно? — не верит, что его просто так пускают. — Правда? Можно?       Мужчина, отчего-то краснея, кивает и поторапливает:       — Я принесу чистую одежду и обувь. У тебя сорок третий?       Кэйа уже ступает на кафель, стягивает с себя порванные ботинки и кивает. Сорок третий. Вот так джекпот! Как только дверь закрывается, остальная одежда летит на пол. Он весь чешется, включает воду и дёргается.       Крик: «Она горячая!» — разносится на весь дом.       Грязь стекает с тела, вымывается из-под ногтей, забивается в слив. Ему разрешают воспользоваться одноразовой бритвой, которая приходит в негодность как только борода с лица исчезает. Но Кэйа, выжимая все способности лезвия, избавляется от волос в подмышках и в паху.       Запах шампуня дразнит рецепторы, желудок обманывается. Кажется, что это что-то съедобное, но Кэйа сдерживается и размазывает пену по телу, используя вместо геля. Кожа поёт благодарную оду. Её скрип, чистый, свежий, кажется почти неземным.       Он всё же слизывает с губ зубную пасту. Глотает. Замирает.       По щекам текут слёзы. Вода тут же подхватывает их и смывает.       Кто бы мог подумать, что выживший во время апокалипсиса мужчина может расклеиться под душем, как китайский ботинок.       Стук в дверь. Хозяин дома интересуется, всё ли в порядке. Кэйа, шмыгая носом, просит ещё пять минуточек под горячей водой. Дробь падающих капель бьёт по воспалённым нервам и уносит с собой в водосток кошмары последних дней.       Ему разрешают задержаться. Больше не трогают.       Он плачет, теряя счёт времени.       Кэйа выходит из душа в белой выглаженной рубашке и чёрных брюках. Совсем неудобно для путешествий по диким землям — белый цвет заметен даже в темноте. Всё равно что подсветить себя фонариком и позвать рейдеров. Но пока он в укрытии, можно расслабиться и ни о чём не беспокоиться.       Ни о чём, правда ведь? Этот красноволосый мужчина — не каннибал же какой-нибудь?       Главный зал особняка немного уступает размером школьному спортзалу. В левом от лестницы крыле стоит обеденный стол. Хозяин дома похлопотал — разложил салфетки, тарелки и вилки, как в дорогом ресторане. Пахнет мясом со специями, и Кэйа готов взлететь, как кот из мультсериала, летящий на запах еды.       Он приземляется на стул с одного края стола. Незнакомец молча накладывает рагу с овощами и птичьей ножкой, вскрывает бутылку вина. Самую настоящую бутылку вина. И садится с другого края.       Боже, спасибо за столь чудесный подарок!       Первый кусочек картофеля в соусе попадает в рот, и Кэйа стонет:       — О боже. Я сейчас язык себе откушу. Это восхитительно, м-м-м.       Он не может перестать жевать и мычать от удовольствия. Незнакомец поджимает губы, но похвала вполне заслуженная. Еда — не сухая пайка, не подгнившие овощи, не тухлое мясо, а настоящая. С солью, специями, с глубоким вкусом, который раскрывается с каждым кусочком.       Мужчина ест молча. Держит пистолет рядом с ножом, но это почти не тревожит.       Кэйа оставляет пустую тарелку, пресекая желание вылизать её. Отказывается от добавки. Съел бы ещё, с радостью, но не хочет наглеть.       Тишина опускается на плечи материнской рукой, подталкивает к выходу. Кэйа помнит, что обещал уйти. В груди плещется благодарность, глаз щиплет, но он встаёт из-за стола.       — Ну, спасибо большое за помощь. Мне уже пора, так что…       Слова вдруг застревают в горле, кажутся лишними.       Он идёт к выходу, думая, как бы попросить рубашку другого цвета. Чёрную, например. Что-то из того, что носит хозяин дома. Но взгляд цепляется за книги на полке.       — Это что? — он меняет направление.       Мужчина тут же срывается за ним в полукруглую комнату.       — Не трогай там ничего! Это просто книги. Они мне важны.       Кэйа уже пробегается взглядом по корешкам, широко улыбается:       — Ты читаешь Альбера Камю! Ну надо же.       Он демонстративно листает книгу, проводя пальцем по подчеркнутым строчкам. Мужчина делает резкий шаг вперёд, протягивает руку, но Кэйа легко уворачивается, точно пушинка.       — «Мы должны вообразить Сизифа счастливым», — вслух цитирует он и вскидывает бровь. — Тебе нравится идея бессмысленного труда? Или ты просто коллекционируешь умные книжки?       Мужчина замирает. Глаза чуть сощурены.       — Мне нравится идея делать выбор, даже если он ничего не меняет, — отвечает он.       Кэйа бросает взгляд поверх страниц.       — Ого. Звучит так, будто ты действительно в это веришь.       — Потому что так и есть.       Кэйа переваривает ответ, а погодя усмехается:       — То есть, даже зная, что судьба неизменна, ты бы всё равно пытался бороться с ней? Не кажется бессмысленным?       В голосе скользит лёгкая насмешка, но взгляд цепляется за лицо собеседника, изучает.       Мужчина не реагирует на поддразнивание — только складывает руки на груди.       — А ты думаешь, что управляешь своей судьбой?       — Думаю, что ничто, даже высшие силы, не должны диктовать мне, как жить.       — Судьба — это то, что мы делаем. Но её нельзя контролировать.       — Всё можно контролировать, если правильно расставить фигуры.       