Нулевая эмпатия (Чишия х ОЖП | Алиса в пограничье)

Жара давит сверху, будто кто-то намеренно решил проверить, как долго человеческий мозг способен вариться внутри черепа. Я иду в тени, выбирая узкие полоски прохлады вдоль зданий, но воздух все равно остается вязким. Люди вокруг медленные, потные и до жути раздражающие: один волочит ноги, другой жмурится на солнце, третий громко смеется, на грани истерики. И почему никто еще не задохнулся?  Мимо проносится машина, поднимая волну горячего воздуха, но я даже забываю моргнуть. Поворачиваю за угол, прохожу мимо знакомого кафе, фиксируя факт: худшее заведение на районе продолжает функционировать.  Дальше находятся веранды, прикрытые тканью, где местные обитатели изображают радость жизни: шум, хохот, пиво, игры. Жирные пальцы держат карты, как будто от этого зависит судьба мира, и когда один из них выигрывает, он орет так, словно только что встал из инвалидного кресла.  Я уже почти прохожу мимо, когда чувствую на себе взгляд. Один из них замечает меня сразу – естественно. Он приподнимается с кресла, наваливается на стол локтями и говорит с той самой интонацией, которая красноречиво говорит об его образе жизни: – Эй, красавица, хочешь с нами в Блэкджек?  Я останавливаюсь, не чувствуя ни удивления, ни злости, затем медленно поворачиваюсь к нему и подхожу на шаг ближе. По его мнению, это сигнал. По моему – вопрос геометрии. В глазах пусто, интереса на самом деле ноль, просто от скуки.  Он ухмыляется шире, кидает взгляд на друзей, будто уже победил – нашел что-то, куда можно вонзить свое тупое внимание. Наклоняется ближе, и его рука «шутливо» скользит вбок, оставляя карту в заднем кармане моих шорт.  Не банковская – значит, уже нехорошо.  Не поворачиваясь, я медленно тяну руку назад, пальцы безошибочно находят прямоугольный угол. Я вытаскиваю скользкий, дешевый пластик и ловко перекручиваю между пальцами. Он продолжает ехидно ухмыляться, словно уже считает себя частью немого диалога. Как мило.  Одним быстрым движением, без усилия и замаха, я бросаю карту прямо ему в лицо. Она ударяется об его щеку и падает на колени. Не больно, но обидно – это куда хуже.  – Еще подавишься этими картами. – произношу безэмоционально, как обычно.  Он что-то выкрикивает мне вслед – коротко, зло, слабо – как и все, кто не умеет справляться с унижением. Пустой звук, не заслуживающий даже поворота головы.  Я делаю шаг в сторону, избавляясь от его присутствия в пространстве, и тут чувствую, как под подошвами становится горячо – слишком быстро и внезапно, словно над поверхностью кто-то включил плиту.  Опускаю взгляд, замечая, что земля под ногами дрожит, как тень вибрации. И отмечаю этот факт, как аномалию, требующую наблюдения. Люди вокруг продолжают свои дела, ничего не замечая.  Либо это они такие невнимательные, либо это я перегрелась. Ставлю на первое.  Резкая и белая вспышка, а затем все вокруг теряет очертания, но я все еще ощущаю, как стою на ногах, рассматривая перед собой свет, выгорающий до пустоты. Он пульсирует, будто сам мир перезагружается, но делает это лениво, без желания вернуться в привычное состояние.  Я просто смотрю вперед – в белое, лишенное формы и смысла. Очертания медленно начинают возвращаться, и когда все окончательно проясняется, передо мной – та же улица.  Асфальт, здания, вывески, пыль на подоконниках, скол на фонарном столбе, только вот людей больше нет. Совсем. Пространство, еще минуту назад заполненное раздражающими звуками и телами, теперь абсолютно пусто. Очищено.  Я медленно оглядываюсь, лицо остается прежним – холодным, слегка ленивым. Никаких вопросов, ни паники, ни удивления.  Солнце все так же висит над головой, словно его ничего не касается. Тишина обволакивает ровно настолько, насколько я этого хочу. Вдыхаю воздух, он и правда стал чище, избавился от примеси людской суеты и глупости. И кончики губ непроизвольно ползут вверх в ухмылке, потому что я ждала этого слишком долго.  Наконец-то.  Целый день я брожу по улицам, как по декорациям, выстроенным в спешке – слишком правильные формы, удобная симметрия, для того, чтобы это было нереальностью. Захожу в магазины – полки полны, никто не берет, кассы не работают.  Беру воду, не потому что хочу пить, а потому что так делают крутые персонажи в фильмах. Открываю, делаю глоток, закручиваю крышку обратно. Скучный вкус, такой же, как мир до этого. Прислоняюсь к стеклу витрин, глядя на свое отражение – оно, на удивление, не исчезает.  Ладно, допустим.  Ближе к вечеру небо становится тяжелым, свет меняет резкость, цвета становятся менее уверенными. И я возвращаюсь туда, где все началось – на главную площадь. Все выглядит так же пусто, как и днем.  Экран на фасаде здания вспыхивает белым. Он большой, гладкий и раздражающе чистый, как лист, на котором кто-то собирается испортить мой вечер.  – Значит, я здесь не один. – сзади раздается мужской голос, спокойный до наглости.  Я не оборачиваюсь, потому что голоса, появляющиеся из тишины – не повод для театральных движений. Смотрю перед собой: экран все еще горит, собираясь с мыслями. Внутри мелькает раздражение от того, что мой покой нарушили, как будто кто-то залез в мои наушники и сменил трек без разрешения. Я хмыкаю и просто продолжаю наблюдать за белым светом сверху.  Парень подходит сбоку, останавливаясь не слишком близко – у него, похоже, чувство дистанции развито лучше, чем у большинства. Изучающий взгляд скользит по мне, но не задерживается, наверное, он не из тех, кто липнет глазами. Это почти уважительно.  Экран тем временем решает, что паузы хватит, и выводит слово: ИГРА.  