Нулевая эмпатия (Чишия х ОЖП | Алиса в пограничье)

Слепит. Боже, как больно слепит. Белый свет режет глаза, ровно и хладнокровно, без намека на пощаду. Все вокруг мерцает, как испорченный экран, то гаснет, то загорается. Я моргаю, но легче не становится – в глазах двоится, в ушах звенит. Тело будто скованно, как после сна, который длился не ночь, а вечность. Десятки лет, может быть. Или пять минут. Я не знаю. Я не чувствую себя живой. Но чувствую, что я больше не там. Это уже не Пограничье. Когда шум внутри головы утихает, я впервые слышу его. Не такой, как раньше. Не как голос с игр. Он повсюду, словно встроен в саму архитектуру. – Объект ноль активен. Пограничный модуль разрушен. Связь с носителем Джокера разорвана. Протокол «Auctor Mentis» нарушен.  Идеальный диктор. Я моргаю, чувствуя что-то липкое на висках, и только тогда понимаю: ко мне подключены провода. Поворачиваю голову, и они натягиваются с неприятным ощущением. Я машина? Или уже давно?  Где-то сбоку раздается резкий, испуганный женский голос: – Психоцикл не должен был завершиться до сброса!  – Уровень нейрополя нестабилен. – звучит холодный мужской голос, – Поднять изолирующие щиты. Готовить фармакологическую блокировку.  Они говорят обо мне, как о сломанной вещи. Я все еще лежу, но руки уже дрожат – от злости, от желания сорвать с себя все это, все, что ко мне подключили. Я не знаю, кто я, но знаю, что не это. Я резко срываю провода с тела – с висков, шеи, груди – все летит на пол с сухим треском. Кабели сжимаются, я поднимаюсь, ноги не слушаются, все словно не мое. Перед глазами постепенно выстраивается помещение – белые стены, серебристые панели, люди в медицинских масках, технологии, приборы. На их халатах – надпись: Ordo Caelestis. Лаборатория. Они держали меня здесь все это время. Как крысу. – Срочно! – орет кто-то из них, – Подавитель нейроактивности! Вводите ИЗ-23!  – Дозировка для Нулевой не выше тридцати миллиграмм! – добавляет другой, чуть спокойнее, – Перегрузка вызовет распад!  Я поднимаю взгляд. Один из медиков уже слишком близко. Вижу его глаза вне маски – испуганные, как у зайца перед зубами хищника. Назад.  Он отшатывается. Я вижу, как его пальцы дрожат. Но с другой стороны уже подступает другой, и в его руках – шприц. ИЗ-23. Укол. Я не успела среагировать. Отойди.  …Ничего. Слишком поздно. Грудная клетка сжимается. Горло першит, будто я вдыхаю кислоту. Мир вокруг вдруг тускнеет, словно включили старый фильтр. Плохо. Что-то происходит внутри, где-то в голове. Мысли начинают липнуть друг к другу, вязнуть, разбредаться в стороны. Меня глушат. Меня затыкают изнутри. Мой внутренний голос безжалостно убивают. Справа, чуть сбоку, слышится деловитый женский голос:  – Нулевую в сенсорный изолятор третьего уровня. Немедленно.  Даже не смотрит в мою сторону, как будто говорит не о человеке. Я чувствую, как чьи-то руки подхватывают меня с боков – крепкие, без лишней деликатности. Все еще не в силах сопротивляться. Тело ватное. Голова словно в звукоизолирующем колпаке. Каждое движение как через болото. Я пытаюсь удержаться на ногах, но они просто волокут меня, будто я ненужная кукла, которая отыграла свою роль. Плевать, что я живая. Слева, резкий, взвинченный мужской голос: – Ты нарушил прямой приказ! У нас был договор, ты лично поставил подпись!  Я дергаюсь, выворачиваю шею, ищу источник, и нахожу. Чуть дальше – двое мужчин в длинных лабораторных халатах, между ними находится третий. Он стоит спокойно, чуть расставив ноги, руки за спиной. Белый халат, маска на лице. Спокойствие в чистом виде. Чишия. – Сбой завершенного цикла произошел по твоей инициативе. – добавляет другой, увереннее, – Не объяснишься, Первый?  Первый. Так его здесь называют?  Я прищуриваюсь от едкой, сдавленной злости, которую глотаю с трудом. Они все еще несут меня, но я замираю на этом моменте. Хочу услышать, что он скажет. – Уровень поведенческой дестабилизации в финальном сегменте превысил допуск. – ровно отвечает он, – Протокол завершения угрозой элиминации был признан неэффективным. Уничтожение объекта ноль лишено научной целесообразности. Я хмурюсь. Целесообразность, значит. Интересно, насколько ему было целесообразно меня целовать, касаться, обещать?  Голос второго уже громче, злее, словно его самого сейчас выведут в утиль: – Срыв пограничного модуля повлек потерю семидесяти трех второстепенных сознаний!  Семьдесят три. Вторая волна подопытных. Все – обнулены. Из-за меня?  Чишия все так же невозмутим: – Второстепенные участники не обладали интегральным отклонением. Объект ноль единственный стабильный носитель нейропсихотропной девиации первого типа. Ее потеря - конец проекта.  Я чувствую, как внутри поднимается волна чего-то ядовито-горячего – презрения. Не к ним даже. К себе. Потому что я поверила. Поверила ему, этому полубогу в маске. Этому спокойному предателю. Он говорил, что спасет меня. А спас что? Пробирку? Механизм? Резкий рывок. Меня поворачивают, выводят в коридор, стерильный и узкий. Слева расположены двери с кодовыми замками, справа находятся панели с биометрией. Мои ноги волочатся по полу, я не сопротивляюсь. Сейчас это даже не имеет смысла. На двери висит табличка:

