Точка невозврата

Анюта разлепила глаза, но сил встать не было. Казалось, огромная, раздувшаяся голова перевешивает скорченное туловище. Она осторожно уложила её обратно на подушку и чуть подождала, пока очертания предметов перестанут расплываться. Прямо над ней, как голые ребра давно издохшего животного, маячили балки невероятно высокого потолка. — Где это я? — думать было тяжело. Подташнивало. Анюта осторожно скосила глаза вправо. Два огромных, во всю стену, арочных окна в мутном налёте пыли показались странно знакомыми. Она их уже где-то видела… видела… только не изнутри, а снаружи. Воспоминания потихоньку возвращались. Участковый, минералка, ровный, убаюкивающий звук мотора, кольца в бардачке. Такие же, как у жертв… Девушка приподнялась на постели и уперлась взглядом в стол, заваленный папками, заставленный недопитыми бутылками и горшками с кактусами. За зеленым сукном повелителем всего этого хаоса, сидел Меглин и сочувственно смотрел на стажерку. — Что, голова болит? — мягко поинтересовался он. — М-м-м, — промычала Анюта. — Аспирин дать? — М-м-м, — подтвердила она. Меглин плеснул в стакан воды и бросил туда заранее приготовленные шипучки таблеток. — Иди сюда, — ласково позвал он, протягивая ей стакан. Стажерка сползла с кровати и поковыляла к столу. Потянулась за лекарством… Пальцы майора клещами сомкнулась на её запястье. Меглин заломил руку Анюты за спину и швырнул девушку животом на стол, навалившись сверху. Вторая рука впилась в затылок — тяжелая, уверенная, спокойная. Смертоносная. От боли перед глазами Анюты вспыхнули и заплясали разноцветные искры. Она пискнула и попыталась лягнуть Меглина. Майор рванул локоть выше, и боль сразу перешла порог восприятия. Анюта взвыла. — Урок первый, — хладнокровно произнес Меглин. — Всегда ожидай нападения. Поняла? — Дааааа! — простонала девушка, стараясь не двигать лопатками. — Хорошо, — майор разжал пальцы и отошел. Анюта подняла голову: Меглин, как ни в чем не бывало, стоял к ней спиной и преспокойно пил из прихваченной со стола бутылки. — Урок второй: всегда бей в спину, это ж преимущество, — продолжил он между двумя глотками. — Ах ты, козлина! — в Анюте вскипели жгучая обида и злость. Не думая о том, что делает, она сжала кулачки и бросилась на наставника. Он повернулся и играючи поймал ее пальцы в свою ладонь, как в капкан. В следующую секунду она снова оказалась распластанной на столе, но уже спиной. Меглин вжал стажерку в зеленое сукно и сомкнул пальцы на её горле. Лицо майора склонилось к её — близко, слишком близко. — Урок третий, — пахнущее ароматным коньяком дыхание обожгло щёку и губы. — Никогда не нападай без оружия. Используй всё, что под рукой. Раздался звон — Меглин саданул бутылкой по углу стола и поднёс «розочку» к бешено пульсирующей жилке на горле Анюты. — Поняла? Что-то кольнуло майора. Он перевел взгляд вниз — ему в живот упиралось остриё штопора. — Поняла, — констатировал он, отпустил разом обмякшую Анюту и отошёл. — Ну и в-четвертых, никому не верь. Ты же поэтому вчера к участковому в машину села? Думала, что раз сотрудник органов, значит, с ним безопасно? Анюта выпрямилась и изумленно уставилась на наставника. — А ты откуда знаешь? — от злости ее затрясло и стало резко наплевать на субординацию. — Ты… никуда не ездил, да? Использовал меня, как живую приманку? Меглин пожал плечами. — Главное — живой и осталась. — А если бы он… успел? — Он успел ровно столько, сколько я ему позволил, — отрубил Родион. Девушка молча хватала ртом воздух. Не найдя что ответить, она гневно сверкнула глазами, наспех напялила кроссовки и вылетела за дверь. — Бесчувственный, самовлюбленный мудак, — твердила Анюта, кусая губы. — Да пошёл он в пень! Завтра же попрошусь обратно к Артёму Борисовичу! Перед глазами вспыхнула картинка: она сидит у Волкова в кабинете и печатает четвёртый вариант одного и того же протокола. Рядом остывает кружка с опостылевшим, горьким кофе. В коридоре кто-то орёт, кто-то скандалит, кто-то требует «немедленно принять заявление о пропаже кота». Монотонная, бесконечная, вязкая рутина. И рядом нет… его. Анюта коротко фыркнула, сама не понимая, смеётся она или плачет. Нашла по кому убиваться! — Я ведь тебе нравлюсь? — вспомнила она. Он ей нравился. Но куда труднее было признать другое: рядом с ним она нравилась самой себе. С Меглиным она была свободной — такой, какой никогда не позволяла себе быть в присутствии матери, знакомых, коллег. Он выдергивал её из привычного, правильного, уютного мирка — за черту, где ежесекундно можно сорваться в пропасть, но откуда невозможно уйти, потому что только там дышится полной грудью. И от этого становилось страшно и сладко одновременно. Она могла ляпнуть глупость, быть резкой, обиженной, смешной; могла хлопнуть дверью и сто раз пожалеть об этом, но только рядом с ним всё это имело какой-то смысл. А вот вернуться к безопасной нормальности не имело никакого. Стоило представить, что она действительно никогда больше не увидит этих внимательных, умных, насмешливых глаз — и обида, только что кипевшая в груди, превращалась в сосущую, тошнотворную пустоту. И она его простила. Хотя и зря, наверное. Очень зря.