Я только сейчас поворачиваю голову, давая себе разрешение на реакцию. Светлые волосы, капюшон, руки в карманах, холодный взгляд. Он рассматривает обстановку, в которой я лишь часть фона. И мне становится скучно.  – Ты не удивлен. – ровно тяну.  Он чуть приподнимает бровь и упирается взглядом в меня так, будто подбирает шифр к сейфу.  – Ты тоже. – сухо бросает. Экран дрожит и появляется новая графика – стрелка, указывающая куда-то вглубь города. Я перевожу взгляд в ту сторону: вдали тлеет мутно-красное пятно, как угли на конце сигареты. Ничего оригинального – очередной зов в неизвестность.  Не произношу ни слова, не жду комментария и просто иду. Этот парень с глазами, в которых только расчет, двигается рядом, но между нами остается пустота. Идущие молча – всегда либо чужие, либо слишком похожие. Возможно, мы оба варианта.  Красное пятно приближается и вырастает в здание. Не слишком большое, явно административного типа – когда-то здесь могли располагаться архивы или муниципальный центр, с покосившимися жалюзи и облупленной вывеской, где буквы уже утратили свои имена. Скучное, бестелесное строение, в котором вполне могла бы скрываться игра на выживание. Скука и смерть всегда хорошо ладят.  Я даже не поворачиваю голову к нему, просто вхожу внутрь, ленивыми, плавными шагами. Это не усталость, а привычка не придавать значимости тому, что еще не заслужило мою реакцию.  Внутри расположен короткий коридор, пахнущий пылью, и низкий стол с десятком телефонов. Люди уже здесь, сгрудились, жмутся друг к другу, как будто от близости чьего-то тела легче жить. Глупость.  Я по привычке хмыкаю, подхожу ближе и беру ближайший телефон. Он сразу начинает меня сканировать, без лишних слов и прелюдий. Экран загорается надписью: «Регистрация игрока Нацумэ Рин», а следом появляется приложение под названием «Виза».  Как торжественно, будто это что-то значит.  Затем замечаю на столе аккуратно разложенные ошейники – стальные, гладкие, с минималистичной застежкой и крошечным экраном по центру. Выглядят как чья-то грубая пародия на ювелирное изделие, как если бы вместо ожерелья подарили капкан.  Беру один – ощутимо тяжелый, прохладный на ощупь – поворачиваю в руках, разглядываю: ни страха, ни непринятия. Просто техника. Медленно натягиваю на шею и тут же слышу щелчок – механизм срабатывает. Сзади начинают шептаться, словно я сделала что-то странное, но я не реагирую. Пускай думают, что им угодно.  Слышу тяжелые шаги и разворот тела, в следующую секунду ко мне подлетает вспотевший мужчина – тот самый, с липким голосом и вечной ухмылкой, что предлагал сыграть в Блэкджек. Видимо, он только пришел и теперь выглядит как тень себя: с мятой рубашкой, дерганым взглядом и раздражением, которое прячется за паникой.  – Что произошло?! – он почти орет, – Что ты сделала?! Это ты, да?!  Я не отвечаю, просто смотрю –безразлично, как на фоновый шум. Но краем глаза замечаю, как светловолосый парень – он еще даже имени не заслужил – медленно выгибает бровь. В его взгляде читается немой вопрос, словно он наблюдает эксперимент в пробирке: сколько еще эта дрожащая масса будет издавать звуки?  Я молча отхожу в угол, опираюсь на стену, позволяю себе выдох, чтобы дать другим шанс подавиться тишиной.  Система говорит металлически ровным голосом, не принадлежащему человеку: «Регистрация завершена. Пожалуйста, пройдите в главный зал».   Я вхожу в зал, не ускоряя шаг, не спешу. Я никогда не спешу. Все это не вызывает удивления, только вялое любопытство. Пространство внутри минималистичное, как будто из чертового разума какого-то офисного бога: два круглых стола, сукно цвета пересохшей крови, стопки фишек в нишах за стеклом, тусклые карты, и – как украшение на торте – пистолет под стеклом прямо в центре стола. Банально, но стильно.  Светловолосый не отстает, но и не приближается. Между нами сохраняется удобная, аккуратно натянутая тишина. Никто никому не мешает – неплохой союз. Экран тут же оживает, издавая резкий звуковой сигнал и отображая текст: 

Игра: Блэкджек. 

Сложность: Шестерка бубен. 

Правила: Участники разделены на два стола, по пять человек на каждый. Ваша задача – остаться единственным выжившим за своим столом до истечения лимита времени. Правила Блэкджека находятся на индивидуальных листах перед каждым участником. Пистолет, как награду, получит один из двух победителей. Игрок проигрывает, если: истекло время, у него заканчиваются фишки, его ловят за кражей фишек или шулерством, он безосновательно применяет насилие к другим игрокам.

Отведенное время: Один час. 

Гул за спиной – остальные входят. Кто-то быстро, кто-то в панике, кто-то уже взвешивает варианты, как если бы это была просто нелепая деловая встреча с повесткой дня: «Кто умрет сегодня, коллеги?»  Затем надпись на экране меняется:  Стол 1:                       Стол 2:  Нацумэ Рин              Чишия Шунтаро Мияда Акира            Фудзивара Нацуки Томохиро Сэо           Юдзи Оно Харуко Такаги          Сато Мика Тодзе Каору              Иида Рюко Хмыкаю, глядя на свое имя. Такое чувство, что меня снова вызвали в старшую школу, только на этот раз учителя с огнестрелом и склонностью к казням.  – Что значит «единственным выжившим»? – мужчина из толпы выдыхает слишком резко, – Это шутка?! – Это наверняка просто чьи-то забавы. – отвечает женщина с фальшиво-уверенной интонацией, – Не будем обращать внимания. Они оба кажутся мне чересчур глупыми для людей, которых сейчас заставят играть в карты. Я бросаю на них взгляд, в котором ноль сочувствия, и прохожу вперед. Первая сажусь за стол. Бумага передо мной – стандартный лист, идеально выровнен, с большим количеством текста. 