СЕНСОРНЫЙ ИЗОЛЯТОР ТРЕТЬЕГО УРОВНЯ

Поглощает и рассеивает эмоциональные резонансные волны

Конечно. Они даже комнату построили специально для таких, как я. Отделение. Контейнер. Чтобы никто не пострадал от одного моего взгляда. Меня втягивают внутрь. Без комментариев. Без капли жалости. И тут же выходят, захлопывают дверь, включается блокировка – тихий, но финальный металлический щелчок. Комната пустая. Серые стены, пол прорезиненный. Окно одно – вытянутое, панорамное, прямо передо мной. Оно выходит в лабораторию. Никакого неба. Только белые маски за стеклом. И он… где-то там. Я бью ногой в стену – резко, без толку. Глухой звук отдается в кости, но не приносит ни облегчения, ни удовлетворения. Только напоминание, что это место – настоящее. Сажусь на узкую койку, жесткий матрас поддается с неохотой. Спина ноет, но я не обращаю внимания. У меня слишком много мыслей, чтобы позволить себе боль. Снаружи раздаются шаги и голоса, приглушенные стеклом, но различимые. – Потеря Пограничья - это провал системы, но не объекта. – говорит женский голос, уверенный и безэмоциональный.  – Вы считаете, она все еще подходит? – спрашивает мужчина, с сомнением, еще один, кому проще отказаться, чем признать.  – Она единственная, кто выдержал полный цикл и сохранил когнитивную целостность. У нас нет альтернативы. Я выдыхаю от отвращения. Они говорят обо мне, как о живом протоколе. Не человек. Не девушка. Не Рин.Объект. Мимо проходят две женщины в белом. Одна передает какие-то бумаги мужчине, который стоит чуть в стороне. – Интенсивность эмоционального резонанса с Первым превысила расчетные допуски. – говорит она.  – Он должен был держать дистанцию. – добавляет вторая, – Это противоречит методике.  – Если результат достигнут, пусть даже через отклонение от протокола, – мужчина пожимает плечами, – Это цена, которую наука может себе позволить.  Во мне закипает что-то тяжелое. Я ненавижу их всех. И его тоже. Особенно его. И, как по команде, он появляется – плавно и тихо, как будто знал, что я смотрю. В белом халате. Маска на лице. Но мне не нужно видеть его полностью, чтобы узнать. Чишия. Я вскакиваю, почти на автомате, словно кто-то дернул за ниточку. Слияние-то все еще во мне. Приближаюсь к окну, вижу его глаза. Холодные. Ни одного проблеска. Ни единого намека на то, что было там, в той реальности, которая, как оказалось, была фальшивкой. Он не смотрит на меня так, как раньше. Он смотрит сквозь. Ну, давай. Скажи, что вытащишь меня отсюда. Ты же обещал.  Но Чишия молчит. Ни движения, ни едва заметного жеста, ни взгляда, способного выдать хоть что-то. Просто стоит, словно манекен, идеально вписанный в интерьер клинической стерильности. В его глазах – ровно ничего. Ни следа того, кто держал меня за руку. Ни намека на человека, которого я считала своим. Может, это место действительно стирает личности. А может… просто обнажает настоящую суть. К нему подходит мужчина – тоже в маске и халате, но оттенок халата отличается, голубой, как будто более «гуманитарный» среди этих функциональных палачей. Он мягче – это видно сразу. Средних лет, добрые глаза. Слишком живые для этого холодного театра. – Ты сблизился с ней. – говорит он спокойно, почти по-отцовски, – Это было видно в симуляции.  – Мое поведение оставалось в пределах заданного профиля. – отвечает Чишия, слегка поворачивая голову к нему, – Любая эмоция - инструмент внушения. Вы сами учили меня этому.  – И все же, по логам, ты отклонялся от холодного нейтрального спектра. Почему? – задает тот вопрос, который, вероятно, никто до него не осмелился озвучить.  – Потому что это работало. – он даже не моргает, – И дало результат.  Мужчина чуть склоняет голову вбок, как будто пытается заглянуть глубже. Разочарование в его голосе едва уловимо, но есть: – Она доверяла тебе. Полностью. Это было видно по амплитуде когнитивной синхронизации. Чишия отвечает, словно режет ножом по горлу: – Это не доверие. Это программный паттерн зависимости. – делает паузу, – Вы пропустили ее через мое сознание. Мы слились.  Мужчина чуть щурится. У него в глазах что-то человеческое, но это уже неважно. Он произносит почти шепотом, будто хочет убедиться: – Ты говоришь о человеке.  И тогда Чишия добивает. Хладнокровно. Без запинки. Без сожаления. С холодной уверенностью.  – Нет. Я говорю об объекте ноль.  Я замираю. Как от пощечины, но гораздо глубже. Каждое предыдущее слово было иглой. Но это – скальпель. Глаза предательски щиплет. Я отворачиваюсь резко, словно он все еще может это видеть. Жмурюсь, до боли, до дрожи в веках.  