Нулевая эмпатия (Чишия х ОЖП | Алиса в пограничье)

Я всматриваюсь в его лицо, ловлю каждую морщину, и понимаю, что он действительно постарел – шесть лет в одном мгновении догоняют меня, как нож в спину, ведь именно столько мы не виделись. Он не приходил в психбольницу, не звонил, не пытался вытянуть меня из ада, просто исчез, как будто я не дочь, а случайная ошибка в его жизни. И теперь он стоит здесь, среди этих белых крыс, в окружении «Ordo Caelestic», и единственной мыслью заставляет их застыть. Он подходит ближе, оставляя между нами два шага, и я не могу понять: он пришел освободить меня или поставить новый диагноз? Отец ухмыляется, словно между нами никогда не было этой пропасти, и произносит: – Не поздороваешься, Рин? Я щурюсь, не собираясь играть в его игры, и слова выходят жесткими, как удар по лицу: – Что ты здесь делаешь? Откуда знаешь про лабораторию? – Откуда я знаю? – вскидывает брови, будто удивлен моей глупости, – Я создал это место. Мир словно проваливается в гул, и внутри меня все резко тяжелеет, будто к груди подвесили камень. Я переспрашиваю, голос дрожит, но тон все равно остается колючим: – Ты?.. Ты ставишь эксперименты на объектах? Как долго ты этим занимаешься? Он смотрит на застывших ученых, как на коллекцию старых игрушек, и только потом возвращает взгляд ко мне: – Все началось еще до того, как ты родилась. Мое сердце грохочет, а ноги будто приросли к полу. Я опускаю глаза, пытаюсь переварить, хотя каждое слово только ломает меня сильнее. В конце концов, я все же поднимаю голову, почти выплевывая: – Это ты сделал из меня объект? Ты поместил меня сюда? Он выдыхает, губы растягиваются в широкой улыбке, и я понимаю, что он получает удовольствие от каждого моего вопроса: – Честно признаться, я думал, ты бесполезная. Но, как оказалось, ты унаследовала мой дар. Выходит, ты не такая уж и пустая. Я сжимаю зубы, чувствую, как челюсть готова треснуть, и бросаю в него ядовито: – Ты всегда был одержим только собственными интересами. Тебе было плевать, даже когда мама умерла. Он склоняет голову набок, приподнимает бровь, и в его голосе скользит насмешка: – А тебе разве нет? Я делаю шаг назад, чувствуя, как тело само ищет рывок, чтобы плюнуть ему в лицо, но в последний момент я сдерживаюсь – слишком легко было бы подарить ему эту победу, дать ему повод снова назвать меня «пустышкой». Он стоит так близко, чуть прищурившись, и продолжает говорить: – Твой эмоциональный интеллект передался от меня. И я почти уверен, что внутри тебя сидит та же тварь, что и во мне. Я моргаю, ловлю эту фразу и ровно, без эмоций спрашиваю: – Внутренний голос? Он слегка кивает, губы изгибаются в ухмылке, и отвечает без колебаний: – Он самый. Внутри меня складывается пазл, который я так долго пыталась собрать. Мой голос в голове – это не болезнь, не остаточные шрамы психбольницы, это наследие. Его наследие. У него тоже есть этот паразит, и именно от него мне передался дар внушения.  Я расправляю плечи, поднимаю подбородок выше, стараюсь смотреть прямо в его глаза, словно могу прожечь их холодным взглядом, и говорю максимально ровным голосом: – Зачем я тебе? – Наш вид уникальный. – его ответ звучит безжалостно просто, – Какой смысл внушения, если не развивать его? Я усмехаюсь, но эта усмешка больше напоминает оскал. Горечь и усталость прорываются наружу: – И ты решил помочь мне развить внушение с помощью Пограничья? – Мы помещаем объекты в нестабильную зону, – спокойно отвечает он, – Поскольку страх лучше всего помогает в развитии внушения. Не думаю, что ромашковое поле сработало бы. Я качаю головой, губы сами тянутся в треснутую усмешку, и голос звучит хрипло, но жестко: – Ладно, но почему я? – Поскольку я считаюсь самым развитым в своем роде, то после случая с пожаром в психбольнице мне показалось, ты тоже подходишь. И я не ошибся. В этот момент во мне шепчет другой голос, внутренний. Он становится отчетливым, уверенным: Мы осилим его. Я набираю в грудь воздуха, выпрямляюсь еще выше, и вглядываюсь в его глаза, не давая себе моргнуть: – Ты позволишь мне отсюда уйти. И я никого не убью. Он опускает голову, издает короткий смешок, который больше похож на хриплый выдох, затем поднимает взгляд и смотрит прямо в меня, словно сквозь.  – Ты выглядишь нелепо, когда пытаешься мне подражать. Я улыбаюсь, хотя в груди все выворачивает от ярости, но не отвожу глаз, не позволяю себе даже моргнуть. – Будет обидно, если эта лаборатория сгорит дотла, разве нет? Отец чуть щурится, и уголки его губ поднимаются в знакомом хищном выражении, от которого когда-то я пряталась в детстве, а теперь смотрю прямо. – Тебе нет смысла тягаться со мной. – холодно произносит, – Я тебя поглощу. Я оглядываюсь на застывших ученых, на столы, заваленные папками, на безликие бумаги. Втягиваю в себя воздух так жадно, будто собираюсь снести весь этот мертвенно-белый зал, и все вокруг начинает дрожать. Сначала мелко, как от незначительной вибрации, но ритм нарастает, столы подпрыгивают, папки срываются на пол.  Не двигаться. Это звучит внутри. Не из уст отца, не вслух, а отовсюду. Команда, грубая и ледяная, как кандалы. Мои мышцы предательски замирают, я чувствую, как чужая сила давит, подавляет, загоняет в угол. Мой внутренний голос шипит, гулко отдаваясь в черепе:  Он сильный. Я прикрываю веки, собираю остатки воли в один острый ком, и внушаю мысленно, с таким напором, будто рву пространство: Прочь. Здание содрогается так, что пол уходит из-под ног. Ученые валятся, с грохотом падают стулья, летят стекла, и только мы с ним остаемся стоять. Его туфли прочно вцепились в этот пол, так же как мои ступни. Две силы, держащие мир на месте. И тогда он снова лезет в мою голову. Я чувствую его, как чужой сон, в который меня пытаются затянуть. Виски наливаются тупой болью, словно череп готов треснуть. Из носа тонкой струйкой катится кровь, и я машинально облизываю губы, чувствуя соленный привкус, но не даю себе отвлечься. Сирена взрывается пронзительным воем, красный свет мигает, окрашивая белые стены в цвет крови. Все во мне вибрирует от его команд: Покориться. Перестать сопротивляться. Я щурюсь, залипая только в его глаза. В них горит красное пламя, и мне кажется, что передо мной не отец, а сам Дьявол в галстуке, пришедший забрать свое. Ладонь смахивает пот со лба, но пальцы дрожат, и я с трудом удерживаю равновесие. Его голос врывается в меня снова и снова, пытается переписать меня изнутри, заставить склониться. Мой внутренний голос холодно шепчет:  Он слишком сильный. Я прикусываю губу до крови, держусь, цепляюсь за каждую крошку воли. Я не дам ни ему, ни этой твари внутри поставить на себе крест. Сжимаю кулаки так сильно, что ногти прорезают кожу, и горячая боль режет ладони, чтобы напомнить: я еще здесь. Кровь течет из носа все сильнее, липнет к губам, стекает по подбородку, и в какой-то момент мне кажется, что я уже не выдержу, что меня сломают.  Позволяю себе одну-единственную слабость – обернуться. Чишия лежит среди остальных, неподвижный, такой же безжизненный, и от этого все во мне крошится. Отец начинает смеяться. Истерично, так, будто уже победил. Его голос режет слух: – Какая же ты глупая. Влюбиться в своего контролера, да еще и слиться с ним. Как ты позволила этому случиться? Я его не слушаю. Я держу в голове только одно – шар. Тот самый шар, которому меня учил Чишия. Я выдыхаю, сжимаю все, что во мне есть: страх, боль, ярость, отчаяние. Формирую из этого плотный комок и швыряю в него, как оружие.  