ПРАВИЛА: 

– Рука с комбинацией карт, имеющей более высокую стоимость, нежели у дилера, но при этом не перешедшей рубеж в 21 очко, выигрывает. Одинаковые комбинации рассматриваются как «ничья». – Картинки (валет, дама, король) приносят 10 очков, туз считается за 1 или 11, в зависимости от того, какой вариант выгоднее для игрока или дилера. – Игрок первым делает ставку. Максимальная ставка не должна превышать сумму фишек у дилера. – В начале игры игроки получают по две карты рубашкой вниз, дилер свои карты выкладывает так: одну карту лицом вверх, а вторую вниз. – Игроку доступны четыре основных действия: взять еще карту (хит), остаться при своих (стэнд), удвоить ставку (дабл даун) и разделить раздачу на две руки (сплит). В последних двух случаях, как и при выпадении блэкджека (ровно 21 очка), ставки удваиваются. – Дилер обязан взять еще карту, если у него комбинация меньше 16 очков. Дилер обязан остаться при своих картах, если комбинация из 17 очков и выше. – Перебор и проигрыш наступают, когда комбинация превышает 21 очко. Если перебор случился и у дилера, и у игроков, то проигрывает игрок. – Если выигрывает игрок, он получает назад свою ставку и равную ей сумму фишек у дилера. – Когда дилер использовал всю колоду, следующий игрок становится дилером. – Игра продолжается до тех пор, пока фишки не останутся только у одного человека.  Читаю текст на листке, не торопясь – буквы ровные, строгие, все четко и безжалостно, как будто правила уже смотрят в глаза и спокойно сообщают, что умрешь. Просто не сразу и красиво.  Медленно поднимаю взгляд, обнаруживая, что светловолосый уже сидит за вторым столом. Его тело чуть откинуто назад, подбородок выдвинут вперед, словно он решил подождать кофе, а не возможную смерть.  Возле меня знакомое лицо. Снова этот мерзкий мужчина из кафе, что ухмыляется, будто все идет по плану, а план – это выиграть у девушки, которая не дала ему внимания в прошлый раз.  – А я все думал, когда ты сыграешь со мной. – он разваливается в кресле, словно дома, – Вот этот момент и настал.  Я игнорирую, потому что ему – человеку, который всерьез полагает, что здесь можно выиграть харизмой – слова не помогут. Он даже не читает правила, просто переворачивает листок, будто там налоговая декларация. Значит, будет весело.  – Первый дилер: Мияда Акира. – объявляет металлический, ровный голос, – Второй: Сато Мика.  Мужчина вскидывает брови, словно это тоже было частью его сценария, и все еще продолжает ухмыляться.  – Прекрасно. Я не против. – говорит и потирает ладони, явно получая удовольствие.  В столе тихо шуршат какие-то механизмы и стеклянные крышки у небольших ниш начинают отъезжать. Под ними – фишки, глянцевые, аккуратные.  Я машинально считаю свои – двадцать одна. Рядом Мияда – двадцать пять, Томохиро – двадцать семь, Харуко – тридцать две, Тодзе – двадцать две.  – Почему у всех разное количество? – вдруг спрашивает Харуко, щурясь на меня, будто я здесь главный гений.  – Это часы. Виза. – бросает через плечо кто-то со второго стола, – Сколько тебе осталось жить, столько у тебя и фишек.  Мне осталось жить двадцать один час? Интересно.  Какое-то шевеление рядом, все напряжены, мы будто играем в похороны, где заранее выдали число шагов до могилы.  Начинаются ставки. Харуко кладет две фишки – скромно, чуть застенчиво, как извинение за то, что она вообще здесь. Тодзе – пять, вся его подача: «я делаю это не потому, что хочу, а потому что так надо». Томохиро – восемь, самоуверенность в чистом виде, возможно, глупость, возможно, азарт. Кто их различает?  Я поднимаю фишки, не торопясь, и выставляю перед собой десять штук. Почему бы и нет? Все головы тут же разворачиваются, смотрят на меня, будто я их лично оскорбила, сказала: «да мне все равно, что вы живые». А мне действительно – все равно. Умру – так умру. Выиграю – тоже скучно.  Мияда, дилер, выставляет восемь. Ну, хорошо. Затем он берет уже перемешанную колоду, руки у него уверенные, театральные – делает несколько ненужных движений, видимо, чтобы создать эффект. Первым делом раздает карту себе лицом вверх: десятка червей, вторую – оставляет рубашкой вниз.  Затем кидает карты остальным: пять игроков, пять наборов. Мне – две карты, обе рубашкой вниз, но я не спешу смотреть. Что бы там ни было, это всего лишь числа.  На несколько секунд становится слишком тихо, и я вижу, как кто-то за столом шепчет, кто-то хрустит пальцами, кто-то бледнеет, даже не взглянув на карты. Смотрю на Мияду – он сияет, как будто это не игра на смерть, а его персональное ток-шоу.  Скоро мы выясним, как быстро он перестанет улыбаться.  Кладу руки на стол, все еще не трогая карты, словно это две дохлые мыши, которых кто-то положил мне под дверь, но потом все-таки переворачиваю. Десять треф и туз пики.  Блэкджек. Уже в первой раздаче. Мысленно отмечаю, как нелепо просто взять и победить, но с такими картами делать пафосные жесты было бы даже неприлично.  Краем глаза наблюдаю за остальными: кто-то уже хватает карты, двигает их нервными пальцами, будто от их веса зависит жизнь. Хотя, так и есть.  Слева от дилера Харуко Такаги – девушка с зажатым лицом и руками, скрещенными на груди. Она осторожно поднимает карты трясущими руками и вглядывается, будто не суммирует значения карт, а прямо разгадывает уравнение высшей сложности.   – Хит. – говорит.  Получает шестерку. Теперь у нее семерка и шесть – тринадцать.  – Хит.  Берет еще – шестерка. Девятнадцать. На лице что-то дергается, ее глаза распахиваются, как у самого счастливого ребенка. Слишком рано радуется.  Напротив меня – Тодзе Каору. Карты у него – восьмерка и девятка. Семнадцать. Он более уверенный, движения отточенные, будто играет не в первый раз, но губы плотно сжаты.  – Стэнд.  Не рискует, правильно. Нервы не из титана, но с цифрами, похоже, дружит.  Справа от меня – Томохиро Сэо. Молодой, слишком уверенный. У него две пятерки, он ухмыляется, разглядывая их с непонятным мне удовольствием.  – Сплит.  