Стиснуть зубы. Не дать ни звука. Но все внутри рвется наружу. Койка пошатывается от невидимого толчка – импульс сорвался, не дойдя до цели. Внушение не проходит. Конечно. Стекло экранирует. Волны застревают в этой капсуле, как я сама. И тогда я позволяю себе одну каплю слабости. Одна слеза. Горячая. Соль бессилия. Я здесь. Меня держат. Меня предали. И теперь все, что у меня осталось – это сознание, которое они так жаждут контролировать. Я чувствую, как все внутри сжимается. Сердце колотится, будто пытается пробить грудную клетку изнутри. Звуки за стеклом приглушены, но голос Чишии прорезает этот вакуум четко, ровно, без единого сбоя: – Объект нестабилен. Я войду.  Я оборачиваюсь, не веря, словно еще есть время закрыть глаза и не увидеть. – Нет… – шепчу, – Не хочу видеть… Но он уже открывает дверь и спокойно входит. Ни единого колебания в движении. Чишия даже не смотрит на меня, и от этого становится хуже. Легче было бы, если бы он злился, кричал, хоть как-то чувствовал.  А он просто достает из кармана ампулу и шприц, запирает дверь за собой. Щелчок, и я снова отрезана. Он с врачебной точностью набирает жидкость в шприц, и я вспоминаю, как в Пограничье, еще после той игры, сказала ему: «Я имею право знать, что за препараты вводят в мой организм».  Но теперь он молчит. Конечно, протокол. Я отхожу назад, пока не ударяюсь спиной о холодную стену. Гладкая. Без углов. Без спасения. Оглядываюсь. Нечем даже кинуть. Ни стула, ни лампы, ни даже гребаной ручки. Тюрьма, вычищенная до стерильности. Он приближается, как будто все идет по плану. Как будто я – задача, которая должна быть решена. – Что ты делаешь?.. – хрипло спрашиваю, сквозь слезы, потому что голос уже предательски дрожит.  Чишия берет меня за запястье. Пальцы ледяные. Ни жизни, ни тепла. Только холодная механика. Он нащупывает вену, словно сто раз проделывал это.  – Это подавит остаточные когнитивные выбросы. – говорит он, – И наконец приведет тебя в пригодное для анализа состояние. Я резко вырываю руку, делаю шаг в сторону, почти врезаюсь в стекло спиной. – Ты не имеешь права ко мне прикасаться. – злостно бросаю.  Снаружи слышатся шаги. Кто-то в форме, охрана. – Вам нужна помощь? – спрашивает мужской голос.  – Если войдете в нейрополе, объект сможет вам внушить. – он даже не оборачивается, – Держитесь за стеклом. Я сам справлюсь.  Я в ужасе смотрю на него. На этого… на кого? Это уже не тот человек. Или никогда не был. Я делаю еще шаг назад, но стены уже не пускают. – Ты обещал… – говорю, почти не слышно.  Он отвечает, как будто вынимает из меня остатки того живого, что еще осталось: – Я обещал выполнить протокол. И я его выполняю.  И в этот момент я ломаюсь. Все эти игры, выживания, попытки быть сильной, быть живой – были ради чего? Ради кого? Он был моей опорой в Пограничье. Моим связующим с человечностью. А теперь… Слезы стекают по щекам, ненужные и слабые. Я снова в одиночной. Снова под замком. И рядом со мной снова кто-то до жути омерзительный.  Чишия подходит ближе, берет меня за запястье сильнее. Даже больно. Уже не аккуратно – грубо, сжатой ладонью. Его лицо так близко, что я вижу свое отражение в его зрачках. Пустая, измученная, потерянная. Я отвожу взгляд, и вижу, как игла входит под кожу, в изгиб локтя. И оттого, что ее вводит именно он, становится куда больнее, чем от любого вещества. – Зачем… зачем я вам?.. – вырывается почти беззвучно, я даже не уверена, слышит ли он.  Чишия бросает на меня бесстрастный, холодный взгляд, словно я вообще не существую, и все это для галочки. Затем он разворачивается и уходит. Без слов. Дверь за ним закрывается почти бесшумно, но в голове это звучит как выстрел. Я стою на месте. Пара секунд. Или минут – в этом сером, безвременном пространстве искажено все. Чувствую, как по венам растекается сонливость. Препарат действует. Он лично ввел его мне. Он. Не ассистент. Не безымянный врач. Он. И почему? Прав оказался тот самый голос, что шептал раньше: нужно полагаться только на себя. Я сажусь на койку. Резкий, шумный выдох. Ладони дрожат от смеси бессилия и злости. Мысли путаются, тяжелеют. Нужно планировать. Надо…  Но все выглядит как сплошной тупик. Слишком много переменных, слишком мало свободы. А еще – препараты. Их тьма. Один ввод, и ты пустая оболочка. Лишь оболочка. Это страшно. Но надежда умирает последней. Только бы был шанс – хоть трещина в их стерильной системе. И тогда… я сделаю все. Шаги за дверью. Женщина. Голос спокойный, почти механический: – Нулевую на анализ.  Меня зовут так, как будто я цифра. Я цифра. Я – ноль. Пустое место, заполненное их экспериментами. Я внутренне сжимаюсь. Внушать бесполезно – сейчас я едва чувствую потоки. Голова тяжелая. Укол сделал свое дело, или я просто слишком ослабла. Значит, придется идти. И ждать. Входят двое. Мужчины в форме. Без слов берут меня под руки. Я не сопротивляюсь. Только и остается – сохранять энергию. Они ведут меня по длинному белому коридору, где все скользит и отражается.  