Точка невозврата

Игорь поправил зеркало заднего вида и прибавил газу. Справа и слева проносились и таяли в дали населенные пункты, и дорога, как волшебный клубочек из сказки, вела его к цели. Уже скоро. Он похлопал себя по груди. Там, во внутреннем кармане куртки, лежало медицинское свидетельство о рождении. Пожелтевшая бумажка с размытым синим штампом роддома и фамилией врача. Ключ к его прошлому. Игорь въехал в город поздно вечером, усталый и голодный, наскоро перекусил шаурмой, и, сверяясь с навигатором, поехал к роддому. Осмотрев территорию, огороженную низким зеленым заборчиком, он запарковал машину на соседней улице и завалился спать на заднем сиденье. Завтра он начнет наблюдение. Завтра он станет на шаг ближе к матери.

***

Нина Анатольевна, тяжело переваливаясь на отечных ногах, вышла за ворота роддома. Смена выдалась тяжелая, а может, с возрастом так кажется. По молодости еще по танцам после работы бегала, а сейчас до дому бы доковылять. Хорошо хоть идти недалеко. Она остановилась перевести дух. Нет, тяжело все-таки, а до пенсии еще три года. С одной стороны, уж и на заслуженный покой хочется, а с другой — сердце щемит. Как роддом без нее будет? Всё-таки всю жизнь ему отдала, не то, что нынешняя молодежь — по вакансиям скачут, ищут, где б работать поменьше, а получать побольше. Пожилая медсестра достала из сумки ключи и поднялась к двери подъезда. Сидевший на лавочке парень тут же вскочил, норовя проскользнуть за Ниной Анатольевной в открытую дверь. — Молодой человек, вы к кому? — насторожилась она. — К тебе, — он резко толкнул женщину в подъезд. Почти сразу ей в бок уперлось что-то твердое и холодное. — Пикнешь — прирежу, — выдохнул Игорь ей в ухо. — Веди в квартиру. Он все рассчитал правильно. Целую неделю он кружил около роддома утром и вечером, то сидя на автобусной остановке, то в кафе через дорогу, и следил за персоналом. Эта баба вроде бы подходила: пожилая, так что вполне могла работать в роддоме на момент его рождения. Он несколько раз шел за ней до дома, и убедился, что, судя по всему, жила она одна. Нина Анатольевна покорно начала подниматься по лестнице, едва переставляя одеревеневшие от страха ноги. У обитой коричневым дерматином двери она остановилась и трясущимися руками попыталась вставить ключ в скважину. — Давай быстрее, — подгонял ее Игорь. — Дома есть кто? Медсестра молча замотала головой. Наконец, раздался тихий щелчок замка, и дверь открылась, пропуская их в длинный коридор. Игорь заглянул в первую дверь. Это был зал. Он легонько кольнул женщину в спину острием ножа. — Садись, — парень указал Нине Анатольевне на стул с высокой спинкой и связал ее предусмотрительно прихваченным с собой кабелем. — Не шуми, и я тебе ничего не сделаю, — мягко пообещал Игорь. — Ответишь на пару вопросов, и я уйду. Давно в этом роддоме работаешь? — Три… тридцать лет, — от страха Нина Анатольевна начала заикаться. — А кто такой Леонов М. А. знаешь? — Знаю, — закивала она, в панике следя за вышагивающим по комнате психом. — Ми…хаил Андреевич, глав…врач наш бывший. Он уж, правда, пять лет как на пенсии… — Где живет? Нина Алексеевна наморщила лоб. — Сейчас, сейчас… Лет семь назад еще на Интернациональной жил… — Один? — Один. Не было у него ни жены, ни детей… Игорь вытащил блокнот. — Давай номер дома и квартиры. Нина Алексеевна послушно продиктовала. Игорь записал адрес и повернулся к двери. Он и вправду не собирался трогать старую дуру. Все, что нужно, он узнал, а она пусть пробует до соседей докричаться или ждет, пока на работе хватятся. — Сынок, — окликнула его пожилая женщина и заискивающе улыбнулась. — Ты б развязал меня, а? Я никому не скажу… «Сынок». Это слово воткнулось ему между лопаток, как стрела. Игорь вздрогнул и медленно повернулся. На стуле сидела и ухмылялась мать. Он несколько раз моргнул, и видение исчезло. Нет, это не мать. Та сука так себя называла, чтобы безнаказанно оскорблять, бить, насмехаться. И эта тварь тоже над ним насмехается. — Я тебе не сынок! — прошипел он, сузив глаза. — Не сынок, слышишь? А ты мне не мать… Нож легко вошел в дряблую шею. Из перерезанного горла струей брызнула кровь, из затуманившихся глаз пожилой женщины — безграничное удивление. — Не сынок, не сынок! — как заведенный твердил он, всхлипывая, а нож взлетал и опускался, словно управляемый какой-то дьявольской силой. Игорь отмыл в ванной под раковиной липкие от крови футболку и джинсы, натянул их на себя и выскользнул из квартиры, крепко сжимая в руке листок с адресом. Еще одна бумажка — и все они куда-то ведут.