Отец отшатывается, на его лице мелькает удивление, но этого жалко мало. Я слишком слаба, слишком обессилена после их бесконечных подавителей нейрополя. Вокруг предметы начинают подниматься в воздух: легкие листы, металлические инструменты, стулья дрожат, словно сами не знают, подчиняться или падать. Отец давит все сильнее, его присутствие в моей голове разрастается, как паразит. Виски ломит, зрение мутнеет, и я уже почти чувствую, как проваливаюсь внутрь него. Я оглядываюсь, цепляясь взглядом за что угодно, и тогда замечаю шприц. На столе, едва видимый сквозь хаос мигающего красного света и клубящейся пыли. ЕНВ-17. Их чудовище в пробирке. То, что должно спровоцировать выброс. Внутренний голос шипит: Мне не нравится твоя идея. Другого выбора нет.  Я бросаю взгляд на ученых, нахожу глазами одного и вбиваю ему внушение:  Освободи второстепенных объектов.  Мужчина вздрагивает, оживает, вырывается из цепких лап оцепенения и выбегает, даже не осознавая, что делает. Отец усмехается, лениво вытирая кровь, тонко проступившую под его носом. – Что ты задумала? Я иду к столу медленно, шаг за шагом, позволяя хаосу вокруг прикрыть мои действия. Мигалки, пыль, падающие предметы – все работает на меня. – Думаешь, объекты прибегут тебя спасать? – его голос звучит издевательски мягко. Я хватаю шприц, сжимаю его так сильно, что пальцы белеют. – Надеешься на Арису? – Нет. – холодно говорю, поднимая на него взгляд, – Только на себя. И тогда, не раздумывая ни секунды, вонзаю иглу в вену и жму до конца. Жар мгновенно обжигает изнутри, разливается по руке, проникает в сердце. Мир вокруг рушится, распадается на фрагменты, и я чувствую, как нечто внутри меня вырывается наружу. Отец прищуривается, и его улыбка становится почти ленивой. Я чувствую, как его атаки на мое сознание ослабевают, позволяя мне поверить, что у меня появился шанс. – Неплохо. – произносит он почти одобрительно.  А затем, не сводя с меня взгляда, медленно обходит, направляясь туда, где все еще лежат ученые и среди них – неподвижный Чишия. Я делаю полушаг, пытаясь рассчитать, что он задумал, но отец, даже не глядя на меня, продолжает: – Но я могу сделать так. И в следующую секунду Чишия поднимается сам. Его движения слишком плавные, чужие. Он встает, поднимает голову и смотрит прямо мне в глаза. Его взгляд – не его. Я хмурюсь, чувствуя, как внутри все обрывается. Отец наклоняется к нему и шепчет почти ласково: – Заблокируй ее внушение. Возьми контроль. В этот момент по лаборатории проходит волна, такая мощная, что меня отбрасывает назад, и я врезаюсь в стол. И в ту же секунду я чувствую, как будто кто-то захлопывает дверь внутри моей головы. Моя чертова сущность резко затыкается. Слишком не вовремя. – Жестоко. – выдыхаю с ядовитым спокойствием, хотя внутри все клокочет. Отец поворачивается ко мне так, будто все под его контролем. Конечно.  – Я предупреждал, что поглощу тебя. Я дышу тяжело, прерывисто, ощущая, как внушение отца, жесткое, давящее, ломает мне голову изнутри. Я пытаюсь сопротивляться, пытаюсь удержать контроль, но силы просто вытекают из меня. В груди все сжимается, в глазах темнеет. Я смотрю на Чишию – его глаза пустые, стеклянные, потому что он делает именно то, что ему велено: подавляет меня. Его сила давит сверху слишком настойчиво. Пытаюсь осмотреться, чтобы хоть что-то предпринять, но колени резко подгибаются. Пол приближается слишком быстро. Внушение отца. То, от чего я не смогла увернуться. Я поднимаю взгляд из последних сил и вижу его довольную ухмылку. Конечно. Он наслаждается этим. Он всегда наслаждался властью, даже когда притворялся родителем. Отец подходит ко мне вплотную, наклоняется, будто рассматривает интересный экспонат, и говорит: – Что же… жаль терять такой полезный объект, но… И я чувствую, как его внушение протягивает ко мне свои холодные пальцы, проникает в голову, как тонкая игла, пытаясь дотянуться до самого центра. Убить меня. Уничтожить.  И в этот момент моя рука, почти онемевшая, натыкается на что-то металлическое, цилиндрическое. Шприц. – Хватит… – шепчу измученным голосом, глотая воздух, – Делить людей… на полезных и бесполезных… Я хватаю иглу, и, собрав остатки воли в точку, резко всаживаю ее в ногу отца. Он дергается. Лицо искажается. Стены вокруг нас вздрагивают – он потерял контроль на секунду, и этого достаточно. Я чувствую, что выиграла время. Крохотное. Но мое. Рывком поднимаюсь, хватаясь за стол, за адреналин. На полу валяется отломанная железяка от оборудования – тяжелая, со рваным, острым краем. Быстро поднимаю ее, стремительно направляясь к Чишии, который все еще стоит неподвижно.  – Прости, Чишия. – выдыхаю, и мой голос звучит слишком честно для этого адского момента. Я резко и четко бью его по голове. Прежде чем успею передумать. А затем наблюдаю, как он мягко падает, словно выключился. И в ту же секунду ко мне возвращается сила. Контроль Чишии исчезает, внутренние стены распахиваются, и мое снова во мне.  Я поворачиваюсь к отцу, который пытается удерживать равновесие, держась за стену. Его лицо перекошено, и смотреть на него – одно удовольствие, о котором я раньше не думала. Мои пальцы дрожат от ярости, от чистой, обжигающей решимости. – Теперь меня ничего не сдерживает. Предметы вокруг рушатся вниз с оглушительным грохотом, столы переворачиваются, а несколько ученых подлетают в воздух и с силой ударяются о стены, оставляя на белых плитах кровавые следы. Препарат, который я ввела, действует на «ура». И тогда внутри меня уже начинается нечто страшное. Внутренний голос становится громче, глубже и плотнее. Он затмевает меня, забирает мое тело. Мои губы двигаются, но голос звучит уже не мой – зловещий, словно гул из самого небытия: – Да настанет тьма. И в ту же секунду вокруг все рушится – свет гаснет, красные лампы взрываются искрами, и тьма действительно обрушивается на лабораторию, как живая субстанция. Дверь позади с грохотом срывается с петель, летит в коридор и гулко ударяется о бетон. В проеме, среди пыли и красного мигающего света, появляется Арису. Его глаза мгновенно скользят по разрушенной лаборатории, по хаосу, по мне, по лежащему Чишии и наконец – на фигуру моего отца, еще не до конца поднявшегося из-под обломков. – Я рядом. – коротко говорит он, голос его звучит спокойно, но в нем таится напряжение, – Действуй. Отец хмыкает, выбираясь из-под трещащих балок, бросает на Арису взгляд сверху вниз, оценивающе, с издевкой: – Все-таки прибежал помочь. Его внушение вырывается с такой силой, что я резко падаю в обломки вместе с Арису. В спину врезается острый камень, в голове стучит звон, но я тут же сажусь, не позволяя себе остаться в пыли. Вырываюсь обратно в собственное тело, захватываю контроль с отчаянной жадностью. Снова чувствую кожу, пальцы, губы. Перевожу взгляд на Арису. – Остальные выбрались? – голос звучит хрипло, но твердо. Арису морщится, вертит головой, кашляет от осевшего дыма, и его голос пробивается сквозь гул