Мы заходим в отсек. Много оборудования. Ученые в масках и халатах, сосредоточенные, молчащие. Меня передают им. Те не говорят ни слова. Заводят внутрь капсулы, прозрачной, стеклянной, с табличкой: «Капсула нейроизоляции». Как в клетке, только без прутьев. Закрывают. Я не двигаюсь. Даже голову не поворачиваю. Тут все и так видно. Свет начинает меняться. Над головой активируются датчики. По периметру – волны, легкие вибрации. И что-то еще – неуловимое, проникающее под кожу. Сканирование. Я вижу через стекло: экраны, пульсирующие линии, цвета, движущиеся диаграммы. – Уровень фрактальной синхронизации с субъектом один по-прежнему превышает пороговое значение. Остаточные паттерны внушения сохраняются. – говорит пожилой мужчина.  Значит, все это время я была объектом, а Чишия – субъектом. Как же иронично.  – Интенсивность когнитивной девиации стабильна, несмотря на введенный ИЗ-23. – говорит другой, моложе, – Значит…?  – Препарат не дал ожидаемого подавления. – отвечает женщина, деловито листая экран, – Либо недостаточная дозировка, либо адаптация объекта ноль. Второе более вероятно. – Ее структура нарушена, но целостность сохранена. – снова тот, первый, – Какое-либо воздействие без протокольной поддержки это риск распада личности. – Мы имеем дело не с патологией, а с эволюцией. – говорит второй, уже с оттенком интереса, – Это первый устойчивый метакогнитивный сдвиг в рамках контролируемой среды. Да, я слышу. Они восхищаются. Тем, что сломали. Тем, что сделали из меня. Это почти комплимент. Только слишком мерзкий, чтобы быть приятным. Я стою в капсуле. В центре своего персонального ада. Не могу пошевелиться. Не могу бежать. Зато могу ждать. Ждать, пока система даст сбой. Пока кто-то ошибется. И тогда… мы посмотрим, кто здесь объект, а кто последствия. Капсула с шипением открывается, напоминая что-то среднее между утробой машины и гробом. Я не жду команды. Просто выхожу сама. Колени подкашиваются, но я не подаю виду. Позволять им видеть слабость – все равно что отдавать ключи от собственной головы. Быстро осматриваю помещение. Ученые, как стая насекомых, облепивших оборудование. Белые халаты, лица закрыты масками, но глаза – живые и жадные. Их много. Пятнадцать, может чуть больше. Всех охватить не получится. Я не в том состоянии. Тело шатается, но мозг, слава богу, еще работает. Сзади раздаются шаги. Два охранника в форме. Встают за мной, не касаясь, но близко. Они двигают меня к выходу. И тут я замечаю деталь. На столе, прямо у прохода, валяется ручка. Синяя. Обычная, как миллионы других. Но не в их мире. В их мире даже ручка – пропущенная угроза. Их ошибка. Думаю ровно секунду. Разворачиваюсь резко – все в одной инерции: хватаю ручку, и сразу втыкаю охраннику в плечо. Правому. До кости, насколько позволяет пластик. Он кричит. Второй тянется ко мне, но я уже хватаю папку с того же стола и бью его в лицо – не бумага, а картонная обложка с металлической скрепкой. Больно. Не фатально, но неожиданно. Паника. Ученые вскакивают. Кто-то кричит. Кто-то зовет новую охрану. Я вижу мелькание халатов, слышу, как все пространство приходит в движение. Но мне не уйти. Слишком много. Слишком поздно.

***

Пять минут спустя меня волокут по коридору. Не ведут, именно волокут. Охранники больше не стесняются: один держит меня за шею, другой за руки. Я не сопротивляюсь. Уже нет смысла. И все же, внутри пульсирует злость, как взрыв, который еще не произошел. Меня заталкивают в камеру. Металлическую. Сенсорный изолятор пятого уровня. Подвал. Сырость ударяет в лицо еще до того, как дверь закрывается. Скрежет металла, и я остаюсь одна. Совсем. Здесь нет даже окна в лабораторию. Только бетон. Сырые стены. Шероховатый пол. И мышь. Настоящая. Живая. Пробегает по углу, будто чувствует, что я не опасна. Даже для нее. Сажусь в угол, или скорее, оседаю. Плевать. Все тело ноет. Мысли разбегаются. Попытка провалилась. И хуже всего не провал, а то, что я это знала. Где-то внутри. С самого начала. Единственное окно – небольшое, в двери. Узкое, как щель в исповедальне. Поднимаюсь. Подхожу ближе. Глубоко вздыхаю и смотрю в коридор. Он там. Конечно же, он. Чишия. Рядом с ним идет женщина. Вся из холода. Пальцы тонкие, слова резкие. Я прислушиваюсь. – Каждая беседа запускает новые контуры активации. – говорит она, – Переход от страха к принятию критически важен для подготовки объекта.  Я вижу, как они медленно направляются ко мне, словно смерть прогуливается к твоей двери в белом халате. – Прямой контакт с другими невозможен. – добавляет женщина, – Вы наша биологическая защита от ее внушения.  