***

Пустырь за поселком был залит желто-красным светом осеннего заката. — Да, с Филом вышла, — девушка в спортивном костюме поправила наушник, потрепала по голове поджарого мускулистого пинчера и отстегнула поводок. — Иди, побегай, — разрешила она и швырнула любимцу ярко-зеленый теннисный мяч. Пес, вывалив мокрый розовый язык, в восторге припустил за игрушкой. Его хозяйка продолжила разговор, с улыбкой следя за собакой. — Так вот, а эта дура из бухгалтерии мне говорит… Фил добежал до кустов на краю пустыря, к которым подкатился мяч. Он проигнорировал игрушку, возбужденно гавкнул, заскулил и исчез в пёстрой гуще листвы. — Фил, ко мне! — позвала девушка, но собака не появилась. — Алин, подожди секунду, тут Фил опять какую-то дрянь нашел. Прошлый раз дохлую птицу притащил, так я еле отняла. Девушка подошла к кустам и раздвинула ветки. В глубине зарослей пинчер с довольным ворчанием терся о кучу тряпья, упоенно пропитывая шерсть исходящей от нее сладковатой вонью. Над Филом с недовольным гудением носился рой потревоженных мух. — Фил, фу! Фу, кому сказала! Иди сюда, паршивец! Она брезгливо зажала нос и направилась к собаке, но тут же отскочила с истошным визгом. То, что она в сиренево-алых отсветах затухающего дня приняла за груду тряпок, оказалось человеческими телом. На девушку смотрело распухшее желтоватое лицо с мутными глазами, в уголках которых уже белели мушиные кладки. — Алло, Ир? Слышишь меня? Ты что орешь? Что случилось? — доносилось из трубки. — Господи, Алин, тут…! — договорить Ира не успела: она согнулась пополам и ее стошнило.