внушения: – Не все. Их слишком много. Я прикусываю губу, ощущая вкус крови, и впервые понимаю, насколько мерзко это чувство – когда во мне дерутся сразу два полюса: человечность и жестокость, желание вытащить и желание сжечь все к чертям. И пока я ломаюсь между ними, Арису продолжает, глядя прямо на меня, сжимая кулаки, как будто боится, что я сорвусь: – Нужно их достать, Нацумэ. Это невинные люди, которых сделали объектами. Я бросаю взгляд на отца – его фигура надвигается, шаги тяжелые и уверенные, и он словно наслаждается зрелищем моей борьбы. Его голос звучит безжалостно, холодно, и в нем нет ни грамма сомнения: – Ты была неплохим объектом, Рин. У тебя был хороший потенциал. Но раз уж ты решила пойти против системы, то я не буду тебя жалеть. Я поднимаюсь на ноги вместе с Арису, ощущая, как в груди снова горит гнев, а виски ломит от давления его внушения. Арису делает шаг ко мне, его ладонь внезапно касается моей руки. – Я усилю тебя. – тихо говорит он. Я глубоко вдыхаю. Мое внушение рвется наружу, и волна силы срывается с меня так, что здание дрожит. Я произношу в голове отца:  Такие, как ты, не должны существовать. Ты – отродье. И впервые его лицо искажается. Словно его собственные нервы предают его. Он сгибается. Медленно опускается на пол, опираясь на руку, дыхание рвется короткими толчками, словно он тонет. И он даже не смотрит на меня. Боитcя. Или не способен. И вот только тогда я понимаю: я поглощаю его. Не он меня. Я ломаю его внутри. Захватываю, как он хотел захватить меня. Мысленно, ледяным шепотом, я произношу вторую, последнюю фразу: Гори в аду.  И в ту же секунду что-то трескается. Потолок над нами разлетается, ломается. Обломки падают стремительно, с тяжелым звуком. И одна массивная плита обрушивается прямо на отца, прижимая его к полу, словно ставит точку. Арису, стоящий рядом, резко отворачивается – от шока или от того, что не хочет видеть, как умирает монстр, маскировавшийся под человека. А я смотрю. Не моргаю. Не отвожу взгляда. Я чувствую, как его сознание дергается, сопротивляется, затем сдается. Подчиняется. Становится тихим. Пустым. Я подавила его. Полностью. Бесповоротно. И только тогда я позволяю себе облегченный выдох. Отцу пришел конец. И его чертовой лаборатории тоже скоро придет.  Документы, бумаги, папки – все взмывает вверх, закручиваясь в вихре, и загорается, словно от невидимого огня. Лаборатория горит, и запах горелой бумаги смешивается с гарью металла. Чишия приходит в себя, дергается, сбрасывая остатки чужого внушения, и поднимается на ноги. Его взгляд метается, задерживается на пламени, на Арису, на мне. Он прищуривается, слишком быстро собираясь после того, что с ним только что сделали. – Я тебе не навредил? – спрашивает он, глядя на меня.  – Нет. – выдыхаю, слегка усмехаясь, – Скорее я тебе… немного.  Некоторые ученые уже поднимаются, дрожат, кашляют, озираются на огонь. Кровь хлещет из их носов, кто-то корчится, кто-то еще держится, но я не отвожу взгляда от Чишии. – Нужно помочь остальным… – выдыхает Арису, переводя дыхание, – Но у меня нет пропуска. – У меня есть. – ровно бросает Чишия, его тон как всегда сухой и слишком спокойный.  Я киваю, разворачиваюсь и иду к выходу, чувствуя, как за моей спиной ученые начинают кричать. Пожар поглощает их голоса, перекрывая их стоны и крики треском горящего металла и рушащегося бетона. Пока мы идем вперед, все рушится, словно сама земля решила сбросить с себя эту проклятую лабораторию. Стены трещат, обваливаются с гулом, стекла лопаются с резким звоном и осыпаются осколками под ноги, сирена все так же воет, пронзая уши, а красные вспышки бьют в глаза, как ритмичный пульс самой агонии здания.  Но мы не останавливаемся, выходим в главный холл – место, которое должно было символизировать величие лаборатории, а теперь оно больше похоже на развалины. Чишия ведет нас к лестнице вниз, он давно выучил карту этого проклятого места. – Все второстепенные объекты хранятся внизу. – сообщает он, – Огонь еще не успел туда дойти, но скоро все рухнет. Нужно поспешить. Мы спускаемся по лестнице, чувствуя, как вибрация проходит по ступеням. И вскоре перед нами вырастает огромная металлическая дверь. Чишия без лишних слов достает карту, проводит ею по экрану, и в коридоре раздается громкий, рвущий тишину скрежет. Дверь медленно уходит в сторону, и Чишия заходит первым. Я делаю шаг следом, и меня окатывает холод. Перед глазами открывается зал, уставленный десятками капсул, в каждой из которых человек. К голове и телу каждого тянутся провода, они висят, словно на крючках, и это зрелище сжимает грудь хуже любого внушения. И вдруг я слышу женский голос – знакомый, почти до боли: – Что происходит? Что за шум?  Я выхожу из-за спины Чишии, и мир в этот момент будто останавливается. Белый халат. Холодный взгляд. Уверенность в каждом движении. Она замирает, делает резкий вдох, глядя прямо на меня, и ее губы выдыхают имя, в котором столько же удивления, сколько и недоверия: – Рин?.. Я прищуриваюсь, чувствуя, как ком в горле не дает нормально выдохнуть, и почти шепчу: – Мира… Она переводит взгляд на Чишию, выгибает бровь и, усмехаясь, говорит: – Приятно видеть, что ты настолько ценишь ее уникальность. Они бы сделали из нее машину… Здесь Нацумэ бы увяла. – Я пришел освободить остальных. – спокойно отвечает Чишия, – Лаборатория в огне, поэтому не буду тратить время. Он отходит к панели с экранами и кнопками, начинает работать пальцами быстро, будто уже на автомате. Мира же делает шаг ближе ко мне. Арису наконец подает голос, его тон сбивчивый, растерянный: – Подожди… но ты же… Мы с Усаги выиграли твою игру. Ты погибла у меня на глазах. Мира смотрит на него почти с жалостью, но ее усмешка остается на месте: – Я погибла в Пограничье и вернулась к работе в лаборатории. Это все был эксперимент. Симуляция. – Но остальные… – морщится Арису, его голос дрожит, – Все, кто умер в Пограничье, они… – Остальные являлись модельными участниками. – резко прерывает его Мира, – Смерть в Пограничье привела к смерти мозга в капсуле. Это не распространялось только на ключевых объектов. И тебя в том числе. Я делаю шаг вперед, в упор глядя на нее: – Что насчет Нацумэ Сузуо? Мира мгновенно напрягается, ее глаза слегка расширяются, но голос все так же хладнокровен: – Нам нельзя говорить о нем с другими объектами. – Он мертв. – я произношу это намеренно спокойно. Мира округляет глаза, делает шаг назад, словно слова ударили сильнее, чем все рушащееся вокруг здание. – Я убила его. – добавляю, – Он был таким же, как я. Ты знала об этом? Мира хмурится, в ее взгляде впервые появляется неуверенность. – Нет… но, кажется, я начинаю кое-что понимать. – Что? – мой голос режет воздух. В этот момент с тихим писком начинают открываться все двери капсул. Я бросаю взгляд на огромное помещение – сотни тел, к которым были подсоединены провода, освобождаются. Люди едва дышат, но их сознания возвращаются. Мира смотрит на все это и сдержанно произносит: – Я не против того, чтобы вы ушли. Это ведь странно. По протоколу я должна задержать вас. – поджимает губы, – Видимо, его внушение развеялось вместе с его смертью. Я прищуриваюсь, снова перевожу взгляд на нее и говорю: – Тогда почему я