***

Когда дверь хлопнула, Меглин ещё какое-то время стоял неподвижно. Потом резким, злым движением провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть из памяти недавнюю сцену. Вот же хрень какая. Не этого он ожидал. А чего тогда? Он ожидал, что Анюта сорвётся в истерику, попытается его ударить, заплачет… Чего угодно — но только не того, что, расплющенная на столе его тяжестью, она бессознательно облизнет губы и чуть выгнется, приподнимая бедра ему навстречу. И запрокинет голову, подставляя под железную хватку пальцев беззащитное, нежное горло. Меглин шумно выдохнул, вспомнив это короткое, неосознанное, и от этого пугающе честное движение её шеи. Она даже не заметила, как отозвалось её тело — не мозг, не сознание, а та глубинная часть, которая отвечает не за страх, а за… совсем другое. Родион посмотрел на свою ладонь — ту самую, которая сжимала её запястье. По-хорошему, надо бы вернуть ее Волкову. Прямо сейчас. Только… Меглин вытянул из портсигара сигарету и в три затяжки спалил её почти до фильтра. — Твою мать! — свирепо выругался майор. — Взял стажерку, называется… Он усмехнулся от двусмысленности этой фразы. Снаружи кто-то просигналил. Меглин кинул окурок в консервную банку и спустился вниз. Во дворе, легок на помине, стоял Волков, брезгливо разглядывая бурьян, ржавую арматуру и потрескавшиеся бетонные плиты. — И как здесь только жить можно? — вместо приветствия произнес следователь. — А ты, что ли, жить сюда приехал? — в тон ему отозвался Меглин. — Вообще-то нет. Я узнать хотел, как у Ани дела. Пора бы ей и честь знать, ты как считаешь? — Поздно метаться, Артём, — произнёс Меглин, без намёка на привычную иронию. Волков удивленно приподнял брови. — Что значит «поздно»? — переспросил он. — Мы же договаривались: неделя, максимум две, под мою ответственность. Я ж к тебе не опытного опера отправил, а девчонку, которая толком и жизни не нюхала… — Уже понюхала, — Меглин облокотился на перила и снова закурил, прикрывая огонек зажигалки от ветра. — Да так, что к нормальной службе она уже не вернётся, даже если ты её в отделении на цепь посадишь. Самое позднее через месяц она полезет в тёмный подвал на шум. Или одна пойдет за каким-нибудь подозрительным типом. Или еще чего учудит… — Да не будет такого! — возмутился Волков. — Будет, — покачал головой Меглин. — Я просто вижу, что с ней произошло, а ты — нет. — И что же с ней, по-твоему, произошло? — Адреналина она хлебнула. И без него уже не сможет, хотя пока ещё этого не понимает. Если сейчас оставить её одну, она рано или поздно сделает глупость, которую никто не успеет исправить. — Ты же обещал, что будешь аккуратно! — взорвался Волков. — У нас был уговор! Меглин пожал плечами. — Так я и был аккуратен, Артём. Просто моё «аккуратно» несколько… шире, чем твоё. Ты ж знаешь: у кого какой масштаб. — Что ты только за человек такой? — Волков зло взглянул на майора. — Я же по-дружески решил тебе навстречу пойти. А у тебя нет друзей. У тебя и чувств-то нормальных нет. Вот и девчонку не пожалел… — А что насчет тебя, а, Волков? Ты же знал, что я тут не в церковном хоре пою, и все равно её ко мне отпустил. Следователь сник. Упрёк попал точно в цель. — Дай закурить? — глухо попросил он. — Ты ж бросил? — удивился Меглин, протягивая ему портсигар. — Ну, да… в общем. Волков закурил, раскашлялся, затянулся еще. Меглин не торопил майора, давая ему время принять выбор, который за него уже сделали. — Ты уверен, что теперь с этим справишься? — наконец спросил следователь. — Не уверен, — спокойно ответил Меглин. — Но знаю, что никто другой точно не справится. Волков тяжело вздохнул. — Я подумаю, как оформить перевод, — пообещал он. — Хочется надеяться, что ты знаешь, что делаешь. — Мне тоже, — еле слышно буркнул Меглин, открывая дверь в свою берлогу.