***

Табличка на двери гласила: «Танатологическое отделение №2». На крыльце перед дверью топтался грузный мужчина лет сорока с папкой в руках. — Майор Меглин? Капитан юстиции Королев, — представился он. Меглин протянутую ему руку проигнорировал, Анюта пожала. — Ну что, к трупу? — Меглин перешел сразу к делу. — Сейчас пойдем, только участкового дождемся. А вот, кстати, и он. Из-за угла появился долговязый блондин лет тридцати пяти. Несмотря на жаркий день, форма на нем была свежей и идеально отутюженой. — Анна Сергеевна, Родион Викторович, знакомьтесь — наш участковый, Дружин Илья Михайлович. Убитая проживала на его участке. — Очень приятно, — участковый промокнул вспотевший лоб белоснежным платком и чуть смущенно улыбнулся Анюте. — Ну что, если все в сборе, то пойдём? Компания дождалась лифта в полутемном коридоре и поднялась на третий этаж, в секционный зал. В лицо им плеснуло ярким светом и смрадом. — День добрый, — Меглин в своей обычной порывистой манере направился прямиком к секционному столу. — И вам не хворать, — отозвался судмедэксперт, увлеченно колдуя над телом. Анюта слегка замешкалась, делая вид, что разглядывает помещение, столы из нержавеющей стали, инструменты, бликующие в молочном свете бестеневой лампы. На самом деле, она пыталась выиграть еще пару минут, чтобы набраться смелости и подойти к источнику запаха, который бил в нос аж от самого порога. — Прозаично-то как: Кононова Ольга Ивановна, — донесся до нее голос наставника. — А на работе, небось, была Снежана или Эльвира. — На какой работе? — Анюта, наконец, оторвалась от созерцания разложенных на подносе скальпелей и присоединилась к Меглину. — На самой что ни на есть древнейшей, — пояснил Меглин. — Была Ольга Ивановна девушкой нетяжелого поведения. Сама посмотри, — он двумя пальцами поднял одежду, которую судмедэксперт снял с трупа. Анюта прошлась взглядом по тряпкам: юбка, похожая скорее на широкий пояс, легкомысленные кружевные трусики, сетчатые чулки и топ без бретелек. Бюстгальтера не было. В отдельном пакете лежали сережки и дешевое китайское колечко с граненой стекляшкой. — Что, прав я, а Илья Михайлович? — ехидно осведомился Меглин. — Точно, товарищ майор, — согласился участковый. — Я на неё пару раз протокол оформлял, профилактические беседы проводил… — И? — А что — и? Всех не перештрафуешь. У меня тут и без административки работы по горло. То соседи поножовщину устроят, то местные алкаши киоск спалят. От «девочек», по крайней мере, вреда никакого… — Тяжело тебе, тяжело… — сочувственно зацокал языком Меглин. — А от «девочек» да, сплошная польза. Ты же, Илья Михайлович, знаешь, почему Фемида с повязкой на глазах? — Ну… это… — опешил участковый. — Типа беспристрастная. — Ну, может, так было задумано. А теперь у нас она в повязке, чтобы не видеть, как на лапу дают. В том числе вот такие «девочки», а? Чтобы лишний раз на них протокол не оформляли. Анюта не удержалась и прыснула. Участковый залился краской и бросил на неё быстрый взгляд, а потом испуганно перевел его на Королева. — Ты когда закончишь? — потеряв интерес к участковому, Меглин повернулся к судмедэксперту. — Да уж почти закончил, — ответил тот. — Ну, не томи, — потребовал сыщик. — Смерть наступила от механической асфиксии путем удавления обеими руками. Кровоподтеки на шее видите? — Ага, — наклонился над трупом Меглин. — А под ногтями у нее чисто, никаких видимых следов эпителия. Ну, смывы я все равно сделал… — Получается, она не сопротивлялась? — вскинулась Анюта. — Но почему? — Скорее всего, была без сознания. В желудочном содержимом выраженный запах алкоголя. И еще крупинки белого вещества. Кровь и мочу я взял, подождем результатов судебно-химического