Не история

Последние метры до знакомого, почерневшего от времени сруба дались тяжелее всего. Девушка остановилась у калитки, переводя дух. Из груди вырвалось сдавленное: «Чёрт бы побрал… Если я ещё раз соглашусь приехать сюда на зиму…» Мысль, как сосулька, оборвалась и разбилась о подошвы сапог, увязших в рыхлой, по-северному глухой снежной целине. Она примолкла, стряхнула с варежек колючие комья снега и, собрав волю в кулак, постучала костяшками в старую, облупившуюся дверь, краска на которой пузырилась, как старая кожа. Внутри послышались неспешные, шаркающие шаги, щелчок тяжелого засова, и дверь, жалобно взвизгнув петлями, отворилась. На пороге, залитая теплым светом из сеней, стояла бабушка. Время согнуло ее некогда крепкую спину в тугой узел, выдавая каждый прожитый год. Волосы, седые, почти фарфоровые, были аккуратно убраны в нетугой пучок, от которого непослушно выбивались мягкие пряди. Но больше всего девушку пронзили ее глаза — усталые, с паутинкой морщин-лучиков у висков, но невероятно живые, добрые и теплые, точно печка в стужу. «Совершенно такая же, как в детстве», — молнией пронеслось в голове, и накатившая волна ностальгии сдавила горло сладким и горьким комом. — Ой, внученька, наконец-то-то! — Голос Нины Петровны, хрипловатый, пропахший чаем и тишиной, прозвучал для девушки самой уютной в мире мелодией, перекрывая вой метели. — Я уж начала переживать, совсем. Что, опять автобус в сугроб сел? Она отступила вглубь сеней, пропуская внучку. Этот ласковый, родной голос согревал душу сильнее, чем самый толстый пуховик, мгновенно возвращая в то беззаботное детство, где мир пахнет пирогами, а бабушка кажется великаншей, способной разогнать любые тучи. — Нет, бабуль, всё в порядке, — девушка постаралась вдохнуть в голос бодрости, сбрасывая с плеч оледеневшую шубу. — Просто шла неспеша, любовалась… природой. А снега у вас нынче — хоть лыжи надевай. С моими-то габаритами это квест на выживание. Она переступила порог и толкнула тяжелую дверь, наглухо отсекая пронизывающий, игольчатый холод снаружи. Воздух внутри пахло старым деревом, сушеными травами и чем-то бесконечно родным — домашним уютом. — Да, говорила я твоей матери, — покачала головой бабушка, уже направляясь в сторону кухни, откуда веяло сладким паром. — «Присмотри кого повыше», — нет, нужно было ей за твоего папу выйти, который метр… э-э-э… с кепкой! Ай, внучка, прости старушку, — спохватилась она, махнув исхудалой рукой. — Язык-то без костей. Просто вот не понимаю я её! Был же у неё тот… как его… солидный, из учителей, а она ему: «Ты всего лишь друг!» — Бабушка с комичной, почти театральной серьезностью передразнила давнюю интонацию дочери, продолжая ворчать, уже растворяясь в полумраке коридора. — Да ладно тебе, Ба, усмиряй свой боевой дух, — с легкой, неизбежной улыбкой начала девушка, разматывая промокший шарф. — Ты каждый раз, как про отца вспомнишь, так у тебя давление. Давай не будем. Лучше расскажи, что у вас тут новенького. А еще лучше — как ты сама? Как здоровье? Она вспомнила истинную причину этого зимнего броска в глушь — тревожные паузы в телефонных разговорах, скупые «ничего, детка» и тишину в трубке. — Ой, со мной-то всё, слава Богу, тютелька в тютельку, — отозвался голос из кухни, но в его интонации прозвучала фальшивая нота, легкая неуверенность. Нина Петровна замолчала, и ее взгляд, обычно такой ясный, ускользнул в сторону заиндевевшего окна, за которым кружилась снежная мука. — А вот в посёлке-то… — она снова сделала паузу, будто прислушиваясь к вою ветра. — Детишки пропадать стали. Уж больно часто в последнее время. Будто сквозь землю. — И что, не находят? — девушка насторожилась, почувствовав, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с уличным морозом. — Ну… найдут ли? — в голосе девушки проскользнула горькая усмешка. — Менты ваши, поди, водку пьют да бумажки перекладывают. Посёлок маленький, всем, кроме матерей, всё равно. — Ой, да не все же они такие, не греши! — вдруг оживилась старушка, с легким, почти девичьим укором закатывая глаза, словно споря с самой собой. — Не нужно всех под одну гребёнку. Есть у нас и хорошие, от Бога. Вот, например, Константин Тихонов, лейтенант… — и Нина Петровна, распаляясь, понеслась в пространные объяснения, вновь обретая твердость в голосе. — Мужик хоть куда! И пакеты донести поможет, когда на пути пересечемся, и снег у калитки моей, бывало, чистил по-соседски. А уж как он за этих пропавших ребятишек переживает… Видно же, болит у него душа. Ой, как болит! Она умолкла, и в тишине кухни, нарушаемой только потрескиванием дров в печи, повисло нечто тяжелое, невысказанное — настоящая причина той глухой тревоги, что витала в этом старом доме.