не смогла внушить тебе в Пограничье? Я стерла память всему руководству о том, что Анн почти убила меня. Но ты не забыла. – Я ученый. – спокойно отвечает, – Меня приставили к тебе в Пограничье, чтобы помогать тебе, как Джокеру. Поэтому они заблокировали мою префронтальную кору от твоего внушения. В симуляции так можно, но в жизни… не сработает. Я усмехаюсь коротко, бросаю взгляд на капсулы, где провода отлипают от тел, и холодно возвращаюсь к Мире: – Почему я была Джокером? Она на секунду замолкает, словно взвешивает, как именно подать ответ, и только потом произносит тихо, с какой-то едва заметной издевкой: – Потому что именно ты должна была держать равновесие. Джокер - это не игрок. Это та, кто рушит правила и в то же время поддерживает систему, чтобы она не развалилась окончательно. Ты - контрольная точка, Рин. Без тебя симуляция не могла бы работать. Мира обходит меня кругом, ее каблуки цокают по полу, взгляд ни на секунду не отрывается от моего лица, будто она ловит каждую мою реакцию. – Ты продержалась до конца. – говорит она с насмешкой, но в голосе слышится ироничное восхищение, – Не выдала свою карту. И я уверена, что если бы Чишия все не испортил, то ты бы прошла игру. Чишия, не оборачиваясь, только играет голосом, и от этого в нем слышится легкая усмешка: – Ошибаешься. Она бы не убила меня. Мира резко останавливается, ее плечи напрягаются, и она медленно поворачивается к нему.  – Ты тоже мог бы выстрелить ей в голову, – бросает она хладнокровно, – Вместо того, чтобы рушить место, которое мы строили пять лет. Я издаю короткий смешок, качаю головой, даже не пытаясь скрыть издевку: – Ну, спасибо. Мира вновь переводит взгляд на меня и лениво бросает: – Ничего личного.  Я делаю глубокий вдох, задерживаю его в легких, а затем все же решаю произнести вслух то, что давит изнутри: – Я все еще не помню, как попала сюда. Когда моя память полностью вернется? – Ты помнишь. – отвечает без паузы Мира, – Просто эти воспоминания принадлежат кому-то внутри тебя. Тогда ты была сама не своя. Я вскидываю брови, осознавая, что речь идет о внутреннем голосе. Внутри все сжимается от того, как просто она это озвучила, но я лишь киваю, проглатываю слова, которые могли бы вырваться. – И все же… Нацумэ Сузуо. – Конечно. – спокойно и уверенно усмехается Мира, – Он был владельцем лаборатории. Видимо, из-за своего дара пытался найти себе похожих, пока не узнал о том, что ты такая же. После он заставлял нас днями и ночами разрабатывать экспериментальную зону. И когда ты наконец попала в Пограничье, Нацумэ велел не спускать с тебя глаз. Я прищуриваюсь, холодно уточняю: – Как вы узнали про случай в психбольнице? Кто был вашим информатором? Мира прикрывает веки на пару секунд, губы растягиваются в спокойной, почти самодовольной улыбке, а затем она открывает глаза и произносит: – Я. Я моргаю, раз, второй. Внутри будто пустота на мгновение. Она продолжает, чуть склоняя голову набок, словно изучает меня: – Мы с тобой не виделись в психбольнице, но твой отец тщательно следил за твоим состоянием, поэтому просил меня выведывать информацию у врачей. Я хмурюсь, перевариваю каждое слово, ощущая, как сжимается горло, но молчу. Мира, не дожидаясь моего ответа, говорит дальше: – В день пожара я была там, стерла все записи с камер, вызвала экстренные службы, чтобы ты уцелела, и рассказала все твоему отцу. Он был в восторге. Я выдыхаю, отворачиваюсь, чтобы скрыть напряжение, перевожу взгляд на людей, которые уже приходят в себя, отрываются от своих капсул, морщатся, пытаясь вспомнить, как дышать этим воздухом. И именно в этот момент Чишия подает голос, все так же спокойный, но хлесткий: – Наших тут нет. Видимо, уже выбрались. Внуши всем покинуть лабораторию. Я собираюсь с мыслями после слов Миры и произошедшего, прикрываю веки, чувствую рядом Арису – его дыхание все еще сбивчивое, но он держится. Тогда я мысленно внушаю всем: Выбирайтесь наружу. Люди вокруг замирают, словно дожидаясь команды, затем начинают переглядываться, и один за другим валят наверх. Их шаги гулко отдаются в металлических стенах зала, но мне кажется, что звук удаляется слишком медленно. Я осматриваюсь вокруг, ловлю на себе взгляд Чишии и прищуриваюсь. – А как ты здесь оказался? Ты же врач, а не ученый. Мира издает тихий смешок, словно ждала этого вопроса. Чишия лишь чуть склоняет голову и сухо бросает: – Не сейчас. Мы можем взорваться. Я выгибаю бровь, недоверчиво прищуриваюсь, и мысленно внушаю последнему человеку, который выходит: Закрой дверь. В следующую секунду дверь со щелчком захлопывается, отрезая нас от бегущих наружу людей. В зале остаются только мы четверо: я, Арису, Мира и Чишия. Чишия тяжело выдыхает, будто стряхивая с себя то, что не хочет произносить вслух: – Это было давно. Я уже не помню. Я вскидываю брови, хмурясь. Его тон звучит слишком неубедительно и плоско, словно это готовая фраза для ухода от ответа. – Зато я помню. – мягко вставляет Мира, и ее голос режет воздух не хуже сирены. Я резко перевожу взгляд на нее: – Расскажи. Но прежде чем она успевает открыть рот, Чишия делает шаг вперед, закрывая ее собой, и ровно произносит: – Я сам расскажу. Позже. Сейчас нужно выбраться. Арису кивает, и в его голосе слышится поддержка, хоть и осторожная: – Он прав, Нацумэ. Я сжимаю челюсть, пытаясь удержать раздражение, и коротко бросаю: – Ладно. Разворачиваюсь к двери и выхожу первой. Мы поднимаемся по лестнице. Вокруг клубится дым, пылают стены, с потолка падают обломки, и каждый вдох будто обжигает легкие. Я кашляю пару раз, прикрывая рот рукой, но не замедляюсь. Мы пробираемся через развалины и, наконец, выходим на улицу. Первое, что я замечаю, Усаги, Анн и Куина, стоящие возле входа, кашляющие, но целые. Их силуэты на фоне алого неба кажутся нереальными.  Холодный воздух ночи ударяет в лицо, и на секунду кажется, что можно вдохнуть полной грудью. Затем мой взгляд поднимается выше, к самому небу, красному, почти пылающему, как и сама лаборатория позади нас. – Нацумэ! – Усаги тут же замечает меня и почти кидается вперед, глаза сияют от облегчения и радости, – Я думала, что больше тебя не увижу! Я искренне усмехаюсь, и, даже сквозь удушливый запах гари и пепла, мне удается выдавить внятные слова: – Я тоже рада тебя видеть, Усаги. Но сейчас нужно кое с чем разобраться. Она моргает пару раз, готовая шагнуть ближе, но все-таки останавливается, чувствуя, что я держу дистанцию. Я отпускаю контроль и снова выпускаю наружу свой внутренний голос – он вплетается в меня, как дыхание, и становится неотъемлемой частью моего сознания. Я останавливаюсь прямо перед зданием, вытягиваюсь в полный рост и поднимаю взгляд на гигантскую тушу лаборатории, которая уже трещит по швам. Мое тело дрожит от избытка силы, но внутри – холодное спокойствие. И именно в этот момент лаборатория взрывается. Огромный гул, вспышка света, пламя вырывается наружу, разбрасывая бетонные глыбы и стекло во все стороны. Земля дрожит, воздух рвется на части, огонь поднимается высоко в небо. – Я же говорила, что в этот мир придет тьма. – произносит мой голос. Но это не я. Это она. Ребята пригибаются, закрывают головы от шквала осколков, кто-то отскакивает в сторону, а я… нет, не я. Внутренний