исследования. Судмедэксперт подвесил многозначительную паузу. — Из вашего брата все клещами тянуть надо? Переходи к главному, — скрипнул зубами Меглин. — Ладно, ладно. У трупа было посмертно изъято сердце, — врач ткнул пальцем в район груди. — Грудная клетка вскрыта, грудина отсутствует. Рубленая рана, нанесена, предположительно, топориком для мяса. — То есть, преступник ее напоил, задушил и вырезал сердце, так? — карандаш Анюты так и летал над страницей блокнота. — Да. И где-то в этой цепочке еще должен быть половой акт. На бедрах имеются повреждения, нижнее белье было спущено, но следов спермы нет — видимо, пользовался презервативом. — Ясно. Ты позвони, как что новое будет, — Меглин повелительно кивнул Анюте, и та быстро нацарапала на листке свой номер. После стерильной белизны секционного зала улица показалась девушке неправдоподобно шумной, яркой… и живой. — Куда мы сейчас? — спросила Анюта, пристегиваясь. — А ты бы куда поехала? — Ну… — Анюта задумалась. — Я бы местных сутенеров опросила — у кого девочка пропала. — Логично, но в данном случае неверно. В целях экономии времени — ни у кого не пропала. «Плечевая» она была, на трассе работала. Рисков больше, но и делиться ни с кем не надо. — Тогда съездим на место обнаружения трупа? — предложила Анюта, и Меглин согласно кивнул. Синий «мерс» свернул с федеральной трассы и затрясся по видавшему виды асфальту. Вдоль обочины сплошной стеной потянулись посадки, превращая дорогу в зеленый прохладный туннель. После «федералки» с ее шумом от нескончаемого потока машин, тишина легла на взвинченные нервы Анюты целебным бальзамом. — Хорошо-то как, — словно угадав ее мысли, заметил Меглин. — И чего я фермером не стал? Не гонял бы маньяков, а жил бы спокойно и смотрел, как колышутся рожь, пшеница и сиськи дородных селянок… Так, нам сюда. Родион резко свернул направо на разбитую грунтовку, ведущую к проплешине пустыря. Заглушив мотор, он вышел из машины и огляделся. — Здесь, — сыщик нырнул в кусты, присел над пожухлой травой и запустил пальцы в выгоревшие соломинки… …на темя тут же упала искра — жгучая, как капля расплавленного свинца. Боль мгновенно оплела голову и вгрызлась в мозг роем разъяренных ос. На пике приступа сквозь него пролетает чья-то чужая жизнь и рвет его изнутри. Одиночество. Отчаяние. Страх сделать что-то не так. Острое, всепоглощающее желание быть кому-то нужным. Запах крови и пота. Хруст ломающихся под топориком костей. Силуэт, который тащит из багажника женское тело. Лица…три лица... три тела… Он видит их — одно за другим. Труба под дорогой у съезда на сороковом километре… Заброшенный автосервис… бурая жижа застоявшейся воды в смотровой яме… Пустырь, залитый неярким осенним солнцем… Звуки, запахи, образы текут через его нервы, будто сквозь оплавленные током провода. Сейчас бы таблетку, но ослабевшие после судорог пальцы никак не дотянутся до кармана… Таблетка возникла у приоткрытых губ словно сама по себе, а следом Родион почувствовал прохладное горлышко фляжки. Глоток, еще глоток… хо-ро-шо. Затылком он чувствовал что-то божественно мягкое. Непривычное, но приятное чувство. Обычно он приходил в себя на жестком холодном полу своей берлоги, на асфальте, на голой земле — в общем, там, где заставал его очередной приступ. — Еще двое, — хрипло произнес он, разлепив глаза. И только тут сообразил, что полусидит, а его запрокинутая голова покоится на груди стажерки. — Еще? Значит, эта не первая? — Не первая, — Меглин с сожалением выпрямился. — Но сама знаешь: нет тела — нет дела. Звони-ка Илье Михайловичу, пусть поднимет нам заявления о пропажах девушек за последние месяцы. Посмотрим, кто именно и когда исчез. И заодно пусть готовится ехать, тела доставать…