Разделяет карты, получает по второй. К первой – четверка, ко второй – туз.  – Хит. – на первой, получает девятку, – Стэнд. – на первой, – Хит. – на второй, получает восьмерку.  Туз и восемь – двенадцать. Первая – восемнадцать. Смотрю, как он расправляет плечи, думая, что уже выиграл. Пока что – просто не умер.  – Весь стол у моих ног. – бормочет Мияда, будто это действительно хоть что-то значит.  Теперь моя очередь. Смотрю на свои десять фишек – максимум. Это не уверенность, просто расчет – с такими картами это лучший расклад, который мог бы быть.  – Стэнд.  Все взгляды направляются на меня, словно я сломала игру тем, что не попросила карту. Я и не попрошу. Смотрю на них всех, как будто это сцена из затянувшегося спектакля.  Теперь ход дилера. Мияда переворачивает свою закрытую карту – у него десятка и пятерка. Пятнадцать. Обязан брать карту. Тянет, выпадает девятка. Перебор – двадцать четыре.  Он смотрит на карту, будто она предала его, потом медленно поднимает голову на меня с таким взглядом, словно я безжалостно убила всю его семью. А я почему-то ничего не чувствую.  Протягиваю руку и небрежно забираю к себе восемь фишек – те, что остались от Мияды после его неудачной ставки. Ставка возвращается к каждому, а выигрыш – ко мне. Простая математика, только с примесью смертельной досады.  Жаль, что фишки нельзя обменять на тишину или на то, чтобы кто-нибудь заткнулся.  Теперь у меня двадцать девять. У остальных, кроме Харуко, меньше, и это вдруг всех напрягает. Я ловлю на себе косые взгляды, как будто в моем выигрыше скрыт какой-то подвох, или я слишком дерзко нарушаю соглашение «не высовываться».  Мияда берет оставшиеся карты после раунда, переворачивает вверх рубашками и кладет под низ колоды. Все, что уже сыграло – ушло в прошлое. Это нужно для того, чтобы понять, когда колода закончится.  Я ставлю пять фишек, на удачу или скуку – не важно. Харуко после короткого колебания кладет семь – посмелела, кажется, ей начинает нравится вся эта бессмысленная жвачка. Томохиро – всего две, уже не такой уверенный, как в прошлом круге. Тодзе кладет три, будто делает одолжение всем вокруг. Мияда – семь, на этот раз с какой-то странной решимостью.  И когда он начинает выкладывать карты на стол, я вижу ловкое движение пальцами, будто почесал запястье. На самом деле – засунул пару карт себе в рукав. Неловко, невнимательно, по-глупому. Думает, что никто не заметит.  – Покажи рукава. – выгибаю бровь, – Закатай их.  Мияда замирает, поворачивается ко мне с неудачной попыткой изобразить недоумение.  – С чего бы? – спрашивает слишком нервно.  – Ты засунул туда две карты. Я видела. – говорю спокойно, почти лениво.  – Да покажи, если ты чист! – кто-то сразу напрягается.  – Чего ты боишься?  – Он жульничает, ясно как день!  Под давлением он сдается, морщится, словно это уже больно, потом медленно закатывает рукава – из-под ткани выпадают две карты – туз и десятка.  Все замирают, я чуть прищуриваюсь. Умно, но недостаточно. А затем – щелк, и его ошейник вспыхивает красным, все происходит слишком быстро: голова резко дергается вперед, словно кто-то обрубил нити. Она тяжело и беззвучно падает вниз, следом обмякает все его тело. Стук лба об край глухой, мясистый. Пахнет горячим металлом. – Игрок Мияда Акира пойман за шулерством. – спокойно оповещает система, – Он проигрывает.  До меня доносится резкий вскрик Харуко – она прикрывает рот дрожащей ладонью и резко отворачивается от трупа, будто от чего-то постыдного. Томохиро подскакивает, шумно отодвигая стул, его лицо искажено паникой, руки дрожат, взгляд мечется. Вот, что все это время пряталось за его уверенностью. Какая жалость.  – Они собираются нас убивать… Это не шутки! Это правда… они…  Он вертит головой, надеясь найти выход, хотя выход один – просто выиграть в Блэкджек. Я смотрю на него, выгибая бровь, потому что не понимаю такого всплеска эмоций.  Сейчас нужно изобразить, что мне страшно?  Поворачиваю голову в сторону второго стола – светловолосый уже смотрит на меня. Он тоже не удивлен, просто наблюдает, как будто уже много раз видел, как головы падают на стол, и я хмыкаю.  – Продолжаем играть. – обращаюсь к Томохиро, – Сядь.  Он сглатывает, потом еще раз. На его висках выступает пот, руки трясутся, но все же, медленно, будто под дулом пистолета, он опускается на стул. С безразличием перевожу взгляд на стол, там те же карты, та же суть. Система оживает, будто ничего не произошло: «Новый дилер первого стола: Харуко Такаги». В ту же секунду девушка начинает мотать головой, всхлипывая и вытирая слезы со щек. – Нет… нет, я не могу… Я не буду… – голос сбивается и дрожит.  Я откидываюсь на спинку стула, раздраженно втягивая воздух сквозь зубы. Снова эти драмы.  – Я не хочу! Я отказываюсь в это играть! Выпустите меня! Пожалуйста, выпустите… – ее крики нарастают, слова превращаются в хрип, – Я не хочу умирать! Я не хочу! Прошу вас, прошу…  – Заткнись. – холодно бросаю, – Твои крики раздражают.  Вокруг моментально становится тише, и я облегченно прикрываю глаза, потому что этого и добивалась. Но Тодзе Каору – тот, что до этого молчал – хмыкает и подается вперед.  – А ты чего такая спокойна, а? – он смотрит на меня почти с отвращением, – Не впервые видишь, как люди умирают? Почему Мияда сказал, что это ты сделала? Ты нас всех сюда отправила?!  Я медленно закатываю глаза, мне всерьез лень реагировать, потому что они – громкий фон, который просто раздражает. Всего лишь жужжащие мухи перед лицом, всего лишь назойливые комары летом.  Конечно, я сама написала правила и надела на них ошейники.  Бросаю взгляд на второй стол – светловолосый все еще наблюдает, не просто смотрит, а прямо сканирует, будто каждый всплеск эмоций тут – новая переменная в его уравнении.  – Раздавай карты и не трать время. – говорю, вернувшись к Харуко.  Она резко мотает головой, словно не может стряхнуть с себя происходящее, ее руки сжаты в кулаки, плечи дрожат. Как же она раздражает. Слабая.  Раздавай. Чертовы. Карты.  