Конечно. Он их щит. Их изоляция. Их «Первый». Меня сдерживают не стенами, а им. Той самой маской, что когда-то смотрела на меня с теплом. Ложным, конечно. Я отхожу от двери, прислоняюсь к стене. Пульс учащается от чистой ярости, смешанной с бессилием. Они отправляют его ко мне снова. Как будто я не более чем вызов в алгоритме, и он переменная, способная меня «починить». Они подходят ближе. Слышу ее голос, уже за самой дверью: – Любая эмоция - рычаг. Вы ее рычаг. Работайте. Рычаг. Прекрасно. Они решили использовать мою боль как метод лечения. Они даже не понимают, насколько глубоко в меня врезались. Я сглатываю. В камере прятаться некуда. Даже тени нет. Это тупик. И Чишия на подходе. Тот, кто был «спасением». Тот, кто теперь орудие. Хорошо. Пусть заходит. Посмотрим, сколько еще я смогу вынести, прежде чем стану по-настоящему опасной. Чишия за окошком склоняется, берет что-то с полки – я замечаю, что в его движениях нет и намека на спешку. Все размеренно, по протоколу. Женщина разворачивается, говорит что-то почти беззвучно и уходит, каблуки затихают за поворотом. Тогда он открывает дверь и входит с раскладным стульчиком в руках.  Я не двигаюсь, стою у стены, и только взгляд скользит в сторону – на противоположную поверхность, на выцветший рисунок краски, на все что угодно, только не на него. Он прикрывает дверь, раскладывает стул в углу комнаты и садится, абсолютно бесшумно. В руках у него блокнот, обычный, на спирали. В другой – ручка. Он не смотрит на меня. Начинает писать, а затем вслух, сухо, безэмоционально произносит: – Объект ноль. Первичный протокол беседы активирован. Время фиксации: 17:03. Сжимаю челюсть. Не двигаюсь. Чувствую, как скулы сводит от напряжения. Чишия продолжает:  – Попытка нападения на охрану. Использован канцелярский инструмент. Второй эпизод импульсивного поведения за сутки. Нарушение двигательной модуляции после введения ИЗ-23. Вывод: поведенческая нестабильность сохраняется. Я сглатываю, будто от этого может стать легче. Не становится. Все его слова – как стекло внутрь. Он поднимает глаза, но без настоящего взгляда, только вопрос: – Зачем вы это сделали?  Я резко вскидываю голову, не выдерживаю. Бросаю, зло, сквозь зубы: – «Вы»? Ты и мой внутренний голос учитываешь, или просто строишь из себя чертового психолога? Он не реагирует. Откидывается чуть на спинку стула, словно его сейчас интересует исключительно соотношение реакции к слову. Поднимает глаза, и все, что я в них читаю, это холод клинической дистанции. – Я здесь потому, что контакт с другими субъектами невозможен по условиям карантина. Дальнейшее взаимодействие проводится исключительно мной. Каждое его слово будто режет в том месте, где еще должно было оставаться что-то человеческое. Я сжимаю кулаки. Рука дрожит. – Все, что ты делаешь, под диктовку. – бросаю ему, с отравленным спокойствием.  Затем делаю шаг ближе, не чтобы напасть, а просто чтобы он слышал все, что я скажу.  – А как же слияние, а? Как же все твои слова? Или это тоже был эксперимент: проверить, как «объект ноль» реагирует на иллюзию близости? Он не моргает.  – Ты интерпретировала слияние как личное чувство. Это ошибка, объект ноль. Я открываю рот, и ничего не выходит. Потому что внутри будто все сжимается в дыру, из которой невозможно вытащить ни одного звука. Только шаг назад. Один, неуверенный. Как если бы я могла вырваться хоть на миллиметр. И тогда он, тот самый, единственный, кого я не могла пробить внушением, становится еще более недостижимым, еще более чужим. Ненависть, Рин, и отчаяние – твой единственный выход.  Да. Голос прав. Чишия опускает взгляд, наверняка уловив мой внутренний голос. Я безрадостно усмехаюсь. – Ты говорил, что это не было частью твоей инструкции… И касался меня. Он делает пометку в блокноте, даже не поднимая глаз. – Касание было функциональным. Для стабилизации состояния во время слияния. Я улыбаюсь шире. Внутри все разбито, но улыбка вырывается сама собой, как автоматическая защита. Даже смешок получается пустым.  – Я предупреждала тебя, что если узнаю об этом… тебя убью первым. Подхожу ближе, почти вплотную. Смотрю на него сверху вниз, не моргая, все с той же вымученной улыбкой. – Первый. – тихо протягиваю.  Замечаю, как он сглатывает. Артерия на шее дергается, челюсть напрягается. Боится? Прекрасно. – Твое эмоциональное возбуждение мешает оценке текущего состояния. – ровно произносит он, – Вернись к стене.  Улыбка спадает сама по себе. – Не то, что?  – Повторяющиеся эпизоды сопротивления ведут к увеличению срока содержания. – А если я не буду сопротивляться, то мне выделят комнату получше? – хмыкаю, – Смешно.  – Тогда ты будешь готова к выполнению поставленной задачи. – Истребить человечество? – вскидываю брови, – Это моя задача? – затем мой голос становится тише, – Даже не надейся, что мой внутренний голос пойдет на это. Ни один ученый не заставит меня. Даже такой аморальный, как ты. Он делает еще одну пометку. Поднимается, аккуратно складывает стул. – Следующая сессия через двенадцать часов. Будь готова к повторной фиксации когнитивного отклика. Дверь мягко закрывается за ним. В комнате остается только холод, сырость и звук моего собственного дыхания. Сажусь на кровать, кусаю губу до крови и ненавижу этого Первого до последней клетки. Что за идиотская иерархия? Я нулевая, он первый. Лаборатория сумасшедших, только вместо смирительных рубашек – халаты.  Смешок срывается сам. Все против меня – не впервой, но раньше это были чужие. Теперь – он. Человек, которого я считала ближе всех. Прикрываю глаза, выдыхаю. В груди все еще пульсирует ощущение, что сердце вырвали, и пустота теперь бьется в ребра изнутри. Лучше бы я убила его тогда, в игре. Слышу из коридора тяжелые шаги. Спустя несколько секунд дверь отъезжает в сторону, и в комнату заходит мужчина в черном халате и маске, такой темной, что даже глаз не видно. Я напрягаюсь, пальцы сжимаются в ткань одеяла. – Объект ноль. Пришло время тестирования. – ровно произносит он.  Молчу, хмурюсь. Он подходит ближе, хватает меня под локоть и резко поднимает с кровати. Отпусти. Меня.  Не работает. Маска мешает. Он ведет меня в коридор, тащит вверх по лестнице. За дверью с табличкой «Зона тестирования» уже сидит с десяток белых фигур. Они даже не смотрят на меня как на человека. Черный передает меня охране, и те тут же фиксируют к вертикальной металлической панели. Жгуты из плотного синтетического материала, с микроволоконной основой. Стягивают запястья, локти, бедра, щиколотки и грудь. Каждая лента затягивается с коротким, мерзким вибрирующим звуком. Стою вертикально, чуть откинута назад. Двигаться невозможно. Пульс уходит в висок, дыхание дробится. Чувствую себя собакой на цепи, только цепь умнее и тоньше. – Необходимо смоделировать боевой протокол активации способности. – говорит тот же мужчина, – Объект ноль должен демонстрировать внушение вне собственной воли для калибровки внешних триггеров. Я делаю глубокий вдох, но грудную клетку сжимает. Против своей воли? То есть превратить мое внушение в их автоматическую кнопку. Чтобы я срабатывала, когда скажут. – Протокол форсированной активации. Стадия первая: фиксация. – монотонно добавляет он.  Провожу взглядом по залу. Десяток лиц. Белые халаты, ровные спины, одинаковое выражение глаз – холодное, наблюдающее. Ни тени сочувствия. Только ожидание.  – Через три секунды начнется введение ЕНВ-17. – сообщает он.  Я хмурюсь. Это тупик. Сбежать нельзя, сломать их – тоже. Один из них подходит ближе. Не знаю, кто он – врач, техник, просто послушный исполнитель. В руках шприц, игла тянется к моей шее. – Три… два… один. – отсчитывает черный.  Укол. Рывок вещества под кожу, будто оно ищет, куда впиться. Холод расползается внутри. Дернуться не могу – жгуты тянут, впиваются в кожу так, что пальцы начинают неметь. Голос шепчет:  Они достают меня наружу.  Дыхание сбивается. Я прикрываю веки, пытаясь успокоиться, но ничего не выходит. Мысленно умоляю:  Держись. Держись внутри.  Они выталкивают меня. Я не могу противиться этому.  Будь на моей стороне.  Агония.  И в этот миг все рвется. Папки срываются со столов, словно их подхватил ураган. Несколько столов переворачиваются, стулья падают. У одного планшет разбивается о пол, другой цепляется за стойку. Я пытаюсь сдержаться, но от этого только хуже. Все внутри горит. – Сенсорный фон превышает допустимое! – кричит кто-то из них, – Снижение экспозиции немедленно! Мужчина в черном даже не двигается. Стоит, смотрит, фиксирует. И вдруг я слышу свой голос, но… не мой. Слова вырываются изнутри, и звучат чужо, резонансно: – Прочь из моей головы.  Мужчина в черном наклоняет голову набок, будто рассматривает диковинный экспонат, и медленно поднимает руку, останавливая суету вокруг. Ученые уже рвутся к подавителю внушения, но он только произносит, глядя прямо на меня: – Что это внутри тебя?  Я уже почти не чувствую, что это мое тело. Оно двигается, дышит, но не мое. – Я не внутри Рин. – голос отвечает за меня, хрипло, но уверенно, – Я внутри тебя.  Мои губы растягиваются в непрошеную, хищную усмешку. И в этот момент его черная маска вдруг трескается, стекло осыпается на пол. Он зажмуривается, пытается отвернуться, но поздно. Смерть.  Он замирает, глаза распахиваются, взгляд прилипает к моему. Дальше все просто: рваный вдох, судорожный кашель, густая алая кровь на его губах. Я смотрю, не отводя глаз, пока он не оседает на пол, закрывая веки. Насовсем. Вдруг срабатывает пожарная сигнализация. Сирена. Красные вспышки режут глаза. Здание содрогается, ученые в панике: кто-то кричит «Вниз!», собирают все, что могут, хватают папки, бумажные обрывки, бегут прочь. Я не могу остановить внушение – оно рвет все, что попадается под ментальные когти. И вот – он. Чишия. Заходит так, будто все это его не касается. Ни спешки, ни эмоций. Я поднимаю на него взгляд, но голос говорит за меня: – Ты.  