Не история

Вьюга завывала с новой силой, словно разъяренный зверь, рвущийся в щели. Даже в этот не самый поздний час за окнами царила непроглядная, густая темень, поглощавшая все очертания. Девушка прошла на кухню, где бабушка возилась у печи. Воздух был густ и сладок от ароматов: на столе, покрытом вылинявшей клеенкой, дымилась румяная шарлотка с яблоками, соседствуя с тарелкой душистых пирожков, банкой малинового варенья и, для баланса, скромной, но наваристой картофельной похлебкой. —Бабуль, ну ты как всегда… — Кира покачала головой, но в уголках ее губ дрогнула теплая усмешка. — Армию можно кормить. —Ой, внучка, да ты вон совсем прозрачная стала! — заторопила Нина Петровна, звонко расставляя тарелки. — На селе силы нужны, энергия. Не ворчи, ешь лучше, пока горяченькое… Ее слова потонули в яростном порыве ветра,но тут их перебил новый звук — не природный. Глухой, настойчивый стук в дверь. Не просто шум ветра о ставень, а четкие, тяжелые удары костяшками пальцев. Баба Нина вздрогнула,словно от толчка, и ложка с глухим лязгом упала в раковину. Ее движение было резким, почти испуганным — она метнулась к выходу из кухни, но Кира оказалась проворнее. —Бабуль, куда ты?! Я открою, сиди! — девушка шагнула вперед, блокируя путь, и мягко, но твердо развернула старушку обратно. Бабушка на мгновение замерла, ее взгляд стал отсутствующим, затем она беззвучно кивнула и медленно, словно против воли, побрела к столу, беспокойно теребя краешек фартука. Кира подошла к двери. Сквозь запотевшее стекло просвечивала лишь смутная тень. Щелчок засова прозвучал оглушительно в тишине прихожей. Дверь, сдавленно скрипнув, отворилась, впустив порыв ледяного воздуха и колючих снежинок. На пороге, в рамке из черноты вьюги, стоял мужчина. Погоны. Темно-синяя милицейская шинель, на плечах — иней, не успевший растаять. Лицо, загрубевшее от мороза, с пронзительным, усталым взглядом. Он стоял неподвижно, как изваяние, явно не ожидая увидеть перед собой молодую девушку. Его глаза, привыкшие к сумраку, сузились от света, оценивая, сканируя. — А… Здравствуйте? — голос Киры прозвучал тише, чем она хотела, окрасившись легким, непроизвольным недоумением. Милиционер будто очнулся. —Здравия желаю, — его голос был низким, хрипловатым от холода. — Лейтенант Тихонов. А где… баба Нина? — Ой, Костенька, это ты? Проходи, проходи скорее, замерз ведь! С нами поужинаешь! — из кухни донесся оживленный, но какой-то неестественно радостный голос Нины Петровны. В нем звучала тревожная нота, попытка заглушить что-то другое. Кира молча отступила в тень прихожей, давая дорогу. Лейтенант тяжело ступил на порог, мощным движением прикрыл дверь, отсекая вой метели. В тесном пространстве сразу стало тихо, душно. —Баб Нин, я по делу. Не могу долго, — бросил он в сторону кухни, не снимая шапки-ушанки. Затем его взгляд, холодный и тяжелый, снова упал на девушку. Он молча изучал ее, ища сходство, определяя статус: внучка? дочь? чужак? —Внучка. Кира, — отчеканила она, прерывая его немой допрос. —Константин. Приятно, — кивнул он, коротко и деловито. Его рука в толстой кожаной перчатке на миг коснулась козырька. —Взаимно, — Кира едва скривила губы в подобии улыбки. Тут в дверном проеме возникла бабушка, вытирая руки о полотенце с натянутой улыбкой. —Ну что вы тут замерли? Костенька, Кирушка, да за стол, идите! Суп стынет! Лейтенант открыл было рот, чтобы возразить. —Нет, Костя, отказов не принимаю! — перебила его Нина Петровна с внезапной властностью. — Дела делами, а ты вон весь синий от холода, руки, гляжу, трясутся. Проходи, погрейся хоть минутку, а там видно будет. Константин замер на секунду, затем резко выдохнул, смирившись. Он стряхнул снег с плеч, снял шапку, открыв влажные от инея темные волосы, и тяжелую шинель. Под ней оказалась поношенная, но аккуратная форма. Кира, почувствовав себя лишней в этом молчаливом ритуале, двинулась в ванную мыть руки. Лейтенант, помедлив, последовал за ней, заполнив узкий коридор своим присутствием. Звук падающей воды в тишине дома казался невероятно громким. Когда они вернулись, стол уже был сервирован на троих. Бабушка суетливо расставляла ложки. —Вот, молодцы какие. Садитесь, ешьте, не ждите. Она уселась сбоку, а Кира и Константин — напротив друг друга, разделенные паром от миски с похлебкой. —Баб Нин, я правда ненадолго, — начал лейтенант, не прикасаясь к еде. Его пальцы нервно постукивали по столу. — Мне еще полпоселка обойти. По тревоге. Радость окончательно спала с лица старушки,сменившись напряженной, восковой маской. —Ой, Господи… Опять? Пропал кто? —Да, — ответил Константин односложно. Его взгляд стал острым, профессиональным. — Мальчик. Вова Матюхин. С обеда не вернулся. Вот и иду, спрашиваю, не видел ли кто чего. — Наконец он взял ложку, но делал это механически, не отрывая глаз от собеседниц. — А вы? — вопрос прозвучал как выстрел в тишине кухни. Его глаза перебегали с молодого лица на старое, выискивая малейшую заминку. — Ничего подозрительного? Чужих машин, людей? —Я ничего не видела, — четко, чуть замедленно, ответила Кира, поднося ложку ко рту. Ее собственный голос показался ей странно отдаленным. — Только что приехала. В кромешной темноте. Бабушка опустила глаза в тарелку.Ее пальцы сжали край фартука так, что побелели костяшки. —Ой, нет, Костенька… — ее голос стал тихим, сиплым, почти шепотом. — Я же и не выхожу почти. Только если очень нужно… за пенсией, за хлебушком. Ничего не видела, ничего не слышала. Наступила тягостная пауза, нарушаемая лишь завыванием ветра за стеной и тиканьем старых часов в комнате. Лейтенант Тихонов медленно доел ложку супа, но его взгляд, тяжелый и неотрывный, по-прежнему висел в воздухе между ними, полный немых, неудобных вопросов.