Точка невозврата

Окраины всех городов выглядят похоже — одинаковые безликие многоэтажки с темными дворами между серых панельных коробок. Мусорные баки, в которых ночами копошатся тараканы и крысы, в том числе и двуногие. Тусклый свет фонарей, расползающийся по асфальту бледно-желтыми кляксами. Идеальное убежище. Окраины приняли и поглотили его, как своего. Ветер шуршал листвой по асфальту, загоняя ее в лужи, и этот царапающий тоскливый звук странным образом успокаивал Игоря. Он уже неделю мотался по городу, каждый вечер паркуя её на новом месте. Первые дни Игорь ждал, что его вот-вот задержат, беспокойно дремал в машине вполглаза, но время шло, а им никто не интересовался. Пару раз мимо него даже проезжал патруль; полицейский скользнул равнодушным взглядом по долговязому парню в черной толстовке за рулем старой «Камри» и продолжил безразлично перемалывать челюстями жвачку. И он почувствовал себя так хорошо! Таким могучим! В конце концов, он — герой, разве нет? Кто сможет его остановить? Теперь можно было заняться Леоновым. Это его подпись стояла на пожелтевшем от времени листке, как на приговоре, который тот вынес ему двадцать пять лет назад. — Потерпи еще чуть-чуть, — уговаривал он себя, хотя в груди у него кипели нетерпение и липкое животное возбуждение. Игорь вышел из машины, подставив лицо холодному осеннему ветру. Захотелось есть. Он хлопнул себя по карману, убедился, что выкидной нож на месте, и неторопливо зашагал по улице к ближайшему круглосуточному магазину. — Мам, у меня ножки устали… — совсем близко послышался жалобный детский голос. Игорь поднял голову. По скупо освещённой полосе тротуара шла женщина, таща за собой маленького мальчика лет четырёх. — Да заткнись ты, Господи! — женщина раздраженно дёрнула сына за руку. — Сколько можно ныть?! А я не устала? Думаешь, у меня ноги не болят? — Маам… Раздались шлепки, мальчишка заревел. Игорь дёрнулся, как будто ударили его самого. Внутри полыхнула и заклокотала черная ярость. Он же убил суку? Исполосовал тварь в клочья. Или она всё-таки сдохла от сердца? Он потер лоб, пытаясь вспомнить, и понял, что это не важно. Не имеет никакого значения. Она всё равно здесь. И снова орёт. И снова бьёт. Но теперь он знает, как заставить её замолчать! Женщина свернула в школьный двор, за которым начиналась неосвещенная спортплощадка. За ней в чернильной осенней мгле виднелись прямоугольники окон очередной пятиэтажки, налитые теплым светом. Игорь чуть замедлил шаг, ожидая, когда тьма поглотит две фигуры. Тогда он ускорился, сокращая расстояние стремительно и плавно. В мгновение ока в руках у него появился нож. Игорь почувствовал легкое сопротивление ткани, когда лезвие вошло в спину женщины, и сразу за этим — мягкую податливость человеческой плоти. Он выдернул нож и снова погрузил его глубоко под лопатку. И еще раз. Женщина вскрикнула, дёрнулась, попыталась обернуться, но потеряв равновесие, рухнула лицом вниз. На смутно белеющем в темноте плаще расползались темные пятна. Мальчик завизжал — тонко, пронзительно, отчаянно — и плюхнулся прямо в мокрую, грязную листву, зажимая рот дрожащими руками. — Всё. Всё, маленький… — сказал Игорь неожиданно мягко, словно утешал не чужого ребёнка, а самого себя. Того, прежнего, забитого и униженного. — Всё хорошо. Она тебя больше не тронет. Никогда. Он присел, чуть наклонив голову набок. — Ты теперь свободен, понимаешь? Игорь сложил нож и убрал его в карман, чувствуя, как постепенно спадает напряжение. Он снова сделал всё правильно. Он снова герой. Он затащил! Он скользнул в темноту, растворяясь в ней так же легко, как растворялся свет фонарей в осеннем тумане.

