Последний дом

      Кэйа выскакивает на улицу с пистолетом в руке и пустой сумкой, в которой болтается запасной магазин и бьёт по ноге на каждом шаге. Солнце тоже бьёт в глаза, противно жарит макушку.       — Стой! — кричит Дилюк. — Отдай пистолет!       Кэйа не оборачиваясь тыкает ему средний палец и ускоряет шаг. Дилюк догоняет и пытается схватить. Кэйа уворачивается, отступает, смотрит в глаза.       — Какого хера? Зачем ты так поступаешь? — спрашивает, дыша свирепым зверем, Дилюк.       — Зачем? О, Дилюк! — Кэйа вскидывает руки, но не целится. От раздражения голос дрожит. — Ты просишь экономить на воде, я экономлю, просишь читать днём, я не включаю вечером свет. Но не налить мне второй кофе — это уже слишком!       Дилюк вздыхает, как от удара под дых и закрывает лицо ладонями.       — Кэйа…       Но Кэйа взвинчен. Осматривается, облизывает пересохшие губы. Сердце разрывается и уже становится жалко эти щенячьи глаза напротив. С другой стороны, ранее брошенные в ссоре слова Дилюка до сих пор кусаются.       «У нас не бесконечный запас алкоголя».       «Положи на место. Не бери».       «Это на потом. Да сколько тебе нужно?»       — Ну что? — не выдерживает он и убирает челку с глаз.       Дилюк подозрительно долго смотрит на него.       — Глупо идти на смерть только потому что у тебя недостаток кофеина. К тому же, кофейной зависимости не бывает, это у тебя дофаминовая зави…       — Если ты продолжишь умничать, я тебя нахрен застрелю прямо здесь, — шипит он и тычет пальцем в асфальт.       Кэйа идет к воротам, дует губы. Слышит, как ругается Дилюк и уходит в дом. Уже через минуту догоняет с двумя ружьями. Одно закидывает на плечо, второе даёт в руки. Топает громче слона, но идет рядом, плечом к плечу, красный от злости.       В молчании они идут сквозь лес по тропе. Кэйе обидно до слез, и дело не только в кофе. Порой ему хочется вгрызться Дилюку в глотку, кинуть его, уйти в Монд, где можно заработать себе на жизнь, а не следовать, как в концлагере, жестким правилам и есть чуть ли не по талонам. Он умный, он работал в полиции и умеет стрелять. Вступит в силы самообороны или что-то вроде того, и будет попивать виски в баре хоть каждый день, а не только на выходных. Вина с винокурни ему, конечно, будет не хватать, как и этих угрюмых, вечно задумчивых глаз. И смущенных щек, краснеющих всякий раз от пошлых шуток. И дерзких, порой удачных попыток Дилюка выиграть словесную битву.       — Ты же просто манипулируешь мной, — вздыхает Дилюк, расчищая им дорогу. Ружьё у него наготове, чуть что, стрелять.       Кэйа усмехается:       — Да, манипулирую, — он прикладывает ладонь к груди, там сердце трепещет и ноет, хочет на ручки. — Я жертва во всей этой истории!       — Жертва? Ты?!       — Да, Люк! — Кэйа вскидывает голову и заявляет самым уверенным тоном: — Ты черствый, не романтичный. Ты не носишь мне завтрак в постель хотя бы раз в неделю, не устраиваешь свидания. Такое чувство, будто я один стараюсь ради нас!       Дилюк косится на него, как на идиота, сместив брови к переносице. Ну ладно, не он один. Но ему не хватает простого человеческого отношения между ними, людского. Он не хочет существовать по расчётам из книжки Дилюка, он хочет эмоций, страсти, жизни, в конце концов! Когда он путешествовал один, и то было интересней.       — Если ты еще не понял, то я не хочу доживать до старости в этом мире, без лекарств, врачей и санатория с массажными ваннами, — признаётся Кэйа, поглаживая приклад. — Я планировал пожить на всю и застрелиться в пятьдесят.       Дилюк проверяет окрестности, будто вовсе не заинтересован в беседе. Но он кивает, мол, слышу, замечая его взгляд, и отвечает с запозданием:       — А как же те, кому ты дорог? — себя он не называет. — Они согласны с тем, что ты застрелишься в пятьдесят?       — Честно, мне будет плевать, — фыркает Кэйа.       Как еще реагировать на такие вопросы?       