голос двигает мое тело. Я подхожу к Чишии, хватаю его за белый халат и тяну к себе. Его взгляд холодный и ясный, но он не сопротивляется. И тогда мои губы резко и жадно впиваются в его, как будто сама тьма решила показать, что у нее есть власть. И тут небо меняется. Краснота исчезает, рассеивается, и вновь над нами тянется темно-синий, глубокий, настоящий ночной свод. А вдали начинают греметь фейерверки – яркие вспышки разрывают тьму, словно мир решил отметить наш поцелуй в самое неподходящее время. – Ух ты, ребята! – почти кричит Куина где-то сбоку, ее голос перекрывает хлопки фейерверков. И только тогда я отрываюсь от Чишии, резко втягиваю воздух и снова ощущаю себя. Свое тело. Свои мысли. Я улыбаюсь и поднимаю голову вверх, на разноцветные вспышки над головой. – Это был не повод для салютов. – говорю я, чувствуя, как смех сквозь горечь подступает к губам. Он тихо посмеивается, наверняка думая, что повод подходящий. Затем я чуть отстраняюсь от Чишии, поворачиваюсь к ребятам и произношу с холодной улыбкой: – Мы как-то собираемся праздновать нашу свободу, или у вас свои планы? Но стоит Арису, Усаги, Анн и Куине подлететь ко мне и сжать в объятиях, как эта маска трескается. Улыбка становится слишком настоящей, слишком живой. Их руки, пусть в грязи, дрожащие от усталости, все равно теплые, и в этом тепле я вдруг впервые за долгое время чувствую радость, а не пустоту. Куина наклоняется ко мне и шепчет на ухо: – Нацумэ, если честно, то я тебя обожаю. Я закатываю глаза, не удерживаюсь от тихого смешка и отвечаю: – Раз уж у нас тут вечер откровений, то хочу признаться, что вы, ребята, мне тоже нравитесь. Анн отстраняется первой, бросает взгляд на свою длинную стерильную рубашку, белую, как халат, затем осматривает остальных и фыркает: – Мне кажется, нам стоит переодеться, прежде чем идти куда-то. Иначе из лаборатории мы уедем прямиком в психушку. Ребята смеются. Арису тянет губы в кривую ухмылку и качает головой: – Как я вообще согласился это надеть?  Мы вшестером идем по улице, держась подальше от дымящейся лаборатории. Я бросаю на него взгляд, ироничный и внимательный одновременно: – «Согласился»? Ты помнишь, как попал сюда?  – Ученые предложили мне много денег за какой-то эксперимент. – пожимает плечами Арису, явно неловко, – Если честно, я даже документы не читал. – Ты болван! – прыскает в смех Усаги, хватая его за плечо, – Как можно быть таким безответственным? Арису отмахивается, но оправдывается: – Они выглядели слишком серьезно для тех, кто разводит людей. – Ну, конечно. – с едкой точностью добавляет Анн, – А оказалась еще та шарашкина контора. Ребята смеются, и в этот момент я чувствую, как Чишия берет меня за руку. Его пальцы переплетаются с моими, крепко, будто бы естественно, и я не могу не позволить себе мягкой, почти невольной улыбки. – Можем пойти ко мне домой. – говорит Куина, – У меня много одежды. Только вот не знаю, что делать с Арису и Чишией.  – Мы что-то придумаем. – отвечает Арису, и, как всегда, звучит так, словно решил за всех, – Вы идите. Встретимся через час где-то в центре.  Мы с девочками согласно киваем и уже начинаем отходить, но я вдруг останавливаюсь, резко разворачиваюсь обратно к ним и бросаю: – У меня нет ваших контактов.  Чишия тут же вскидывает взгляд, и в его голосе слышится эта ленивость, под которую он всегда маскирует что-то большее: – У тебя и телефона-то нет. Ты меня и без этого найдешь.  И даже подмигивает, как будто это очередная игра. Я ухмыляюсь, киваю и продолжаю путь с Усаги, Анн и Куиной. – Нам повезло, что сейчас ночь. – приговаривает Куина, – Среди бела дня гулять в этой одежке было бы очень унизительно.  Я хмыкаю, соглашаясь без слов. Мы заходим в какой-то дом, поднимаемся по лестнице на второй этаж, и Куина звонит в дверь. – А кто у тебя дома? – интересуется Усаги.  – Мама. – отвечает Куина.  – Ее не смутит твой внешний вид? – прищуривается Анн.  – Поверь, ее уже давно это не смущает. – отрезает Куина.  И в этот момент дверь распахивается. На пороге появляется женщина – красивая, с мягкими чертами, удивительно похожая на Куину. Она сразу же обнимает ее крепко-крепко, так, будто не готова отпускать. – Господи, я уже думала, что никогда тебя не увижу! – восклицает она, – Ты где пропадала? Тебя два месяца не было…  – Я все расскажу, только попозже, мам. – выдыхает Куина, – Нам сейчас очень нужно переодеться.  – Конечно, девочки, заходите. – мама отходит в сторону, пропуская нас.  Я сразу замечаю, что квартира уютная – не роскошная, но теплая. Мама уходит в сторону кухни, и уже оттуда доносится ее голос: – Вы голодные? Я вас сейчас накормлю. – Не надо, мам, мы в кафе пойдем! – быстро откликается Куина. Она ведет нас прямиком в свою комнату и захлопывает за собой дверь, словно прячет от всего остального мира. – Кто первый в душ? – спрашивает она. Все одновременно оборачиваются на меня. Ну да, я грязнее всех. К тому же, вся в крови.  – Хорошо, первой буду я. – произношу ровно, без особого сопротивления. Куина сразу же протягивает мне полотенце и отводит в ванную. Спустя несколько секунд она оставляет меня одну, и я наконец включаю горячую воду, сбрасываю с себя эту чертову больнично-лабораторную рубашку, которая за это время стала словно второй кожей, и залезаю в ванную.  Пар окутывает плечи, горячие капли бегут по коже, и я ловлю себя на том, что вспоминаю, как давно не ощущала подобного комфорта. Не прохладная вода на Пляже, где каждый душ был почти актом выживания. Не ледяная струя в заброшенном доме, где дрожь пробирала до костей. Здесь есть тепло, тишина и покой, которого мне не хватало в Пограничье.  Я мою волосы, тщательно, хочу вычесать из них весь дым, всю сажу, всю кровь, все ненужное, что прилипло ко мне в лаборатории и симуляции. Вода смывает это, и мне даже не хочется вспоминать то, что осталось позади. Словно каждая струя отрезает по кусочку прошлого, и с каждым мгновением становится легче дышать. Спустя десять минут я выхожу, натягиваю полотенце, и в зеркале мелькает чужая, но одновременно слишком знакомая девушка. Сухо улыбаюсь отражению и возвращаюсь в комнату Куины. – Ну вот, совсем другой человек. – говорит она, скользя по мне взглядом, – Теперь выбирай, что надеть, а я пока отведу Усаги. Я киваю. Усаги с Куиной выходят, и мы остаемся вдвоем с Анн. Я смотрю на разбросанную по кровати одежду, перебираю глазами футболки, джинсы, но взгляд все равно останавливается на Анн. И я понимаю, что именно сейчас хочу сказать то, что слишком долго держала в себе. – Я поступала неправильно по отношению к тебе. – произношу прямо, не отводя глаз, – Извини меня за это. Ты ценная просто потому, что ты есть… Я больше не хочу делить людей на полезных и бесполезных.  Анн слегка моргает, будто не сразу верит услышанному, и на ее лице появляется теплая улыбка с оттенком удивления. – Спасибо, Нацумэ. Это было довольно неожиданно. Но… я знала, что в тебе есть человечность, какой бы ты ни была. – Спасибо. – тихо отвечаю я, и в этих словах нет ни капли привычной колкости.  