***

Анюта сидела напротив Меглина в гостиничном номере, с наслаждением вытянув гудящие ноги. В эти дни побегать пришлось немало. В указанных майором местах действительно нашли тела девушек разной степени разложения. Анюта непроизвольно передернула плечами, отгоняя картинки и запахи, которые подсунула ей услужливая память, и сосредоточилась на лежащих перед ней делах. — Итак, за последний год пропали четыре девушки. Одна нашлась — уехала к подруге в другой город после ссоры с матерью. А вот остальные трое — наши жертвы. Первая, Сергеева, работала кассиром на заправке, вот здесь, а жила здесь, — стажерка воткнула в разложенную перед ней карту две кнопки. — Вторая, Дмитриева, работала официанткой в кафе… тут, а жила тут, — карту украсили еще кнопки. — Третья, Кононова, была «плечевой» на трассе, а жила вот здесь, — последняя кнопка. — Первые две — приезжие, снимали квартиры, третья девушка местная, но жила одна, — родители умерли. — Что видишь? — Меглин хитро прищурился. Анюта закусила нижнюю губу и склонила голову вбок. — Их жизнь, так или иначе, была связана с трассой. И всё в радиусе километров двадцати максимум. — Угу. И жизнь, и смерть тоже. Еще? — М-м-м… жили в одном районе. — И что из этого следует? — Он их знал? Тоже живет где-то здесь? — Анюта очертила пальцем воображаемую окружность с кнопками. — Он-то их знал, а вот они его — не факт. Но убивает он не в городской квартире — труп оттуда целиком вытащить трудно. Соседи, прохожие, кто-то да увидит. В машине разделывать несподручно. Значит, где-то есть логово. Дача, скорее всего. Еще что? Анюта взяла стопку фотографий и принялась рассматривать одну за другой. — Кольца! У всех на пальцах были похожие кольца. Запиликал телефон. Анюта взяла трубку. — Да, слушаю. — Здравствуйте, это Павлов. — О, судмедэксперт! — шепнула Анюта Меглину и поставила телефон на громкую связь. — Пришли результаты экспертизы. Крупицы белого вещества в желудке — снотворное, производное бензодиазепинов. Вот и ответ на то, почему жертва не сопротивлялась. Сначала заснула обычным сном, а потом — вечным… — Понятно, спасибо, — буркнул Меглин. Анюта нажала «отбой». — То есть, — девушка снова принялась делать пометки в блокноте. — Он знакомится с девушкой, уговаривает заняться сексом, подпаивает алкоголем со снотворным и душит? — Сначала подпаивает, а потом занимается сексом с бесчувственным телом, — поправил ее Меглин. — Почему? — удивилась Анюта. — Потому что он в себе не уверен. И до дрожи боится шуточек в духе «не встал, похохотали и баиньки». Облажаться он боится, сделать что-то не так. Вот заранее и заботится о том, чтобы партнеры не смогли процесс комментировать. — Ну ладно, а убивать-то зачем? — Потому что он хочет, чтобы они остались с ним навсегда. Его корежит от мысли, что его могут бросить. Живое сердце — самое непредсказуемое. Сегодня любит, завтра ненавидит, потом вообще уходит. А мёртвое — послушное, оно никуда не денется. Можно с собой носить, а можно в баночке заспиртовать и на кухне поставить. Для него это символ любви и преданности. — И как же нам его ловить? Мы же не можем всех девушек на этом отрезке трассы взять под наблюдение? — Что-нибудь придумаем, — зевнул Меглин. — Спать пора. Ты завтра дуй на заправку и в кафе, опроси коллег убитых девушек. Мало ли, вдруг они кому-то что-то рассказывали или их видели в чьей-то компании. С соседями Кононовой пообщайся. А я к родителям Дмитриевой смотаюсь, тут сто километров туда, сто обратно… Буду к вечеру. Анюта вернулась к себе в номер с гаденьким ощущением, что ее наставник уже что-то придумал, но предпочел не посвящать ее в свой план.