***

— Итак, вот что мы пока имеем, — Аня вытащила из папки последнюю фотографию и пришпилила ее к ковру на стене в зале — в правую часть, туда, где уже висели три изображения пока ненайденных детей. Меглин сосредоточенно перебирал немногочисленные газетные заметки. Аня придвинула стул к столу и села рядом с майором. Две темные головы склонились над материалами. Не глядя, стажерка цапнула одну из кружек с кофе, отпила глоток и закашлялась. Это была кружка Меглина: ударная доза коньяка с намёком на кофе. Запищал телефон. — Да? Да, Гена. Поняла. Где еще раз? Секунду, записываю. Аня накарябала что-то на клочке газеты и положила трубку. — Еще один труп нашли. Гена просил поторопиться, пока следы не затоптали. В лесопосадке было сыро, и уже начали сгущаться ранние осенние сумерки. От непрекращающихся дождей земля раскисла, и когда-то золотой ковер листьев отсырел, превратившись в скользкую, пахнущую гнилью и разложением подстилку. Меглин вышел из машины — под ногами неприятно чавкнула грязь. — Эй, сюда нельзя! — ему наперерез уже мчался ППСник. — Откуда вы, журналисты, только всё узнаёте? Иди лучше про надои в области пиши… Меглин небрежно махнул «корочкой» Следственного комитета. — Э-э… товарищ майор… а мы тут уже… оцепили… работаем… — Правда? — взгляд Меглина остановился на одинокой красно-белой ленте, привязанной одним концом к кусту. — Страшно представить, как выглядит, когда вы не работаете. Лейтенант смутился и поторопился перевести стрелки. — Вам капитана, наверное? Он сейчас подойдет… — Уже подошёл. Здравствуйте. Капитан полиции Артюшин, — отозвался плотный мужчина с «ежиком» светлых волос и кивнул Меглину. — Разрешите? — он протянул руку к удостоверению майора. Меглин раскрыл удостоверение, и Артюшин придирчиво его изучил. — Ну что ж, — он нехотя посторонился, пропуская Меглина и Аню. — Пожалуйста. Майор прошел к трупу. Анюта последовала за ним, стараясь наступать точно в его следы. На коричневом слое опавшей листвы трогательно белела скрюченная нагая фигурка. Мальчик лежал на боку, подтянув ноги к животу, как будто пережидал приступ внезапной острой боли. На синюшной коже горла Аня заметила багровый след от петли. Чуть поодаль возился криминалист. Он методично фиксировал положение тела, делал общий план, затем крупные планы следов на шеe и царапин на коже. — Убит совсем недавно, — почему-то шепотом произнесла Аня. — Ты тоже сделай фото со всех ракурсов, — распорядился Меглин. — А я осмотрюсь. Он выпрямился и усмехнулся. Отойдя за пределы слышимости, Артюшин вышагивал туда-сюда с трубкой у уха, нервно жестикулируя. — Смотри-ка! Сигнал наверх уже пошёл. Похоже, нас тут боятся больше, чем маньяка… Аня сделала несколько общих снимков на телефон и присела на корточки, чтобы сделать фото крупным планом. — Родион, — позвала она. — Смотри… На запястьях мальчика отчетливо виднелись полосы от клейкой ленты, и кое-где на коже ещё оставались серовато-коричневые лоскуты скотча. Она подняла голову. Меглина нигде не было. — Ваш начальник туда пошел, — криминалист махнул рукой в густой подлесок. Анюта чертыхнулась и бросилась следом. Родион катался по мокрой листве, подрагивая и выгибаясь в судороге приступа. Его пальцы слепо шарили по земле, впиваясь в тягучую глинистую жижу. — Господи… Таблетки где? Где таблетки? — Анюта торопливо зашарила по карманам его бежевого плаща, нашла пузырек и вытряхнула на ладонь пару штук. — Сейчас, сейчас… Она быстрыми, легкими движениями гладила лоб, переносицу, брови Меглина, словно вытягивая пальцами его боль. Конвульсии ослабли, и Родион с трудом сел, хрипло и тяжело дыша и вытирая пот с лица кепкой. — Ты что-то видел? — спросила Аня. … рисунок в детской руке — домик на лугу с коровками… чуть смущенный детский голос: «Это вам подарок, я сам рисовал!» …футбольный мяч, детские фигуры, чуть поодаль — силуэт взрослого со свистком в руке… …групповое фото — тот же мужчина в окружении детских фигур… — Он работает с детьми, — выдавил Меглин. — Он их всех знал… всех. И они его знали тоже. Доверяли. — Родион Викторович? — к ним подошел Артюшин, с недоумением разглядывая сидящего прямо на стылой земле столичного чудака. — Вас завтра приглашает на обед Сергей Львович. Наш мэр, — пояснил он. — В час. — В час? — Меглин сделал вид, что задумался. — Нет. — В смысле «нет»? — опешил капитан. — В прямом. Я не обедаю. Но если ему сильно надо, пусть подъезжает в семь утра в круглосуточное кафе на выезде из города. Я там буду кофе пить… минут пятнадцать. Если успеет, то и поговорим.