Он прищуривается. Я знаю этот взгляд – он чувствует, что голос вырвался наружу. Подходит ближе, переступая через тело в черном халате, и холодно произносит: – Рад снова повидаться, альтер-ментальный резонанс. – Навредишь моей Рин, – усмехается голос, – Я найду способ прорваться сквозь твои блокировки. И убью тебя.  Чишия чуть склоняет голову, медленно кивает и говорит:  – Ага. Теперь лезь обратно.  Его ментальная хватка, как стальной капкан. Голос сопротивляется, шипит, царапается, но отступает. Я делаю резкий вдох – снова внутри своего тела. Моргание кажется долгим, как пробуждение после тяжелого сна. Я бросаю взгляд на тело мужчины. Потом на Чишию. – По распоряжению, объект ноль подлежит эвакуации в камеру содержания. – произносит он, ровно и отстраненно, – Перенос под мою ответственность.  Чишия без лишних слов срывает с меня жгуты. Они падают на пол с тихим шлепком, но ощущения, будто сдирают кожу. Делаю шаг вперед, и ноги тут же предательски подкашиваются. Конечности горят тупой болью, словно их держали в тисках целую вечность. Я почти падаю, хватаюсь за его локоть, только чтобы не рухнуть на пол, но тут же отдергиваю руку, выпрямляюсь. Не смотрю на него. Он выводит меня из комнаты. Мы идем по коридору, спускаемся вниз. Пожарная сирена продолжает выть, красный свет мигом режет глаза, этот шум давит, пробирается в голову, распирает череп изнутри. Держусь изо всех сил, хотя идти тяжело. У двери моего изолятора он говорит ровно, почти машинально: – Следующее тестирование будет назначено после анализа сегодняшних данных. Я замираю. Смотрю на дверь, потом осознаю: он действительно это сказал. Все внутри мгновенно вспыхивает. Разворачиваюсь к нему, поднимаю руку, чтобы ударить, но он перехватывает запястье и отталкивает мою руку в сторону, словно это просто лишнее движение воздуха. Злость обрушивается лавиной. Я выдыхаю резко, приближаюсь, смотрю прямо ему в глаза: – Следующее тестирование закончится твоей смертью, Первый. – Не сомневаюсь, Нулевая. – отвечает он с той же безразличной интонацией. Я прищуриваюсь, пульс отзывается в висках горячими толчками. Сжимаю челюсть до боли. – Ты… Ненавижу тебя.  – Я уже это слышал.  В груди что-то рвется, и из меня вырывается: – Ты сделал хуже, чем главный психотерапевт.  Останавливаюсь. Все внутри бьется, как пойманная птица, и не находит выхода. По щеке медленно скатывается одна-единственная слеза, но я не отвожу взгляда. Чишия смотрит так же холодно, но челюсть все-таки едва заметно напрягается. – Меня не интересуют твои сравнения. – ровно произносит он, – Ты всего лишь объект.  Я хмурюсь, не веря, что слышу это. – Тогда почему возишься со мной? – слова вырываются сами, обжигают изнутри. Он молчит.  – Нравится ломать меня? – бросаю тихо, но в этом шепоте пульсирует злость.  Внутри все бурлит, в глазах темнеет, белки заливаются красным. Хочется закричать, но вместо этого здание дергается, словно сотрясается от подземного толчка. Камеры в верхних углах коридора и изолятора одновременно взрываются, стекло сыпется вниз острым дождем. Чишия бросает точный взгляд на одну из сломанных камер – фиксирует факт, как всегда. – Ты просил сказать тебе, сломало ли это меня… – голос срывается, становится хриплым, – К черту эту лабораторию и гребанных ученых. Меня сломал ты.  Я делаю шаг в сторону, не собираюсь заходить в изолятор. Все. Конец. Бросаю, не глядя на него: – Я ухожу отсюда.  Прохожу мимо, два шага, три… и вдруг его рука резко сжимает мое запястье. Не успеваю даже подумать – он разворачивается, притягивает меня к себе и впивается в губы. Сначала я распахиваю глаза, обжигает раздражение. Толкаю его в грудь, но он перехватывает мою руку и углубляет поцелуй. И я чувствую, как внутри… предательски что-то тает. Я не хочу думать, что это значит. Не хочу понимать. Просто… поддаюсь, прикрываю веки. Чишия целует так, будто ждал этого весь день, будто никогда не был Первым, не предавал, не уходил. Жадно. Голодно. И одновременно – нежно, почти осторожно. Когда он отстраняется, тихо выдыхает:  – Я тебе говорил, что всегда на твоей стороне. Глупышка.  Я хмурюсь, сжимаю зубы и со злостью отвешиваю ему пощечину. Он лишь едва моргает, и угол его губ поднимается в виноватой усмешке: – Заслуженно.  – Я тебя ненавижу. – шепчу, чувствуя, как эта фраза горит на языке.  Чишия чуть кивает, словно ставит печать на моих словах: – Верю.  Я провожу ладонью по лбу, тяжело выдыхаю, переосмысливая ситуацию, смотрю в сторону, туда, где красный свет аварийной лампы все еще пульсирует в такт тревоге, потом снова на него. Хмурюсь, пытаясь удержать себя в холодном спокойствии, но предательские глаза уже наполняются слезами. Закрываю их, позволяю себе легкую, облегченную улыбку и снова толкаю его ладонью в грудь – жест больше для себя, чем для него. – Я бесконечно тебя ненавижу, но сейчас… – голос дрожит, – Я просто рада, что ты… все еще мой.  