Поворачиваюсь обратно к одежде, вытягиваю из кучки черную обтягивающую футболку и такие же черные джинсы-клеш. Натягиваю все это, поправляю волосы, и на секунду позволяю себе насладиться образом в зеркале. Это уже не объект. Это я. Поворачиваюсь к Анн, на губах скользит чуть ироничная улыбка: – Мне идет? – Безусловно. – отвечает она спокойно, но уверенно, – Твой стиль. Я одобрительно киваю, и девочки начинают по очереди исчезать за дверью ванной, возвращаясь уже другими людьми – чистыми, свежими, в новой одежде, которую заботливо подбирает для каждой Куина. Мысль о том, что совсем недавно мы все шатались по грязному, воняющему кровью Пограничью, кажется почти абсурдной на фоне зеркал, теплых полотенец и аккуратно сложенных вещей.  Каждая выходит из ванной с тем же облегчением, что испытала я, и постепенно в комнате воцаряется чувство, словно мы впервые по-настоящему вернулись к жизни. Когда моя очередь поиграть с косметичкой доходит до логического финала, я рисую длинные, четкие стрелки, и на мгновение мне даже нравится отражение, которое ухмыляется мне в зеркале. Девочки в унисон подтверждают, что выглядит это слишком эффектно, и я усмехаюсь, потому что комплименты от них звучат на удивление искренне. В какой-то момент, устроившись на кровати, я спрашиваю: – А как вы все попали в лабораторию? Ответы звучат почти хором: каждая из них говорит, что не помнит, и это бьет по сознанию холодным ударом. Я понимаю, что дело не в их провалах памяти. Это всего лишь очередное внушение моего отца, стеревшее следы до деталей. Наконец, мы вчетвером выходим на улицу. Воздух ночного города пахнет свободой и дымом от догорающей лаборатории, но уже нет того тяжелого привкуса отчаяния. Мы направляемся в центр и без труда находим Арису и Чишию – они стоят возле какой-то круглосуточной забегаловки и явно ждут нас. Арису задерживает взгляд на Усаги, и его глаза вспыхивают такой наивной радостью, что мне почти смешно наблюдать за этим. Чишия же не тратит времени на паузы и прямо произносит, глядя на меня: – Ты очень красивая.  Я улыбаюсь чуть шире, чем собиралась, а Куина, не удержавшись, бросает: – Мы вообще-то тоже ничего.  Но Чишия даже не удостаивает ее комментарием и тут же переводит взгляд на Арису, словно специально выводя его из задумчивости. Арису встряхивает головой, будто возвращается из сна, и лепечет: – А? Конечно. Вы все красивые. Пойдемте уже.  Мы вшестером заходим в круглосуточное кафе, где почти пусто. Пространство наполняет мягкая музыка и запах бульона, в котором томятся куски мяса, и я впервые за долгое время ощущаю голод настоящего мира.  – Я готова съесть все меню. – говорю я ироничным тоном, хотя внутри эта жажда еды слишком реальна.  Все подтверждают, и мы усаживаемся за большой стол. Я выбираю рамен – классический, жирный, словно не ела его целую вечность, и в придачу карамельное мороженое, потому что странное предчувствие говорит мне, что оно окажется слишком вкусным, чтобы отказываться. Официант принимает заказ, и всего через пятнадцать минут на нашем столе выстраивается целый праздник еды. Запахи, которых я не ощущала целых два месяца, обрушиваются на меня лавиной, и я не удерживаюсь от усмешки. Я беру палочки, поддеваю лапшу и пробую первый глоток. Горячий бульон мгновенно обжигает губы, но я смакую, позволяя теплу пройти по горлу. Настоящая еда. Без иллюзий, без программных кодов и сбоев. Просто еда. Я почти забыла, каково это, чувствовать вкус, а не только его имитацию. От этой мысли становится странно щемяще. Чишия напротив улыбается уголком губ, едва заметно. Он тоже ест, как будто впитывает каждое мгновение. Остальные говорят, смеются, словно и не лежали с проводами по всему телу пару часов назад.  – Люди же умирали там… – Арису первым нарушает спокойный ритм ужина, – Почему ученые выбрали именно такое место? Почему сделали из этого смертельную арену?  Я перевожу взгляд на Чишию – он уже знает ответ. – Вся экспериментальная зона была построена только для объекта ноль, – он кивает в мою сторону, даже не моргнув, – Пограничье создали исходя из особенностей мышления Нацумэ. Люди умирали, потому что были подвязаны к системе. Второстепенные сознания просто исчезали, когда симуляция теряла их данные. Но такие, как мы, имели иммунитет. Я хмурюсь, отпуская палочки, и смотрю на отражение в черной жидкости рамена. – А что насчет Кудзурю? – спрашиваю, не поднимая глаз, – Он ведь был фигурой в Пограничье, как и Мира. Где он сейчас? – Он был одним из нас. – пожимает плечами Чишия, – Когда проиграл, вернулся к нормальной жизни. Думаю, успел сбежать до пожара. Я не видел его в лаборатории. Я киваю. Все логично, но Кудзурю заслуживал больше, чем просто исчезнуть из поля зрения. Я так и не поняла его мотивов.  – У меня вопрос. – подает голос Анн, – Мы все видели фейерверки перед переносом в Пограничье. Почему именно они? Я поднимаю взгляд и тихо добавляю:  – Я не видела фейерверков. Мир просто нагрелся и… поменялся.  – Для второстепенных сознаний нужен был визуальный сигнал. – усмехается Чишия, опираясь локтем о стол, – Как метка. Фейерверки не имели особого смысла - просто красивый код, чтобы облегчить переход. Для нас, – он смотрит на меня, – Все происходило иначе. Мы сразу почувствовали сбой. Я медленно киваю, а затем делаю еще один глоток, на этот раз спокойно. Теперь ясно. Арису уже открывает рот, вероятно, чтобы задать очередной вопрос, но Усаги внезапно вмешивается, словно решает обрубить этот поток: – Давайте больше не будем говорить о лаборатории и экспериментах. – ее голос мягкий, но решительный, – Сейчас мы здесь, мы живы, и это главное. Арису моргает, будто возвращаясь в реальность, и нехотя кивает: – Как скажешь. Мы снова едим. Несколько минут стоит тишина, только звук палочек о посуду и тихая музыка из колонок. И когда Куина наконец нарушает ее, голос звучит спокойно, с долей радости: – Давайте еще как-нибудь так соберемся. Мне нравится наша компания. Усаги улыбается, Анн согласно кивает, Арису даже произносит короткое «ага», и я, не сдержавшись, тоже ловлю себя на том, что на губах появляется небольшая улыбка. Я смотрю на Куину, на Анн, на Усаги, даже на Арису, который сейчас что-то ковыряет в остатках лапши, и чувствую, как что-то во мне едва заметно смещается. Эти люди, с которыми я когда-то сражалась, спорила, ненавидела, спасала – они больше не раздражают меня. Каждый из них несет в себе что-то живое, то, чего я долго не могла понять. И, возможно, именно сейчас, глядя на них, я начинаю осознавать, что значит иметь друзей. Когда тарелки опустевают, а разговоры стихают, мы расплачиваемся и выходим на улицу. Воздух прохладный, ночной, пахнет дождем и дымом от далекого пожара – остатки того, что мы пережили. – Думаю, нам пора по домам. – первой нарушает тишину Анн, вытаскивая телефон, – Уже поздно. Но перед этим… я бы хотела получить номера ваших телефонов. Куина смеется, Усаги достает телефон, Арису что-то ворчит, и через минуту все уже обмениваются контактами, будто обычная компания после обычного вечера. Смешно даже думать, что пару часов назад мы едва не сгорели заживо. Когда все расходятся, остаемся только я и Чишия. Я стою, наблюдая, как их силуэты растворяются среди огней улицы. Ветер касается кожи, играет с моими волосами, и я невольно вдыхаю поглубже. – Ну и куда ты теперь? – тихо спрашивает Чишия, подходя ближе. Я улыбаюсь, выгибаю бровь, даже не поворачиваясь к нему: – Уже устал от меня? – Ты и сама знаешь, что сгоревшая лаборатория не останется незамеченной. – усмехается он, – Все Токио убеждено, что ты мертва, но… те, кто знает об эксперименте, будут тебя искать.  