***

На следующее утро Анюта на выходе из гостиницы нос к носу столкнулась с участковым. — Здравствуйте, Анна Сергеевна, — обрадовался он. — А я как раз к вам шел, хотел еще материалы по делу занести. Вы куда-то собрались? — Коллег погибших девушек хотела опросить. И к соседям Кононовой зайти. — Давайте подвезу? Я все равно в ту сторону еду. — Нет, спасибо, — рассеянно отозвалась Анюта, открывая папку, которую протянул ей Илья. — Я такси вызвала, сейчас подъедет. — Ну, продуктивного денька тогда, — пожелал он. — Если что, звоните. На заправке ничего интересного Анюта не узнала. Сменщик Сергеевой уволился месяц назад, владелец заправки, чей номер ей дал работник, толком ничего не смог рассказать. На работу сотрудница не опаздывала, кассу сдавала аккуратно, а чего ему больше про нее знать? В кафе ей повезло чуть больше: одна из коллег Дмитриевой вспомнила, что девушка пару раз приходила на смену со следами побоев, неуклюже замазанными тональным кремом. Был у нее парень, с которым она то сходилась, то расходилась — вместе тесно, а врозь скучно. Где работал? Вроде, охранником в супермаркете… Анюта пообедала в том же кафе и отправилась в спальный район, где жила последняя жертва. Соседи Кононовой однако рассказали и того меньше. Полоумная бабка, жившая на одной площадке с погибшей девушкой, на все вопросы плевалась и повторяла, как заведенная: «Параститутка она была! Шалава!». Остальные жильцы подтвердили — да, мужиков водила, но всё было тихо-мирно, никаких пьянок и дебошей. Записав немногочисленные сведения в свой изрядно распухший за прошедшие дни блокнот, Анюта вышла во двор, в начавшиеся сгущаться сумерки. Надо же — почти весь день провозилась, а Меглину и рассказать нечего. Что поделать — сейчас вызовет такси и в гостиницу. Тыкая в кнопки приложения, она завернула за угол дома, когда ее кто-то окликнул. Анюта подняла глаза и увидела Дружина. — И снова здравствуйте, Анна Сергеевна! — обрадовался тот. — Мир тесен! — Здравствуйте, — опешила Анюта. — А вы здесь как? — Я на вызов приезжал, участок-то мой, — охотно пояснил участковый. — А вы тут Кононову отрабатывали? Узнали чего нового? — Ничего, — разочарованно призналась Анюта. — И по другим девушкам тоже не густо. Только день зря потеряла. — Устали, наверное? — поинтересовался Илья Михайлович. — Может, все-таки подвезти? Я как раз в центр еду, прям до гостиницы домчу с ветерком. Ваш коллега тоже сейчас будет? — Нет, он сегодня по своим делам уехал. Анюта посмотрела на экран. «Свободных машин нет». — Ну, хорошо, — немного поколебавшись, согласилась она. — Только у ближайшего магазина остановите, я пить хочу — умираю. — Я тоже, — поддакнул он. — И домой на ужин что-то купить надо. Да вы сидите, я сбегаю. Дружин вернулся с двумя большими пакетами, открыл багажник и немного там повозился, укладывая покупки. Он вернулся в машину с двумя бутылками минералки, одну из которых протянул Анюте. Машина тронулась. Участковый то и дело поглядывал на Анюту, словно хотел завести разговор, но не решался. — Тяжело вам, наверное, с таким делом, — наконец сказал он. — Молодая девушка, а уже на такое смотреть приходится. — Привыкаю, — улыбнулась Анюта, снова отпивая из своей бутылки. — Хотя не скажу, что легко. — А я вот тоже, знаете, сначала не мог… Помню первое дело, когда только работать начал. Мужик семью топором покрошил в белой горячке. Ему спьяну привиделось, что жена велела кур к столу нарубить. Он и нарубил — и жену, и двоих детей. Я тогда неделю толком не спал. А потом… как-то привык. Организм перестаёт реагировать. Он бросил на неё короткий взгляд, потом снова уставился на дорогу. — Простите, заболтался. Анюта прикрыла рот ладонью — зевок вырвался неожиданно. «Вот же… устала, оказывается, сильнее, чем думала», — она почувствовала, как ее накрывает тёплой, вязкой волной. Веки отяжелели, мысли путались. Минералка в руке стала мешать — пальцы соскальзывали с пластика, и она подумала, куда бы её пристроить, чтобы не уронить. Дружин, не отрывая взгляд от дороги, щёлкнул замком бардачка. — Положите сюда, — предложил он. Крышка откинулась, и в слабом отблеске уличного света Анюта успела заметить внутри прозрачный пакетик. В нём лежали дешёвые кольца с разноцветными стекляшками. Мысль вспыхнула и тут же утонула в гаснущем сознании. Мир покачнулся и растворился. Последнее, что она почувствовала, — как пальцы машинально попытались открыть защелку ремня безопасности.