Они подходят к холму, внизу расположился городок, Спрингвейл. Дилюк смотрит в оптику, толкает в плечо и показывает направление. Кэйа смотрит в прицел, наводится на улочку с магазинами и видит там парочку зараженных. Можно подумать, что они мертвы. Но стоит наступить где-то в городе на споры или издать громкий звук, как гриб даст сигнал, и они восстанут, чтобы покусать тебя.       Кэйа стонет, опуская ружьё. Ну что за проклятье этот апокалипсис?       — Как я уже говорил, я всё там обчистил задолго до тебя, — напоминает Дилюк. — Ты точно хочешь пойти?       Кэйа кивает. Да, он хочет всё проверить еще раз. Вдруг там его ждет завалявшийся под шкафом стик с кофе? О сливках он вовсе не мечтает.       — Тогда пошли.       Дилюк выходит на зигзагообразную тропу, и через лес они спускаются к первым домикам. Шиномонтаж, заправка, кафе на въезде. Каждый шаг — как по минному полю, в обход мицелия и давно высохших трупов.       Кэйа заворачивает к двери и сразу замечает, что здесь действительно всё вычищенно. Пустые полки, пуская кофемашина — ни зернышка не осталось. Холодильники воняют плесенью, аж тошнит, под ногами хрустит стекло.       За год, что они прожили вместе, Кэйа успел многое узнать о Дилюке. Его всегда восхищало, как быстро может реагировать человек в критических ситуациях: вывезти на винокурню все запасы еды и медикаментов, когда весь город эвакуировали солдаты; утащить технику и разобрать автомобили на запчасти, чтобы в случае чего провести ремонт; взломать дамбу и включить подачу электричества вместе с водой, чтобы комфортно существовать в условиях апокалипсиса. Что там, у Дилюка в подвале самый настоящий склад боеприпасов — этой коллекции позавидовали бы морские котики.       Теперь, как бы не хотелось признавать, Кэйа понял, что здесь действительно нечего ловить. Атмосфера угнетала, облезшая краска и тишина, давящая на уши, напоминала, что мир всё ещё находится на стадии «пиздеца», а ближайшее людское поселение находится в десятках милях отсюда, под защитой бетонных стен и колючей проволоки. И кто на самом деле знает, как бы эти люди его приняли?       — Пойдем дальше, — сдаваться всё равно не хочется, и Кэйа выходит из кафе.       — Дальше тут мясной маркет, овощной магазин, супермаркет, а там бутики, несколько аптек, — Дилюк знает местность на память. — Я говорил, что на всякий случай вынес всё? Даже детские смеси и подгузники.       — О, тебе пригодится в старости, — язвит Кэйа, но сам не знает, почему.       — Вообще, я потом выменивал их в Мондшадте на другие полезные вещи.       — На какие?       — Ну, я обменял у одной женщины пластинку «Металлики» на прокладки.       Теперь Кэйа косится на него, как на идиота, но вместо осуждения на лице расцветает усмешка. Значит, Дилюк всё-таки имеет свои слабости? И не такой уж он и святой.       — У прокладок, между прочим, много полезных применений, допустим, для остановки крови! — заявляет Кэйа.       Раздаётся фырчание.       — Надо было обменять что-то на кляп, да кто ж знал.       Они, подкалывая друг друга, заходят в еще одно кафе и ресторан. Кэйа ползает на коленях и светит фонариком под тумбы. Бинго! Он находит несколько пыльных стиков. Срок годности, конечно, истёк, но поверьте, кофе от этого не становится хуже, если его заваривать в кипятке.       Вскоре сумка с уловом тяжелеет: жвачка, сахар, твердый, как камень, мармелад, который можно растопить в воде. Резинку для волос Кэйа затягивает сразу на хвосте, чтобы не потерять. Он улыбается, и Дилюк это замечает, ловит, улыбается сам, перестав хмуриться.       У супермаркета проснулись те двое зараженных. Дилюк взводит предохранитель, целится, стреляет.       БАХ!       Он попадает с первого раза в головы, называя это экономией на патронах, и поторапливает — шум мог привлечь других зараженных.       Кэйа заходит в когда-то крутящиеся двери, ныне лишенные стекол, трясет ящики над кассами, где когда-то лежали сигареты. Ему так не хватает дыма, огонька между пальцев и горечи на губах. С сожалением он лазает по полу, ищет, точно собака, чем бы поживиться. В глаз вдруг отсвечивает что-то блестящее. Он, щурясь, протягивает руку сквозь паутину, морщится от липкости, но достает прямоугольную коробку. И расплывается в усмешке, хихикая.       — Что там? — Дилюк подходит ближе, но замирает, увидев находку.       Кэйа с ликованием трясет трофеем.       — Даже срок годности еще не вышел! Ну ты представь? — он встает, голос разливается среди руин мурчащей мелодией. — Люк, почему ты мне это ни разу не показывал?       Дилюк краснеет моментально.       — Ну, я их тоже все обменял. За ненадобностью.       — Да кто ж знал, да?       Кэйа прижимается всем телом и гладит горячую шею, чувствует на ней мурашки кончиками пальцев.       — Тебе придётся выменять их обратно, — урчит он на ухо.       Дилюк резко вздыхает, забывая, как дышать, каменеет. Дразнить его — сплошное удовольствие, без которого Кэйа бы скучал. Да и злиться на него больше не получалось. Тело, напротив, трепещет, льнёт ближе, знает, на что способны эти накаченные руки.       — Кэй, это не…       — Если ты скажешь, что это не выгодно, я пристрелю тебя прямо здесь, — Кэйа кусает мочку и тянет. Языком перекатывает бархатную кожицу.       Дилюк тут же сжимает пальцами талию. От его лица пахнет порохом, потом и пылью. Вкусно.       — А еще я очень надеюсь, — продолжает шептать на ухо, — что у тебя есть смазка. И мне плевать, как много на подготовку уйдет воды. И еще я хочу вина.       — Кэй…       — Люк, я хочу наконец переспать с тобой нормально, и ты мне, черт возьми, в этом не откажешь!

***

      Домой они возвращаются с ощущением сакрального трепета в груди. Кэйа сдаёт оружие, в том числе и свой пистолет. Дилюк усмехается, в глазах читается издевка: «Ты правда собирался с этим идти на зомбаков?» Кэйа кривляется, копируя его улыбочку, и первым уходит в душ.       В груди щемит. Горячая вода течёт за счет котла в подвале, а вместе с ней приходит понимание, что зря он так давил на Дилюка. Этого угля хватило бы на два-три года, а дальше бы пошли дрова, если бы такой наглец, как он, не появился бы в жизни бывшего винодела. Да и трубы не вечны, дамбу давно никто не обслуживал, и вообще, много разных «а вдруг». Так что Кэйа спешит и находит баночку с маслом для волос — средство, которое предложил использовать Дилюк.       Когда он приходит в спальню, разнеженный и мягкий, на глаз попадается поднос с едой.       Сердце пропускает удар.       Дилюк занимает ванную, оставляя Кэйю наедине с сюрпризом. Вино, нарезанные фрукты, размороженное печенье и одинокая лилия в фарфоровой вазочке.       Этот дурак принял его жалобы слишком серьёзно.       Кэйа садится, нюхает цветок. Это пыльца щекочет переносицу, да-да! А глаза слезятся просто от света.       Он дожидается Дилюка, и они вместе приступают к трапезе посреди дня. Потому что захотели. Потому что у них есть фрукты и вино. Пьёт, в большинстве, Кэйа. Он же подносит виноград к губам, перекатывает на языке и дразнится, осмелев.       Дилюк наживку глотает. Всегда такой доверчивый в постели, тянется за поцелуем и получает в награду сок из расплющенной ягоды, которую Кэйа прокусил. Капля стекает по подбородку, Дилюк ее подхватывает, лижет кожу, ведёт кончиком языка по шее и накрывает кадык. Его рука, горячая, как чашка с чаем, накрывает пах, сдавливает еще мягкий член, и тот моментально твердеет. Потом забирается под полотенце, хватается за бедро и отводит в сторону. Пальцы изучающе кладутся между ягодиц и натыкаются на масляный след.       Дилюк дрожаще вздыхает.       Кэйа открывается для него, обнимает вокруг шеи и улыбается так лукаво-лукаво, довольный реакцией.       — Ну же, — подбадривает он, — продолжай.       Дилюк кажется ему пьяным. Он слушается, давит подушечкой на анус и легко вторгается внутрь. Кэйа на нём сжимается, сразу расслабляется и стонет, чувствуя поступательные движения.       Как же это охрененно. Кажется, он сто лет не занимался подобным. Палец входит как надо, так правильно и необходимо. Погружается в подготовленное нутро, давит равномерно на пульсирующие стенки. Кэйа весь трепещет, когда проникает второй, стонет громче и выгибается, сдавливает шею, тянет Дилюка на себя.       