Харуко вдруг замирает, будто страх сдался, она больше не дрожит, не плачет, поглощена задачей. Не геройство – просто выживание на автопилоте.  Она тянется к колоде, шорох карт, как нервный тик. Осторожно, церемонно тасует – плохо, неловко, но хотя бы пытается выглядеть живой. Раздает: по одной карте рубашкой вниз – сначала игрокам, потом себе. Повторяет – вторая карта, снова всем, и только потом себе. Ее вторая карта – пятерка, слабая.  Я вытягиваю свои – шестерка и восьмерка. Четырнадцать. Хмыкаю. Ни плохо, ни хорошо – кома между провалом и шансом. Смотрю, как остальным ложатся карты – не очень внимательно, просто отмечая. Долгий матч, если все будут тянуть так же медленно.  – Твой ход. – сдавленно говорит Харуко.  Первым идет Томохиро, он мнется, дрожащими руками сжимая карты. – Х-хит… – выдавливает, ему выпадает тройка, всего шестнадцать, он шепчет еще раз, – Хит… Вторая – девятка.  – Черт… – только и успевает.  Перебор – двадцать пять. Ошейник пока молчит – фишки на месте, дилер не сделал ход, сам парень не жульничал. Тишина. Пока что.  Тодзе делает вид, что все под контролем – один из тех, кто прячет панику за уверенностью. Карты – дама и семерка.  – Стэнд. – коротко, резко.  Мой ход. – Хит. – говорю.  Харуко выдергивает верхнюю карту из колоды и аккуратно тянет ее мне, я беру и бросаю взгляд – семерка.  Шестерка, восьмерка, семерка – блэкджек, как же скучно. Что ж, сегодня мне везет – не скажу, что это радует, но приятно, когда расчет совпадает с результатом.  Харуко переводит взгляд на свои карты – пятерка и валет. Пятнадцать. Она колеблется, потом дергано, почти машинально, тянет карту к себе – четверка. У нее девятнадцать.  Я отмечаю, как уголки ее губ дрожат, как пальцы слегка сжимаются на столешнице, даже не от радости, а от паники, которая наконец отступила.  На долю секунды отвлекаюсь – резкий хлопок и вспышка в углу зала заставляет всех дернуться. Ошейник и взрыв, ничего оригинального. Женщина со второго стола – та самая, что в начале назвала все происходящее «забавами» – теперь бессмысленно валяется на полу, как сломанная кукла с обугленной шеей.  – Игрок Сато Мика поймана за шулерством. – оповещает система, – Она проигрывает.  Голоса за столом срываются в шепот, перерастают в тревожный рой, головы поворачиваются, взгляды шарахаются, особенно к ошейникам, которые в любую секунду могут взорваться на ком-то другом.  Только я остаюсь спокойной. Ну точнее, я и светловолосый. Он смотрит на остатки Мики с тем же выражением, с каким глядят на полупустую чашку кофе: о, ну и ладно.  Я возвращаюсь к своим картам, забираю у Харуко пять ее фишек – аккуратно, не глядя в глаза, словно забираю сдачу. Она дрожит, но делает вид, что держится. Получается слабо.  Карты идут по кругу, и Харуко, с облегчением, будто избавившись от горячего угля, передает их мне. Теперь я – дилер.  Ну наконец-то. Веселая часть.  Я тасую, пальцы двигаются методично, точно, машинально. На долю секунды замираю – высчитываю в голове: кто что может вытащить, сколько могут набрать, кто склонен к риску. Стратегия простая: победить, не оставив сомнений, и не спалиться. И оставляю туза в нужной позиции, чтобы гарантировано забрать себе.  Игроки делают ставки, и Тодзе, с какой-то решимостью, бросает в центр все двадцать две фишки.  – Мне надоело в этом участвовать. Лучше сдохнуть, чем тянуть. – отрезает он.  Харуко осторожничает, но ставит десять. Томохиро – пятнадцать, он явно еще верит, что выберется, но вера у него хромая.  Карты летят по кругу, у каждого по две. Ход за Тодзе, он смотрит на свои карты – десятка и восьмерка, затем берет еще – шестерка. Перебор – двадцать три. Парень замирает, будто в этом есть еще шанс, но нет.  Томохиро – пятерка и девятка, берет еще – тройка. Семнадцать. Дальше не рискует. Харуко – шестерка и восьмерка, тянет девятку. Второй раз перебор – двадцать две. Кто-то нервно хихикает в углу, но мне нужны не ее жалкие десять фишек, а все двадцать две.  Я, разумеется, в нужный момент вытаскиваю себе туза и семерку. Легкие двадцать один. Раскрываю свои карты последней – туз, семерка, тройка. Все. Партия сыграна, и я забираю двадцать две фишки Тодзе – все до последней. Он смотрит на меня, как на судьбу – равнодушную, красивую и не имеющую ни одной причины его пожалеть.  – У игрока Тодзе Каору закончились фишки. – снова голос системы, – Он проигрывает.  Он принимает свою смерть довольно спокойно, с печальной улыбкой на лице. Голову сносит так быстро, что я едва замечаю момент. Только тень, движение и легкий запах паленого. Его тело валится набок, фишки рассыпаются. Харуко прикрывает глаза ладонью, стараясь не смотреть.  Третий раунд пролетает быстро – уже без истерик, почти по инерции. Кто-то за вторым столом снова жульничает – дилер, слишком нервный, суетливый. Его ошейник взрывается с тем же точным щелчком, и тело оседает на стол, словно мешок с гнилым зерном.  За моим столом – Харуко и Томохиро. Он делает слишком большую ставку, слишком много на себя берет. У него перебор, а я лишь чуть склоняю голову, ожидая, как система его догонит.  – У игрока Томохиро Сэо не осталось фишек, – она не заставляет долго себя ждать, – Он проигрывает.  Он округляет глаза, вскакивает со стула, резко хватаясь за ошейник, и пытается его стянуть, будто это не металл, а ткань. – Нет, нет, подождите, я… я же… – захлебывается паникой.  Глухой, но точный хлопок завершает его судорожные всхлипы и попытки выжить. Его голова падает на пол, тело тут же валится за ней, и наступает тишина. Безмятежная для меня, но для других – шокирующая. И вот мы вдвоем – только я и Харуко, такая хрупкая, подрагивающая, сломанная, но пока живая. У меня на руках восемьдесят три фишки, у нее всего тридцать две. Видимо, удача – это не ее. Слишком очевидная победа, как же скучно.  Я бросаю взгляд на второй стол: светловолосый все там же, жив, и в этом нет ни капли неожиданности. Он за столом с двумя – мужчиной и женщиной, но я отвожу взгляд, потому что мне не интересно.  