Я поворачиваю голову, ловлю его внимательный, чуть настороженный взгляд. Киваю, чувствуя, как остатки легкости, которой пропитался этот вечер, испаряются вместе с ночным теплом. Ситуация, как ни крути, не из лучших. Даже если я больше не объект – за мной тянется слишком длинная тень. Я поворачиваюсь к Чишии, смотрю прямо, без привычной игры в сарказм, и произношу тихо, но отчетливо: – Что мне нужно делать? Голос шепчет убить их всех, но это ведь не решение. Я знаю, что за лабораторией стоят люди покрупнее… И их кончина будет у всех на ушах. Он молчит. Просто стоит, чуть прищурившись, и изучает мое лицо, словно пытается прочесть то, что я сама не могу себе признать. Его молчание выворачивает сильнее, чем любые слова. И наконец он спрашивает: – Что ты испытываешь от этого всего? Я хмурюсь, опускаю взгляд, пальцы машинально сжимаются в кулак. Странный вопрос. Или слишком точный. Несколько секунд я думаю, прежде чем отвечаю: – Я не хочу больше быть Нулевой. Я испытываю страх. Чишия подходит ближе, и его движение настолько тихое, что я замечаю его только тогда, когда он заправляет за ухо выбившуюся прядь. – Я находился рядом с тобой в лаборатории все время. – говорит он негромко, – Этого было достаточно, чтобы я изучил твои способности. Чтобы я понял, кто ты такая. Я вскидываю подбородок, глядя ему прямо в глаза, ощущая, как в груди что-то раздраженно шевелится. – И кто же я такая, по-твоему? Чишия смотрит на меня долго, будто взвешивает каждое слово, и наконец отвечает без тени иронии: – Ученые изучали твою структуру, чтобы понять, могут ли они использовать тебя в своих целях. Ты права, верхушка тоже замешана в этом. Только представь… у них есть такое оружие против человечества. С виду ты обычная девушка, но на деле - их козырь. – Я знаю об этом. – с усталостью усмехаюсь, – Но моей силы недостаточно, чтобы выполнить их грязные затеи. Я не смогла бы… – Определенно, смогла бы. – перебивает он.  Между нами на мгновение воцаряется тишина. Та самая, от которой хочется отвести взгляд, но нельзя. Я прищуриваюсь, оценивая его – слишком близко, спокойно и уверенно. – Такая сила не достается кому попало. – добавляет он, чуть склоняя голову.  – Ну, конечно. – выгибаю бровь, снова прячась за иронией, – И что же Дьяволу от меня нужно? Чишия молчит, но уголки его губ слегка приподнимаются, будто он знает ответ – просто пока не собирается его произносить. – Пойдем. – спокойно произносит.  – Ты не договорил. – хмурюсь, чувствуя прилив раздражения.  Он кивает в сторону дороги. Я оборачиваюсь и вижу, как с гулом проносятся пожарные машины, за ними – полиция, мигалки, сирены, вся эта яркая суета, которая слишком быстро может стать ловушкой. Я тяжело выдыхаю, понимая, что спорить бессмысленно, и, не говоря больше ни слова, иду следом. Чишия, как всегда, не объясняет ничего. Просто подзывает такси, открывает дверь, и я сажусь рядом. Машина трогается, и в окне проплывает ночной город – яркий, живой до раздражения. Внутри тревожно. Мысли скачут одна за другой: где теперь жить, сколько раз еще придется прятаться, как долго хватит сил убегать. Жизнь в паранойе – прекрасное послесловие к аду, из которого мы выбрались. Когда такси останавливается у небольшого отеля с тусклой неоновой вывеской, я, прежде чем выйти, мысленно бросаю водителю внушение: Ты нас не видел. Он моргает, кивает, словно и правда не видел, и уезжает. Внутри пахнет старым деревом и дешевым кофе. Я уже открываю рот, чтобы спросить, зачем мы здесь, но Чишия не идет к стойке регистрации – вместо этого направляется сразу к лифту. Я молча следую за ним, сдерживая желание задать хоть один вопрос. Седьмой этаж. Пустой коридор. Тишина, нарушаемая лишь гулом кондиционера. Чишия подходит к одному из номеров, достает карту и проводит по экрану, затем дверь открывается. Он заходит первым, я следом, настороженно осматриваясь. – Ты живешь здесь? – наконец произношу, не скрывая скепсиса. Он открывает шкаф, достает чемодан, отвечает буднично: – Меры предосторожности. Затем вынимает из кармана телефон, что-то быстро набирает, и, не раздумывая, бросает его на пол. Хруст пластика под подошвой звучит так резко, что я вздрагиваю. – Ты же дал ребятам свой номер. – вырывается у меня. – Пусть попробуют дозвониться. – невозмутимо отвечает он, словно речь идет о чем-то несущественном. Я выдыхаю, чувствуя, как раздражение и усталость смешиваются в голове в вязкую массу. – Что происходит, Чишия? Он молча роется в стопке бумаг на полке, затем бросает взгляд на часы и, наконец, произносит, все тем же ровным голосом: – Полетим в Америку. Здесь нельзя находиться. – В Америку? – моргаю, не веря в услышанное, – Серьезно? А как же остальные? Он поднимает на меня взгляд, спокойный, обескураживающе прямой. – Когда это ты стала переживать за остальных? Я прищуриваюсь, чувствуя, как внутри вновь просыпается тот самый огонь, от которого я пыталась избавиться. Наверное, именно за это он и цепляется – за мое несовершенство, за то, что я все еще человек, несмотря на то, что когда-то перестала им быть. – Они не абы-кто. – резко отвечаю, чувствуя, как с каждой секундой все сложнее держать себя в руках. – Ты тоже. – спокойно произносит Чишия, даже не оборачиваясь. – И сейчас ты должна подумать о своем будущем. Я сжимаю зубы, чувствуя, как внутри закипает злость. На секунду прикрываю веки, делаю глубокий вдох, пытаясь не сорваться, но голос все равно дрожит, когда я начинаю говорить: – Усаги чуть не погибла у меня на руках… Она сказала мне очень важные слова, тронула за душу, а потом чуть не погибла. Анн открыла мне глаза на то, что я воспринимаю чужую помощь как должное. Арису всегда искренне беспокоился обо мне. Не потому, что я полезная. Не потому, что я объект. Он беспокоился обо мне, как о человеке. – делаю короткую паузу, чувствуя, как по щеке медленно скользит горячая, унизительно настоящая слеза, – Куина не испугалась меня, не решила, что таких, как я, нужно изолировать. Она всегда была на моей стороне. Голос предательски срывается, но я не останавливаюсь. – У меня никогда не было друзей. Я не умею дружить и не знаю, что это вообще значит. Мои родители были холодными, в школе и университете меня сторонились… или, может, это я всех сторонилась. – качаю головой, резко стираю слезу тыльной стороной ладони, – Это неважно. Важно то, что я научилась видеть искренность в людях. Благодаря им, Чишия. Не благодаря тебе. Не благодаря твоей чертовой лаборатории. Благодаря ребятам. И мне не плевать на их судьбу. Тишина. Чишия молчит, потом медленно подходит ближе. Его шаги мягкие, будто он боится спугнуть меня или, наоборот, разозлить еще больше. Он останавливается прямо передо мной, кладет ладони мне на плечи. Его взгляд не колкий, не равнодушный, каким я привыкла его видеть. – Твой внутренний рост удивителен. – тихо произносит он, – Остальные будут в порядке. Я вскидываю на него взгляд, холодно, прямо. – Откуда ты знаешь? Он усмехается, чуть наклоняя голову, как будто ему действительно