Он смотрит прямо в меня – без дна эти глаза, и это бесит, и спасает одновременно. Берет мое лицо в ладони, аккуратно, бережно, большими пальцами стирает мои слезы, и я ненавижу себя за то, что позволяю. Наклоняется и касается губ коротким, извиняющимся поцелуем, шепчет прямо в них: – Прости. Они бы не поверили иначе.  – Я должна была догадаться. – киваю, глядя куда-то в пол.  – Если бы ты не поверила в мое предательство, ничего бы не вышло. – негромко отвечает, и я ненавижу, что он прав.  Чишия снова поднимает взгляд на сломанные камеры, кивает в их сторону, затем снова смотрит на меня и произносит:  – Они прослушивали каждое мое слово. Наблюдали за каждым взглядом. Я не мог рисковать.  Смотрю в эти глаза – они тянут вниз, в бездну, и там почему-то уютно. Обвиваю руками его шею, прижимаюсь ближе, вдыхаю запах, который так отчаянно пыталась забыть, и шепчу: – Я тебя так…  Слово застревает в горле, и я их не договариваю, но в голове оно уже звучит: «Люблю…», и я замираю, понимая, что он услышал. Чишия проводит ладонью по моим волосам, заправляет прядь за ухо, и отвечает, словно это не признание, а вызов: – Я сильнее…  Я непроизвольно улыбаюсь, пусть и сквозь слезы. – Почему это?  – Ты раздумывала над тем, чтобы убить меня на игре. – в его голосе скользит тень иронии.  – Но не смогла же. – тихо смеюсь, все еще обнимая его.  Чишия кивает, уголки губ чуть приподнимаются в его едва заметной улыбке, и он произносит: – Пора убираться отсюда. Веди себя, как обычно.  Я на пару секунд прикрываю веки, и, к собственному удивлению, чувствую, как искренняя улыбка сама прорывается на губах. Беру его за руку – теплую, настоящую, не холодный металл наручников и не стерильный пластик перчаток. Это единственное подлинное прикосновение за весь этот чертов день. – Спасибо… – тихо выдыхаю.  И в тот же миг пожарная сигнализация обрывается, резкий писк смолкает, а мертвенно-белый свет вновь заливает все пространство. Мы с Чишией отстраняемся друг от друга, будто между нами ничего не было, и выходим в коридор.  Он проводит своим пропуском у небольшого экрана, и двери открываются, впуская нас в один из отсеков лаборатории. Воздух здесь такой же чистый и лишенный запаха, как в морге. Несколько ученых поднимают на нас взгляды. – Куда вы направляете объект ноль? – ровно спрашивает один, чуть склонив голову. Чишия не делает ни шага вперед, просто бросает короткий взгляд, холодный и совершенно бесстрастный: – По распоряжению руководящего сектора я сопровождаю объект ноль в карантинный модуль для стабилизации нейропотенциала и снижения постэкспозиционного отклонения. Дальнейшие тесты невозможны без фазы восстановления. – Мы хотели провести повторное тестирование в кратчайшие сроки. – вмешивается другой, уже с оттенком недовольства. – Если вы хотите продолжить тестирование в кратчайшие сроки, – он делает едва заметную паузу, – Я не несу ответственности за разрушение аппаратуры и возможные летальные исходы среди персонала. Я увожу объект ноль в модуль подавления. Взгляд ученого чуть сужается, но он все же отступает. Я прохожу мимо, даже не пытаясь скрыть, что нарочно не смотрю им в глаза. Вдруг охранник заслоняет дверь, как бетонная плита, его черная форма сливается с темнотой в проеме, и я почти слышу, как в его голове щелкает приказ. Второй уже тянется ко мне со шприцом – игла ловит свет, блеск режет глаза. Я даже не успеваю выругаться, как Чишия резко толкает меня назад, его ладонь отрывает меня от опасности на шаг, но этого хватает, чтобы охранник промахнулся. Ученые, как по команде, поднимаются со своих мест, и теперь вся их безликая масса уставилась на нас. Гул нарастает – шаги, приказы, раздраженный шепот. Все это пронизывает воздух, и на долю секунды я думаю, что сейчас сорвусь, выдерну все звуки из этой комнаты разом… И вдруг они сами исчезают. Все. Абсолютно все. Движения – стоп. Шум – ноль. Воздух словно вымер, и даже свет кажется застывшим. Чишия… он тоже замер. Я медленно провожу взглядом по лицам – ни одно не моргает, не дрожит. Внутри что-то холодно сжимается, и я почти готова поверить, что это мой выброс внушения. Но… Чишия бы не остановился. Не он. Уверенные шаги за спиной режут тишину так же отчетливо, как и то, что я вижу перед собой. И внутри меня все сжимается, потому что я знаю, что это значит. Я не одна такая. Поворачиваюсь медленно, как в кошмаре. Два метра, и мой дыхательный центр решает, что кислород мне сегодня не нужен. Не может быть. Нет. Я сглатываю, моргаю – раз, два, три. Он не исчезает. На нем не этот стерильный белый халат, не маска, не перчатки. Черный костюм, галстук. Чужой среди чужих, и все же до ужаса знакомый. На меня смотрит он. Мой отец.