Последняя раздача. Последняя ставка. Харуко дилер, я ставлю большую ставку, она медлит, почти не дышит, потом ставит все, надеясь отыграться, но неуверенность написана в каждом ее движении. Ход за ходом – ничего нового, и я выигрываю. Она бешено кричит, заставляя меня закатить глаза от раздражающего шума, а потом взрывается, как и остальные до этого. Слишком банально. Через секунду экран вспыхивает: «Победители: Нацумэ Рин и Чишия Шунтаро». Замок ошейника расстегивается сам по себе. Я просто снимаю и кладу его на стол. Затем еще одна надпись, холодная и деловая, будто речь идет о трофее на корпоративной викторине: «Один из вас может забрать пистолет». Подхожу к второму столу, там стекло, за которым лежит оружие – пистолет, аккуратно выложенный на бархатную подложку. Защитное стекло с легким шелестом уходит внутрь, уступая доступ. Я не трогаю его, просто смотрю – ничего особенного, обычный инструмент убийства. Черный, тяжелый, функциональный. Ни изящества, ни загадки. Все слишком буквально.  Сзади слышу тихое движение – светловолосый опережает меня, проходит мимо и, даже не взглянув, забирает пистолет. Просто так, будто этот выбор очевиден. – Не слишком ли нагло? – поворачиваюсь, выгибая бровь.  Он встречается со мной взглядом – прямо, спокойно, с той самой отстраненной уверенностью, от которой у других нервный тик начинается.  – Нет. Если его заберешь ты, то играть в игры будет некому. Всех поубиваешь.  – А ты прямо сканер. – хмыкаю, чуть склоняя голову.  Он ничего не отвечает, и на экране появляется надпись: «Виза – 6 дней».  Все. На этом спектакль окончен. Я бросаю последний взгляд на стол, где валяются чужие фишки, разбитые жизни, остатки азартной агонии. Затем мы выходим в коридор – он идет впереди, я чуть позади. На столике, где раньше лежали телефоны, теперь белеет карта.  Шестерка бубен. Останавливаюсь, беру ее двумя пальцами, чуть приподнимаю и рассматриваю пару секунд, в голове проносится мысль – ничем не обоснованная, но странно логичная: эта вещь может пригодиться.  Засовываю в карман шорт, а он даже не оборачивается. Мы молча выходим на улицу, ни слов, ни попыток заговорить. Свежий воздух встречает нас запахом озона и пыли. И тут – шум шагов. Я успеваю только повернуть голову и увидеть двух незнакомых мужчин в масках, как они подбегают, будто ждали, и хватают нас.  Меня толкают в машину, его тоже, затем садятся спереди. Щелчок замков – и мы внутри. Я не чувствую ничего – ни паники, ни страха, даже раздражение ушло куда-то на второй план, словно сдулось. Просто поворачиваю голову к Чишии – он не особо торопится с реакцией, только пожимает плечами. Ну конечно. Абсолютная бесполезность, обернутая в белую кожу и пустоту за глазами. Тогда я бросаю взгляд на передние сиденья. – Вы кто? – холодно спрашиваю.  Один из них, в черной майке и камуфляжных штанах, с маской на лице, оборачивается, его голос глухой, как в подушку.  – А вы кто?  Хмыкаю. Игра в «угадай, кто важнее». Очень оригинально. Косой взгляд на светловолосого – он прищуривается, смотрит на водителя так, будто тот очередная деталь на шахматной доске.  Я глубоко и демонстративно вздыхаю, чтобы выдать хоть какую-то эмоцию. Устала от людей, от голосов, от этой вонючей машины и этой псевдозагадочности. Откидываюсь на спинку кресла, бросаю взгляд в окно – там все еще город, но он уже не чувствуется живым. Водитель тянется к панели, нажимает что-то. Щелчок, затем тихое шипение. Мутный воздух медленно ползет из вентиляции, запах странный – не химия, не газ, а что-то пустое, слишком стерильное.  – Это обязательно? – выгибаю бровь.  – Это для вашей безопасности. – бросает мужчина в майке, не оборачиваясь.  Ага, конечно. Как и все остальное в этой помойке.  Пытаюсь что-то сказать, но слова уже начинают рассыпаться, мир плывет: все становится мягче, мутнее, будто кто-то вылил акварель на свежий рисунок.  Миг, и темнота мягко подгибает мне шею. 

***

Открываю глаза, и все начинает расплываться, будто мир решил быть акварельным до конца. Голова ноет где-то в затылке, навязчиво, как назойливый вопрос, на который никто не собирается отвечать. Ребра саднят, словно я всю ночь обнималась с асфальтом. Прекрасное утро, не иначе.  Я сижу. На стуле. Связанная.  – Похоже, очнулась. – где-то сбоку мужской голос, ленивый, будто с похмелья.  – Не будем с ней медлить. – другой отвечает сразу, без лишних приветствий.  Силуэты перед глазами начинают обретать форму, контуры становятся людьми. Первый – парень с капюшоном на голове, лицо превращено в один сплошной каталог из татуировок, даже глаза в обрамлении черного рисунка, будто он каждое утро обводит их маркером.  Второй – стоит чуть дальше, но ощущается громче: темные волосы, часть собрана, автомат в руках, пирсинг везде, где только можно.  Разворачиваю шею, вижу светловолосого. Конечно. Сидит, связанный, словно в кресле на приеме у стоматолога. Ни паники, ни попыток освободиться, просто наблюдает, как музейный работник. На подбородке у него синяк – красивый такой, глубокий, с переходом в фиолетовый. Хмыкаю, затем поворачиваюсь к нашим гостям. – Вы меня, как мусорный пакет волокли, или почему у меня все тело болит?  Парень с пирсингом смеется – сначала тихо, потом наклоняется ближе, от него пахнет алкоголем и чем-то металлическим.  – Тебе придется все рассказать, иначе ты действительно почувствуешь себя мусорным пакетом.  Смотрю прямо ему в глаза, не испытывая ни капли страха, ни ярости, только легко наклоняю голову набок, словно случайно, хотя на самом деле все рассчитано.  Парень с татуировками поднимает катану, приставляет лезвие к моей шее и слегка нажимает – капля крови проступает и медленно стекает вниз.  Ничего не чувствую. Как всегда. Ни тепла, ни холода, только ровный звук моего дыхание. Он делает еще шаг и возвращает клинок назад, проверяя, глухая ли я. Я даже не реагирую, просто смотрю на него, словно лезвие – это украшение.  