***

— Уф, ну и дельце было! — Анюта плотнее запахнула куртку под порывом холодного октябрьского ветра. — Всё, теперь домой? — Ага. Ты пока иди в машину, а я кактус куплю, — он кинул ей ключи. — Родион Викторович! Анна Сергеевна! — окликнул их кто-то. Они обернулись. К ним спешил следователь Стасевич, с которым они работали над делом. — Вы не задержитесь еще немного? Тут кое-кто с вами поговорить хочет. Меглин с Анютой переглянулись. — Ну, пойдем, поговорим, — хмыкнул Меглин. — Спасибо! — мужчина кивнул на ближайшее кафе. — Нам туда. За дальним столиком в полупустом зале их ждал мужчина — лет сорок пять, а может и все пятьдесят, небритый, с волосами, круто засоленными сединой. По мешкам под глазами и резким глубоким морщинам Анюта сразу поняла, что он недосыпает — и очень и очень давно. — Это Геннадий Александрович, оперуполномоченный. Мой друг и коллега. Мы вместе в академии учились, — представил его Стасевич. — Можно просто Гена, — ответил тот. Майор положил локти на стол и выжидающе уставился на опера. — И что вы обсудить хотели, Гена? — поинтересовался он. Подошла официантка, поставила перед оперуполномоченным стакан черного чаю с лимоном и положила на стол три меню. — Пить что-то будете? — поинтересовалась она. — Коньяку сотку, — заказал Меглин. — А мне черный кофе без сахара, — попросила Аня. Стасевич отмахнулся. Геннадий подождал, пока официантка отойдет, откинулся на стуле и посмотрел на Меглина. — Я вообще в соседней области работаю. Но когда у Кирилла, — он кивнул в сторону Стасевича, — маньяк начал орудовать и вас вызвали, он мне сразу позвонил, чтобы я приехал. — А что, у вас в городе тоже маньяк? — поинтересовался Меглин. — Я уверен, что да. У нас где-то с год как начали пропадать дети… Подошла официантка с заказом Меглина. Он принял у нее из рук стакан и сразу замахнул половину. — Год? — Анюта поперхнулась. — А почему Следственный комитет раньше не подключили? — Потому что делам официального хода не дают. Меня здесь и быть-то не должно. Если узнают, то вылечу с работы с волчьим билетом… — Интересно, — Меглин отхлебнул еще. — И что ж это за тайны Мадридского двора такие? Геннадий выудил из-под куртки на соседнем стуле тонкую папку и положил перед майором. — Тут всё, что я смог собрать в свободное время. За последний год пропали девять детей — одна девочка и восемь мальчиков, все в возрасте от 11 до 14 лет, все из малообеспеченных семей. Кто-то и на учете в ПДН состоял: алкоголь, наркотики, кражи… Ну, вы понимаете. Трупы пятерых нашли. — Интересно, — Анюта задумчиво провела пальцем по корешку папки. — А почему в серию не связали? — Официально — потому что почерк каждый раз был разный. Одного из мальчиков зарезали, одного забили до смерти, одного сбросили с железнодорожного моста, еще одного задушили, а девочку нашли в лесу, привязанной кабелем к дереву. Ей глубоко в рот засунули нижнее бельё. Предположительно, скончалась она от асфиксии… — А неофициально? — остро блеснул глазами Меглин. — А неофициально… новый мэр не хочет бучу поднимать. Область у нас дотационная, живем небогато. Даже моста нет через реку. Летом паромы ходят, зимой по льду перебираемся. Мэр собирается мост построить, региональный туризм развивать, а значит, еще и аэропорт нужен. Инвесторы уже нашлись, люди недвижимость в регионе покупать начали. Если сейчас история с маньяком всплывёт, то кто ж к нам поедет? — Логично, — кивнул Меглин. — В городе миллионы вот-вот закрутятся, а тут дети какие-то пропадают. Вообще не в масть. — Да вот и… — оперуполномоченный тяжело вздохнул. — Дела закрывают. Дети все из неблагополучных семей, у некоторых и приводы были. Трупы списали на разборки между подростками из-за наркотиков или территории. А тех, кто пропал, и искать не стали. Вроде как сами сбежали в поисках лучшей жизни. Дома-то не сахар… Геннадий потыкал ложкой в ломтик лимона, отхлебнул чай и поморщился. — Ну как, возьмётесь? — с затаенной надеждой спросил он. Меглин посмотрел на Анюту. Она — на него. И оба кивнули одновременно, как два музыканта, идеально поймавшие общий такт. — Спасибо, — хрипло произнес опер и на секунду облегченно прикрыл глаза. — Тогда… — он прочистил горло, пытаясь вернуть себе прежний, рабочий тон. — Может, остановитесь на моей даче, чтоб вам на гостиницу не тратиться? Там тихо, воздух свежий и никто не помешает. — Дача так дача, — пожал плечами Меглин. — Поехали?