***

На дачу они вернулись уже затемно. Меглин хлопнул дверцей машины и, как обычно, не удосужился её запереть. Анюта вышла следом; взгляд невольно зацепился за плащ, перепачканный прелой листвой и грязью. — Давай постираю? — осторожно предложила она. В доме Родион сразу исчез за дверью зала и через пару минут вышел уже в свежих джинсах, но без рубашки. Аня потрясенно округлила глаза: кожа её наставника была испещрена застарелыми рубцами от огнестрельных ранений вперемежку с криво заштопанными глубокими порезами. — Дырку проглядишь, — буркнул он, мимоходом сунул Анюте грязный, влажный ком одежды и прошел на кухню. Аня, мелко трясясь от холода на неотапливаемой веранде, завела стиральную машинку и заторопилась обратно в дом. Меглин успел до пояса ополоснуться под краном и теперь лежал на животе на диване, щурясь на неяркий свет торшера. — Покажи, что ты там наснимала, — попросил он. — Подвинься, — Аня устроилась между Родионом и стенкой, вытащила телефон и нашла фотографии убитого мальчика. — Смотри, — она сунула снимки ему под нос. Какое-то время Меглин внимательно изучал изображения, а затем закрыл галерею. На экране появилось другое фото: мужчина и девочка лет двенадцати в обнимку стояли в пене прибоя и беззаботно, счастливо улыбались в объектив. В девочке Родион без труда узнал Анюту. — Отец? — спросил он. — Угу, — отозвалась стажерка. — Ну и как он, кстати, относится к твоему выбору? Не возмущается? — Не возмущается, — Анюта забрала у Меглина телефон. — Думаю, папа бы меня понял. Он меня обожал и баловал, как принцессу… Она рассеянно коснулась плотного, неровного рубца на плече Меглина. Палец девушки обвёл его контуры и заскользил ниже, будто прокладывая дорогу воспоминаниям. Родион едва ощутимо вздрогнул. Эта неожиданная, непрошеная и вряд ли осознаваемая Аней ласка прошила его, как электрический разряд. — Папа дальнобойщиком работал и редко дома бывал. Зато когда возвращался из рейса… — Аня улыбнулась, — …мы с ним могли часами болтать. Я ему всё-всё рассказывала: про школу, подружек, книжки, глупости какие-нибудь детские. А он, знаешь, меня обнимет и слушает так внимательно, как будто ничего важнее в мире нет. А летом мы обязательно куда-нибудь выбирались — от Крыма до Байкала успели поколесить… Пальцы девушки теперь подобрались почти к самому поясу джинсов и нежно погладили длинный, взбугренный шрам на боку Меглина. — Он погиб, когда мне было тринадцать. Ночью две фуры столкнулись в густом тумане. Отца похоронили в закрытом гробу — мама сказала, что от него почти ничего не осталось… Линия шрама оборвалась, и ладонь Анюты замерла на прохладной, влажной после душа, коже Родиона, словно не зная, куда двигаться дальше. — Может, поэтому мне до сих пор кажется, что он просто уехал далеко-далеко. Мне иногда даже сон снится: звонок в дверь, я открываю, а на пороге папа с куклой. Смотрит на меня, потом на неё и говорит: «Ничего себе, ты выросла! А кому ж я тогда куклу купил?». — А твои родители что говорят? Родион? Она прислушалась. Меглин спал, дыша ровно и размеренно. Анюта вздохнула, чуть помедлила и легла щекой на его спину. Очень скоро она тоже уснула, убаюканная тяжелым, ритмичным стуком сердца мужчины. И только тогда Меглин позволил себе открыть глаза и разжать намертво стиснутый вокруг угла подушки кулак.