И тут дверь приоткрывается, и входит мужчина – с длинными волосами, в очках и открытом хаори. Он будто вынырнул из другого времени. Парни с катаной и автоматом отступают на шаг от меня, удивленные его появлением. Мужчина проходит и останавливается в паре метров – без спешки, просто смотрит.  – Я - Шляпник. Мои ребята немного поиздевались над тобой, – говорит мягко, но так, что каждое слово выверено, – Не злись на них.  Я просто слушаю, все еще молча. Нет ни щита, ни оружия, только взгляд и пустота внутри.  – Мне нужна информация. – произносит он.  – Мне, вообще-то, тоже. – ровно отвечаю.  Тогда парень с пирсингом резко наклоняется вперед и толкает меня дулом оружия в бок, чтоб я не расслаблялась.  – Не разговаривай так с главным. – шипит он.  – Видишь ли… как тебя зовут? – спрашивает Шляпник.  – Нацумэ. – четко отвечаю.  – Видишь ли, Нацумэ, – продолжает он, – Все дело в том, что мои парни нашли у тебя карту.  Парень с пирсингом приподнимает руку и демонстрирует ее, я бросаю взгляд, но разглядеть не получается. Все еще немного размыто.  – Я забрала ее после игры, – спокойно говорю, – Что удивительного?  – В этом и загвоздка. – слишком уверенно произносит он, – Твой друг Чишия говорит, что ты забрала шестерку бубен.  Я прищуриваюсь. Что-то не сходится. Мужчина ведет пальцем по краю карты, не убирая ее из поля зрения.  – А это… – он делает паузу, указывая прямо на нее.  Это. Двойка. Червей.  Шляпник замирает, устремленно смотрит на кусок мягкого пластика, будто пытается разглядеть что-то другое. Странно.  – Это двойка червей… Откуда она у тебя? Ты за день в Пограничье прошла две игры?  Внутри что-то ломается – не страх, а раздражение. Было бы проще объяснить все: «Да, две игры. Не велика победа», но этого не скажу. Прикусываю язык и молчу, пусть думает, что хочет. Парень с катаной внезапно подходит ближе и замахивается клинком прямо к моей руке, желая наказать за молчание или, может, неровное слово в сторону главного.  Назад.  И он почему-то останавливается, словно одумался или учуял недовольный взгляд Шляпника. В этот момент светловолосый поднимает голову, сужает глаза и вглядывается в мое лицо.  – Объяснишься, Нацумэ? – дальше ведет мужчина, – Откуда у тебя Двойка червей?  Опускаю голову, давая себе секунду на размышления. Вдох, поднимаю глаза и снова встречаюсь взглядом с этим Шляпником.  – Тебе решать, верить или нет, – начинаю я, – Но я подобрала ее на дороге.  Он хмурится, а парень с автоматом тут же подскакивает на месте, будто ждал команды.  – Она врет, разреши выбить из нее правду!  Но мужчина на него не смотрит, просто поднимает руку, мол, замолчи или подожди.  – На дороге? – повторяет он, обращаясь снова ко мне, – Это странно. Расскажи, как ты попала сюда.  Вздыхаю, уже утомленная этими кругами допрашивающих.  – Горячий асфальт под ногами, белый свет, и я здесь. Ничего необычного.  Но вместо равнодушия – напряжение, слова вонзаются в них и почему-то настораживают, и все взгляды теперь на мне.  – И ты не видела фейерверков? – спрашивает Шляпник, почти с нажимом, и голос теперь более заинтересованный.  – Нет. – лениво бросаю.  И правда, ощущение, будто сектанты окружили. Они переглядываются – без слов, словно поняли что-то, чего я не знаю. А потом Шляпник снова смотрит на меня, в этот раз с усмешкой, почти с восхищением, но слишком легким, чтобы это было искренне.  – Интересно. – выдыхает он, – Ты определенно необычная девушка, Нацумэ.  Он кивает своим, мол, разберитесь, а сам разворачивается и выходит. Я только хмыкаю и бросаю взгляд вслед. Конечно. Классика: босс какого-то чертового картеля выходит из допросной, оставляя грязную работу шавкам. И ведь это даже не бесит. Просто скучно.  Парень с автоматом неожиданно поворачивается к Чишии, разглядывая его с тем напряженным интересом, с каким обычно смотрят на то, что можно раздавить.  – А ты чего молчишь? – бросает он, – Страшно слово вставить?  Светловолосый хмыкает, чуть приподнимает плечи и смотрит так, будто все равно по статусу выше, чем этот недоумок.  – А про что с вами говорить?  Я наблюдаю за сценой вяло, словно она происходит не со мной. Парень с пирсингом, будто обиделся за все мужское население страны, подходит и резко бьет Чишию прикладом под ребра. Тот сдавленно втягивает воздух, но молчит, как и прежде.  Выгибаю бровь и не понимаю, что в этом такого – обычная человеческая злоба, банальная и неоригинальная. Слишком плоско. А вот парень с катаной теперь подходит ко мне ближе, дыша в лицо железом и угрозой.  – Рассказывай. – говорит, – А то палец отрежу.  Я хмыкаю, скольжу взглядом на свою кисть. Становится интересно, насколько это больно, и как долго потом заживает, но если честно – не пугает от слова «совсем».  Поднимаю глаза на светловолосого, который почему-то смотрит на меня, а его все это время колотят, снова и снова: по животу, ребрам. Парень с автоматом, кажется, получает от этого удовольствие. Мне даже немного весело, хоть что-то интересное в этом дне.  Интересно, что я почувствую, если так будут бить меня?  И когда Чишия слабо выдыхает и выплевывает кровь, я решаю, что теперь моя очередь.  – Оставь его. – говорю, зная, что парень переключится на меня.  Не из жалости, просто внутренний голос вдруг решил, что хватит с него. Тон не меняется, ровный, почти сухой. Парень резко оборачивается ко мне, с каким-то супер яростным взглядом.  – Хочешь быть на его месте?  Я молча выгибаю бровь, а он резко и сильно бьет. Автомат впечатывается в грудь с таким звуком, будто треснула мебель. Рефлекторно сгибаюсь пополам, но все еще ничего не чувствую. Боль – это не чувство, это просто факт.  Ярость? Злость? Ненависть? Хотя бы немного мучительной несправедливости? Нет, абсолютно ничего.  Выпрямляюсь и ухмыляюсь. Пусть развлекаются. Парень снова бьет – на этот раз по ноге. Удар отзывается глухим эхом в бедре, и я слегка дергаюсь вперед, но не от боли, просто тело реагирует, как положено.  – Я вижу, ты совсем больная. – бормочет он, будто ставит диагноз, который ему до жути нравится, – Рассказывай правду, давай.  