***

Машина подкатила к дачному поселку. Все дачники с концом сезона разъехались, и в опустевших домах не светилось ни одно окно. Илья подъехал к своему участку и заглушил мотор. Повернулся к спящей девушке. Тихая. Покорная. Больше не смеется над ним. И не уйдет, насмеявшись. Вот такие они и должны быть. Теперь она ничего не испортит. И он постарается не испортить тоже. Он вышел из машины, отпер калитку и направился в сарай рядом с домиком. Из него он вынес топорик и рулон парниковой плёнки и, войдя в дом, застелил ею широкий деревянный стол. Поправил подушки на диване рядом со столом, разгладил складки на пледе. Убедившись, что теперь всё ровно, вернулся за Анютой, прихватив из бардачка пакет с кольцами. Он не знал, что все это время за ним следили чьи-то внимательные глаза. Илья внес свою жертву в дом и задвинул засов. Аккуратно положил девушку на диван, причесал массажкой темные пряди. Выбрал из пакета одно кольцо и примерил Ане на палец — нет, жмёт. Взял другое — оно оказалось впору. Вот теперь идеально. Он не спеша потянул вверх платье, обнажая бедра девушки. Показалось нижнее белье, и Илья достал из кармана квадратный фольгированный пакетик… …и именно тогда в дверь постучали — громко, требовательно. — Илья! — он услышал голос Меглина. — Илья, я знаю, что ты там. Почти молитвенная тишина его ритуала треснула и раскололась. Он вскочил и заметался в панике, схватив топорик. Паника уступила место ярости. Всё было так хорошо! Красиво, романтично, спокойно! А теперь ему всё испортили! — Да пошел ты! — выкрикнул он. Голос за дверью продолжал — так спокойно и размеренно, что Илья поневоле прислушался. — У тебя ведь первый раз не получилось? С кем не бывает, правда? А она над тобой посмеялась. «Не мужик», «импотент», «жалкий». Когда она дверью хлопнула, ты же в душ побежал? Тёр себя чуть не до крови, позор пытался смыть. А потом не смог смотреть на неё, на них всех. Слишком страшно было снова обжечься. Илья медленно подошел к двери. Голос доносился теперь яснее, чётче. Он не винил и не стыдил, в нем даже скользили нотки сочувствия. — А потом была та вечеринка, — продолжил Меглин. — Выпившая девчонка по тебе грудками елозила, жарко дышала в ухо… Ты не верил, что это с тобой происходит, думал — вот сейчас опять будет стыдно. А она тебя затащила в комнату и спьяну уснула на кровати. И ты вдруг понял, что не боишься. Что она не засмеется, не покажет пальцем, как та. И у тебя впервые получилось, да? Меглин замолчал. В доме было слышно, как щёлкает где-то в углу нагретый за день лист пластика. — И ты с тех пор начал их подпаивать. Пока одна из них не проснулась во время секса и не начала кричать. Вот же зараза, такой момент испоганила. Пришлось дуру придушить. И тебе так понравилось! Они становились не просто тихие и послушные - они становились еще и твои. Насовсем. Голос стал почти ласковым: — Только знаешь что, Илья? Ты всё это время боролся не с ними, а с собой. Не мог простить себе, что боишься женщин, но всё равно их хочешь. Хочешь, но не можешь вынести, что они живые и их невозможно контролировать постоянно. Открой дверь, и я тебе помогу. Всё наконец-то станет правильно. Раз и навсегда. Звякнул засов. В темноте забелела рубашка участкового. Он тяжело дышал, плечи мелко вздрагивали. — Значит, ты понял? — спросил он. — Понял, — серьезно ответил Меглин. — У всех «наших» внутри одно и то же. Но оправдать не могу. Илья опустил голову. Медленно положил топор на пол. Когда он выпрямился, в глазах его разливался покой, почти благодарность. — Ну вот, — сказал он. — Хоть кто-то. Наконец-то. Он кивнул, будто соглашаясь с давно ожидаемым приговором: — Тогда сделай… всё правильно.

***

Через три часа синий «мерс» уже стоял у ворот мукомольного завода. Меглин подхватил все еще крепко спящую Анюту на руки и, отдуваясь, понес к себе, почти вслепую балансируя на узких ступенях лестницы. Он бережно уложил девушку на кровать, присел рядом и стянул с нее кроссовки. Рука на секунду задержалась на узкой, маленькой ступне подопечной в белом носочке. Как удар под дых перед глазами снова пронеслась картинка: дача Дружина, Анюта на диване. Платье задрано и уже не скрывает длинные ноги и плоский загорелый живот… Он резко поднялся, сорвал с себя плащ и укрыл им Анюту, решительно отсекая даже намек на любой соблазн. Обошел кровать и улегся на другой её стороне, на безопасном расстоянии от девушки, и погрузился в чуткую, беспокойную дремоту. Анюта застонала и заворочалась во сне. Плащ сполз, и в инстинктивном поиске тепла она подкатилась поближе к мужчине, уткнулась ему в плечо и блаженно засопела, согретая его телом. Меглин вздрогнул и открыл глаза. Затаив дыхание, он повернул голову к девушке и долго рассматривал ее расслабленное лицо в отблесках топившейся рядом с кроватью печки. Осторожно, стараясь не потревожить Анюту, Меглин завел руку ей за спину и чуть крепче прижал к себе свою бедовую стажерку.