***

Гена остановил машину около добротно сложенного кирпичного дома — олицетворением компромисса между городской практичностью и деревенским уютом. Видно было, что строили его любовно, «на века», вкладывая душу в каждый забитый гвоздик. — Вот, моя фазенда, — шутливо, но с гордостью произнес опер, дождавшись, пока гости выйдут из синего «мерса», — батя строил. Для семьи старался. Думал, внукам останется, а они выросли да в Москву укатили. Короче, пустует дом. Так что располагайтесь. Баня есть, печка, воду и газ я прошлой зимой подвёл, словом, все удобства. Дом внутри оказался гораздо просторнее, чем выглядел снаружи: из широкой прихожей они попали в длинный коридор, застеленный ковровой дорожкой. Дверь справа вела на кухню с деревянным столом, почти антикварным массивным шкафом и старым холодильником «Бирюса». Треть помещения занимала печь, хотя газовая плита имелась тоже. Напротив кухни располагался большой — на три окна зал — с советской лакированной «стенкой» и раскладным диваном. В конце коридора была спальня с широкой двуспальной кроватью, креслом и шифоньером. — Так… — Гена нервно почесал шею. — Я вам оставлю ключи. В кухне лаз есть в погреб, там закрутки всякие, жена делает. Чистое белье в шкафу. Если что, звоните, а я поехал. Анюта поставила сумку на стул, еще раз огляделась и улыбнулась. — Как в деревне у бабушки, — с легкой ностальгией сказала она. Майор тоже огляделся, но оценивал он не уют. Меглин прикидывал пути возможного отхода, насколько быстро можно добраться до окна; слышно ли будет шаги на крыльце, если кто-то подойдёт ночью. — Нормально, — решил он наконец. — И главное — тихо. Есть хочешь? — неожиданно спросил он. — Немного, — призналась Анюта. — Но я могу потерпеть. — Зачем терпеть, если можно не терпеть? — сухо сказал он и откинул крышку погреба. Через минуту он уже передавал девушке банку с солеными помидорами, еще одну — с кислой капустой, лук и картошку. Анюта открыла кран, который немного поплевался ржавчиной, прежде чем в подставленную кастрюлю ударила тугая прозрачная струя воды, и принялась чистить картошку. Она украдкой посматривала, как Меглин занимается печью — колет дрова, собирает щепки, умело подкармливая жадное пламя. Огонь ожил, вспыхнул и мягко подсветил его профиль — суровый, резкий и в то же время странно домашний. «Господи, если закрыть глаза, — подумала она, — можно представить, что здесь живёт не пара охотников за маньяками, а нормальная семья. Он топит печь, я готовлю ужин, и это просто вечер, обычный вечер, который бывает у людей, у которых любовь, общий быт, дом… И нет никаких убийств, подонков и прочей грязи». Родион закончил возиться с печью и встал у стола, наблюдая как девушка шинкует луковицу, то и дело поправляя падающие на лицо волосы. Анюта выложила в чашку помидоры, повернулась от столешницы у газовой плиты к столу и испуганно шарахнулась назад. Меглин пристально смотрел на неё, крутя в руках толстую спицу пальца в два длиной. — Ты чего это? — ошарашенно спросила стажерка. — Возьми, — он забрал из её рук чашку и вместо неё вложил Анюте в ладонь серебристый стержень, теплый от его пальцев. Анюта подошла ближе к печке и принялась его рассматривать. То, что она приняла за спицу, оказалось заколкой — старомодной, но изящной. Она сужалась и оканчивалась острым кончиком. Девушка перевела на Меглина вопросительный взгляд. Майор пожал плечами. — Я тебя учил пользоваться тем, что есть. А эту штуку удобно держать под рукой. — Это подарок или оружие? — ей вдруг захотелось, чтобы он сказал, что это подарок — специально для неё. — Ни то, ни то, — Меглин усмехнулся. — Это инструмент. Оружием должна быть ты. А теперь волосы подбери — в глаза лезут, — он поднял руку и как бы мимоходом пропустил между пальцев непослушную шелковистую прядь, которая опять упала стажерке на лицо.