Он, как училка у доски, только вместо указки – автомат. Какой прогресс. В этот момент парень с катаной, словно ему стало скучно, отходит чуть в сторону и медленно поднимает лезвие. Моя футболка рассекается вместе с кожей, не глубоко, но достаточно, чтобы ощутить теплое щекотание крови, ползущее по животу.  – А, может, – говорит пирсингованный, глядя на меня с тем же выражением, с каким смотрят на живую тушу, – Раз ты такая бесчувственная, как кусок мяса, то с тобой развлечься?  На долю секунды я ничего не делаю, не говорю, просто поворачиваю голову и вижу, как светловолосый выгибает бровь – лениво, но точно, с той самой холодной насмешкой.  – И меня не постесняешься? – спрашивает он, словно речь идет о скучном разговоре за ужином.  – Зрители иногда тоже круто. – отвечает, не моргая.  Парень снова приближается ко мне, наклоняется, дотрагиваясь до раны пальцами, грязными и липкими, как его мысли.  Два. Шага. Назад.  Он замирает, будто в его голове что-то дернулось не туда. Медленно, как во сне, делает шаг, потом второй, и поворачивается к Чишии. Интересно. Я вдруг сосредоточиваю все свои извилины на этом темноволосом и пытаюсь заставить его сделать так, как я захочу.  Ну-ка развернись и выстрели в татуированного.  Ничего не происходит. Парень с автоматом продолжает стоять, просто стряхивает головой, как пес после купания, отгоняя ненужную мысль, и поворачивается обратно. Ну конечно. Просто совпадение. Смешно было бы думать, что у меня на самом деле может что-то выйти.  В следующий момент катана делает второй разрез – на бедре, прямо через ткань шорт. Тепло от крови теперь разливается с двух сторон, как два бесполезных крыла.  Парень с пирсингом присаживается прямо передо мной, будто мы сейчас будем мило разговаривать. Дуло автомата упирается мне в лоб, холодное и тяжелое, это что-то совсем не мило.  – Рассказывай все. Прямо сейчас. Иначе тебе конец. – говорит четко, – Или ты и этого не боишься?  Я молча замираю, потому что, наверное, уже пора начать играть. Медленно опускаю плечи, делаю легкую дрожь по всему телу. Лоб чуть морщится, губы поджимаются, взгляд скользит вниз, как у всех этих бессмысленных девочек в фильмах, что просят пощады. Брови домиком, поверхностное дыхание. О, да, прекрасный образец слабости.  – Я… я все расскажу… – специально добавляю дрожь в голосе и жалостливую интонацию.  Пирсингованный смотрит, как будто не верит в это счастье, потом бросает взгляд на своего татуированного приятеля – может, делится победой. Заряжает автомат, делая это демонстративно громко, и вжимает дуло мне в лоб еще сильнее.  И тогда я не выдерживаю и начинаю смеяться – глухо, с надрывом, потом шире, громче. Просто откидываюсь на спинку стула и смотрю ему в глаза, словно между нами не оружие, а микрофон.  – Я что, плохая актриса?  Молчит, его палец ложится на курок, он сжимает его сильнее, с раздражением. Вот это уже опасно. Весело, но опасно. Ну и ладно.  – Я нашла эту карту. – устало произношу, пожимая плечами, – Она валялась на дороге.  Он раздраженно вздыхает, будто я разбила его любимую фантазию, потом, неохотно, отводит автомат. Все еще крепко держит, но понимает, что этим ничего не добьется.  Чишия где-то сбоку выдыхает, но ничего не говорит. Умный. Пока что. Сначала развязывают его – резко, будто с него тоже надо выбить последнее. Он молчит, просто медленно встает, держась за бок, и оглядывается на меня, ожидая, что меня тоже отпустят. Может, благодарность за то, что я попросила остановиться, когда его колотили.  Потом все-таки я, грубые руки сдавливают запястья, веревка падает, а сразу за этим – толчок в спину. Выталкивают из комнаты, будто мешок с хламом. Все тело гудит от боли, но я иду, как ни в чем не бывало.  Коридоры странные, затхлые, слишком дорогие, чтобы быть настоящими, и слишком грязные, чтобы быть безопасными. Все как я люблю. Постепенно понимаю, что это отель – старинный, с облезшими стенами и коврами, которые, вероятно, видели больше крови, чем некоторые бойцовские клубы.  Наконец нас заводят в комнату – слишком красивую: полированный стол, большие окна, запах кондиционера и дорогого кофе, иронично наползающий на запах крови.  Внутри – снова Шляпник. Он расслаблен, будто у него встреча акционеров, а не парочка окровавленных гостей. Рядом двое: один – тот самый мужчина в черной майке, только теперь без маски на лице; второй – в очках, серьезный, с лицом, как у тех, кто знает о многом и сожалеет. Он странно на меня смотрит, словно я ему снилась или он мне.  – Мы ничего не узнали. – говорит парень с пирсингом, – Может, она и правда нашла ту карту. Хрен с ней.  – Спасибо, Нираги. – отвечает мужчина.  Шляпник смотрит прямо на меня, ни капли раздражения, только интерес, словно я новый гаджет, который он еще не изучил.  – Вы оба мне нравитесь. – произносит он, – Держите.  Протягивает два браслета – пятерка и шестерка, металл холодный, гравировка блестит, как костюм в цирке. Я не спрашиваю, просто беру, Чишия тянется за пятеркой и почти улыбается, с какой-то хитростью.  – Это Пляж. – продолжает Шляпник, – Утопия. Мы наберем людей в нашу команду, и с их помощью будем добывать карты, чтобы выбраться из этого места.  Он подходит ближе, будто важно, чтобы мы прочувствовали каждое слово.  – Пока нас мало, так что вы автоматически становитесь частью руководства.  О, как почетно. Просто не верится.  – Правила простые: носить купальник - чтоб без оружия. Все карты - мне. Предательство карается. Никаких действий за спиной. Никаких заговоров. Видите что-то подозрительное - докладываете. В отеле или за ним. Вопросы?  Светловолосый молча кивает, без эмоций, без оценки. А я стою и смотрю на них – на всю эту утопию из стекла, лжи и крови, и на губах появляется усмешка.  Отомщу им всем. Одному за другим. Они все будут страдать. Будут захлебываться в собственной крови и слезах. Пока не попросят. Пока не загрызут друг друга. Пока не станет тихо. Так тихо, что я снова почувствую удовольствие.  – Вопросов нет. – тяну, почти ласково.