Они падают на постель, пустые бокалы падают следом и звенят друг о друга. Дышать тяжело, жарко, кожа горит. Дилюк целует обнаженное тело где достает, щекочет дыханием соски, сжимает губами и танцует языком по ним до одури великолепно.       Кэйа не хочет его останавливать, эта прелюдия лучше любого вина или сигареты, она слаще сахара, желаннее кофеина в крови. Дилюк ласкает с тем же аппетитом, должно быть, согласный с мыслями партнёра. Он переворачивает на живот, ставит на колени, и награждает концентрированным удовольствием, когда приставляет член в презервативе к отверстию.       — Ты такой жадный здесь. Дырочка так сжимается, просит, — урчит Дилюк, обводя ребристые края и оставляя смазку. — Кто ж знал, трахнул бы тебя раньше.       Кэйа держит зад поднятым и скулит из-за пустоты внутри.       — Кто ж знал, что ты умеешь в такие пошлости, Дилюк Рагнвиндр.       Пытка продлилась на несколько круговых движений головки, на пару ударов членом по ягодицам. Кэйа просит и дрожит. Дилюк раздвигает ладонями половинки и входит. Это до умопомрачения горячо и туго. Оба стонут. Кэйа хочет ещё, немедленно, ему приятно, он сам ведёт бедрами, насаживается, соскальзывает почти до конца и насаживается вновь. Дилюк перехватывает инициативу и проникает глубоко, кожа к коже, пахом в зад. Притирается, из-за чего член шевелится внутри, Кэйа это чувствует и захлебывается.       Дилюк наконец двигается, набирает пробный неспешный темп. От его активности стимулируется простата, наслаждение течёт по венам, взрывается маленькими вспышками в нервных окончаниях, оглушает так, что хочется просто пускать слюни в кровать. Вместо этого Кэйа зовёт по имени, скулит и сжимает пальцами одеяло, лишь бы удержаться на плаву, но всё равно тонет, дышит, пока Дилюк вторгается и накрывает наслаждением волна за волной.       Спастись невозможно.       Пальцы переплетаются. Поцелуи клеймят спину и плечи. Зубы оставляют укусы на загривке. Дилюк свирепеет, набирает скорость. Теперь он беспощадный. Теперь он берёт своё, и действительно трахает, подразнивая непристойными словами.       О, если бы только у них были соседи, они бы слышали, как звенит дом. Они бы жаловались и ругались, ведь Кэйа надрывал горло со всей силы. Даже когда его перевернули, когда губы накрыли губы в поцелуе, он все равно давился стонами. И когда сжимал волосы Дилюка, и когда царапал спину, пока в него вдалбливались неимоверно быстро и жестко. Он кричал и плакал, моля, чтобы это никогда не прекращалось.       Кто ж знал, что Дилюк так хорош.       Они оба кончили с разницей в несколько секунд, кажется, и рухнули на холодную постель, обливаясь потом.       Кэйа думает, что зря они не выбрались в город раньше. Их пальцы сплетены, глаза смотрят в слезящиеся глаза, повязка потерялась где-то в процессе. Так выглядит счастье в апокалипсисе, да?       — Кэй, — зовёт Дилюк, как только справился с дыханием. — Мне будет не всё равно, если ты застрелишься в пятьдесят.       Кэйа давится воздухом и притворяется, что это было возмущенным фырканьем.       — Ты думал, что я планировал всю жизнь прожить с тобой?       Дилюк хмурится. Но прежде чем атмосфера окончательно испортилась, Кэйа подносит его руку к губам и целует костяшки. А что сказать? Что он только и ждал подобного признания? Что на самом деле внутри всё пищит от восторга, словно ему предложение сделали?       — Знаешь, чтобы удержать меня здесь, придётся постараться, — тянет он издевательским тоном, не сдавая позиции. Ни за что не покажет своей слабости.       Дилюк почему-то давит улыбку и качает головой.       — Вообще-то, это ты… ай, ладно.       Он не договаривает, и Кэйе теперь интересно, что же имелось ввиду.       У них завязывается спор, Дилюк отказывается продолжать фразу, чем доводит до каления. В пачке еще восемь презервативов, так что мирятся они в тот же день. А утром Кэйю встречает поднос с завтраком и чашкой черного кофе. В постель. И лилию.       Значит, кое-кто всё-таки может быть романтичным.