Мужчина смотрит на него дольше, чем заложено в рамках приличия, глаза загораются интересом. От этого внутри что-то трещит, по коже бегут мурашки. Голос незнакомца опускается на тон ниже и обволакивает мягкостью:       — Значит то, что мы встретились, ты тоже проконтролировал?       Кэйа смеётся, запрокинув голову, захлопывает книгу, но не спешит возвращать её.       — А ты хочешь назвать нашу встречу судьбоносной?       Ресницы мужчины трепещут, но он не отводит взгляд.       — Я лишь сделал уже предначертанный выбор. Но сделал. А это важно.       Кэйа наклоняет голову, уголки губ дрожат в едва заметной усмешке. Спор уже не кажется важным, теряет значение. Что-то изменилось в воздухе. Появилось тёплое, оседающее на коже, сладкое на языке — предвкушение.       Давно он такого не чувствовал.       И если память не изменяет, если в мире всё ещё работают старые правила, он делает шаг ближе, отдает книгу, и когда пальцы касаются пальцев в якобы случайном жесте, смотрит в глаза цвета граната и видит в них тот же интерес.       — Ну раз судьба дала нам такой шанс, — шепчет он, — не хочешь ли им воспользоваться?       Мужчина едва заметно усмехается с оттенком горечи в уголках губ. Он сдаётся быстро. В этом мире долго не думают: да или нет.       Они целуются осторожно, пробуя, изучая. Внутренний гей-радар сработал безошибочно — Кэйа обнимает за плечи и жмётся ближе. В глазах вновь влажно, дыхание прерывистое. Мужчина перед ним тоже посыпался, держится за него дрожащими пальцами.       — Как тебя хоть зовут?       — Дилюк.       — Кэйа. Вот что, Дилюк, — он гладит пальцами его щетинистую щёку. — Ты умный, красивый и вкусно готовишь. И если ты не против, мы можем переспать, а завтра я уйду, как и обещал, м?       Дилюк ожидаемо краснеет, но кивает и сам тянется к его губам, такой же голодный по чужому теплу. Кэйа его прекрасно понимает и не осуждает. Встреться они лет пять назад, и пришлось бы начать с лёгкого флирта. Потом свидание. Одно, второе. Они обменялись бы номерами, и если бы подошли друг другу по сложной системе социальных ориентиров и норм, поцеловались бы.       Когда Дилюк выходит из ванной в одном полотенце, у Кэйи отвисает челюсть. Вновь он берёт свои слова назад — пять лет назад он бы завалил его в постель в первый же день, ну право, нельзя быть таким соблазнительным.       Хочется спросить, зачем тебе кубики пресса в зомбиапокалипсисе, но вместо этого Кэйа снимает полотенце, как обёртку с рождественского подарка, видит гейский член, и впервые за годы его рот наполняется слюной, а язык горит.       Блятство.       Он позорно сжимает ноги, отодвигается, уступая место на кровати. Дилюк ложится рядом и смотрит с ожиданием. Кэйа тоже не знает, с чего бы начать. Он забирается на него, седлает бёдра, склоняется, целует в губы. Дилюк тут же реагирует: оглаживает его спину, скользит ладонями вниз и сжимает зад.       Кэйа давится воздухом.       — У тебя уже было с мужчиной? — спрашивает он.       — Да. А у тебя?       — Да.       Они улыбаются. Безумные. Кэйа не хочет полностью доверять судьбе или обманываться, но он потирается о привставший член, целует с каждым разом горячее, покусывает губы, шею, рвано дышит от взаимных ласк. Дилюк зарывается пальцами в волосы. Он жадный, он выгибается, позволяет играться с сосками. Кэйа щиплет его живот, дразнит дыханием лобок.       — Эй, — вдруг простреливает мысль. Они встречаются взглядом, и Кэйа всерьёз заявляет: — Только не думай, что я трахаюсь со всеми за горячий душ.       — Я тоже не сплю со всеми, кого поймал в силки.       Они смеются. Настрой чуть сбивается, но Кэйа легко возвращается к изначальному плану и припадает губами к члену, пахнущему клубничным шампунем. Дилюк вскидывает бёдра, стонет. Кэйа лижет его широко, всасывает головку. Вкусно. Язык скользит вдоль ствола, провожает венки, затем обводит ребристый край и дразнит тонкую кожицу уздечки.       Приятно, да?       Дилюк блаженно хрипит и путается пальцами в его волосах. Он не давит, просто держится, лишь бы заземлиться. Кэйа же продолжает сосать: головка ритмично касается нёба, слюна взбивается и стекает по члену; под пальцами, ласкающими у основания, — мокро.       Дилюк на редкость вежлив, самый настоящий джентльмен, и это подкупает — он не пытается поиметь, а занимается сексом. В благодарность хочется одарить его нежностью.       Кэйа выцеловывает тазовую кость, массирует бёдра. Возвращается к жаждущей плоти — пальцы активнее мечутся вверх-вниз, губы вытягиваются, трутся о головку. Наградой служат стоны. Дилюк сгребает волосы в кулак, дрожит под ним, подмахивая тазом. Голове от натяжения у корней волшебно. Кэйа стонет в ответ, посылая вибрацию.       Ему жарко, дурно от мужского запаха, он увлекается процессом и вновь вбирает в рот. Дилюк хрипит, стонет, мечется на простынях. Под пальцами Кэйа чувствует дрожь — она ползёт вверх по стволу, хочет высвободиться, и он с удовольствием помогает, высасывает, втягивая щёки. Дилюк сопротивляется недолго — и вязкое тепло брызжет на язык.       Вот так, умничка.       Кэйа хвалит его, тянется вверх поцелуями и попадает в ловушку крепких объятий. Он не знает, что задумано судьбой, но отмечает, что ему снова везёт — Дилюк отвечает на ласку взаимностью.