забавно. – У меня все схвачено. После этого он отступает, поднимает с пола чемодан, хватает бумаги со стола и, не теряя времени, направляется к двери. – Нам стоит поспешить. – бросает через плечо. Я раздраженно выдыхаю, чувствуя, как снова поднимается волна сопротивления, но, черт возьми, времени на споры нет. Поэтому я просто шагаю за ним, выходя из номера и захлопывая за собой дверь, будто ставлю точку в какой-то старой, слишком болезненной главе собственной жизни. После того как Чишия сдает номер обратно, мы выходим на улицу, ловим такси и направляемся к аэропорту. Я пытаюсь усмирить поток навязчивых мыслей, откидываюсь на сиденье и поворачиваюсь к Чишии: – А как же виза? – спрашиваю, чувствуя, как что-то у меня внутри уже заранее раздражено. Чишия, как всегда, невозмутим, пожимает плечами так, будто вообще не считает это вопросом: – Я сделал тебе визу еще до эксперимента. Я выпрямляюсь, уставив на него пристальный взгляд, пытаюсь понять, насколько глубоко все это зашло, и тихо бросаю: – Меня смущает такое количество поворотов. И тут внезапно подает голос водитель: – До аэропорта эта дорога самая быстрая. Чишия издает тихий смешок, я закатываю глаза, а он добавляет, будто это хоть что-то проясняет: – Потом объясню. – Как же ты любишь откладывать все важное на потом. – холодно выпаливаю я, чувствуя, как усталость смешивается с раздражением. Он лишь слегка усмехается и отворачивается к окну, давая понять, что обсуждение официально закрыто. Такси сворачивает к подъезду терминала, тормозит, и мы выходим в прохладный ночной воздух. – Ты же говорил, что меня объявили погибшей. – тихо спрашиваю я, догоняя его, – Если покажу им свой паспорт, разве они не удивятся? Чишия достает из кармана сложенную бумажку, кивает на нее и совершенно спокойно произносит: – Фальшивые документы. – делает паузу, – Ты задаешь много вопросов. Просто расслабься и оставь все это мне. Я закатываю глаза уже без сил спорить, но все равно следую за ним. Внутри аэропорта светло, чисто, слишком глянцево. Белый пол блестит, люди спешат. Мы проходим все проверки и выходим на аэродром, где ждет самолет. Я бросаю взгляд на его спокойный профиль и спрашиваю, почти не скрывая подозрения: – Откуда ты знал, что в это время мы уже не будем в лаборатории? Он даже не моргает, просто отвечает, чуть оборачиваясь: – Я поменял билеты, пока ты была у Куины. Я коротко хмыкаю, пытаясь понять, насколько глубоко он продумал все это. Мы поднимаемся по трапу, входим в самолет, и я занимаю свое место у иллюминатора, наблюдая отражение собственного лица в темном стекле. Чишия садится рядом, и я сразу поворачиваю голову, не давая ему даже секунды передышки: – Теперь наконец поговорим? Он выдыхает, уголки губ поднимаются в ленивой, насмешливой улыбке, и он на пару секунд прикрывает веки, будто ему нужно собраться с мыслями или хотя бы сделать вид, что он это делает: – Так уж и быть. Я оглядываюсь. Вокруг люди хлопочут с багажом, занимают места, стюардессы улыбаются дежурными улыбками. И только тогда спрашиваю уже тише, но куда более настойчиво: – Почему ты сделал мне визу до эксперимента? Ты говорил, что изначально считал меня таким же объектом, как и остальных. Чишия поджимает губы, чуть прищуривается, словно решает, сколько правды можно позволить себе выдать прямо сейчас, а затем отвечает: – Я делал визу заранее для каждого из них. Потому что искал избранного. Я выгибаю бровь, чувствуя, как скепсис буквально просачивается в голос: – И этой «избранной» оказалась я? Он спокойно кивает, будто говорит о чем-то неважном, а не о том, что, по сути, вывел меня из списка живых еще до того, как увидел. Я выдыхаю, откидываюсь на спинку кресла. – Сколько сознаний через тебя пропустили? – спрашиваю наконец. – Только твое. – отвечает он без паузы, – Раньше мне просто блокировали префронтальную кору, чтобы объекты не могли мне внушить. На тебя поставили все ставки. Наверное, потому что владельцем лаборатории был твой отец. Я моргаю пару раз, пытаясь осознать, что теперь удивляет меня больше: что он это говорит вслух, или что это звучит слишком логично. – Ты знал об этом? – произношу чуть хрипло. – Про твоего отца? Нет. – отвечает он мгновенно, – Иначе я бы не спрашивал тебя про камеры в психбольнице. Я коротко хмыкаю, хмурюсь, наклоняюсь чуть ближе, словно приближение дает мне возможность выжать из него больше правды: – Подожди… Ты с самого начала мог контролировать мое внушение. Почему тогда у меня были срывы? Я заставила замереть всех на Пляже. Чишия спокойно пожимает плечами, как будто говорит не о сознательном провоцировании психического коллапса у человека: – Я должен был заставить тебя думать, что тебе необходима моя помощь. Поэтому не стал подавлять твои импульсы. Я закатываю глаза так сильно, что почти чувствую боль: – Ладно. – поворачиваю голову к нему чуть резче, чем планировала, – И как же ты попал в лабораторию? Чишия поджимает губы, будто выбирает уровень откровенности, который не разрушит выстроенную им конструкцию тайн. Несколько секунд он молчит, а затем произносит спокойно, но слишком ровно: – Мира ошиблась. Она не знает настоящую причину. Я прищуриваюсь, не сводя с него взгляда, ожидая, что он наконец вывернет наружу что-то по-настоящему ценное. Он выдерживает паузу и продолжает: – Моя мать была больна. Это не поддавалось лечению. И тогда пришли люди из Ordo Caelestic, забрали ее в лабораторию. Они считали, что ей поможет внушение. Или просто решили протестировать, насколько оно глобально. Я тихо киваю, склонив голову набок, словно рассматриваю его под другим углом: – И что потом? Он медлит, будто проглатывает что-то горькое, и отвечает: – Не сработало. Поэтому мне было вовсе не жаль тех объектов, над которыми мы экспериментировали. Я опускаю взгляд, чувствуя странное, неприятное узнавание, как будто в нас с ним есть одинаковые трещины. А он вдруг добавляет: – Но я устроился в лабораторию не из-за этого. – А из-за чего? – спрашиваю, уже понимая, что ответ мне, вероятно, не понравится. – Скоро узнаешь. – произносит он с той самой раздражающей уверенностью. Я закатываю глаза, откидываюсь на спинку кресла, прекращая этот бессмысленный допрос. Остальной полет проходит на удивление спокойно, учитывая все, что произошло за последние сутки. Когда самолет приземляется, мы покидаем его, и Чишия бросает мне через плечо: – Иди за мной. Покажу тебе кое-что. Внутри меня все протестует, но я заставляю себя идти, не забрасывать его вопросами, не требовать объяснений. Мы идем через людный терминал, выходим на улицу, и он неожиданно сворачивает к маленькому кафе возле аэропорта. Я останавливаюсь, нахмурившись: – Ты притащил меня в Калифорнию, чтобы зайти поесть? Чишия улыбается своей фирменной, почти неприлично спокойной улыбкой: – Почти. Он открывает дверь, пропуская меня вперед. Я уже собираюсь выдать очередную колкость, но она застревает где-то между дыханием, когда мой взгляд натыкается на стол в дальнем углу. Куина, Анн, Усаги, и Арису, который вскакивает почти со стула, размахивая рукой: – Ну наконец-то! Мы вас уже заждались! Я моргаю пару раз, потому что мозг отказывается сразу принять эту картину. Они здесь. В Калифорнии. И выглядят так, словно собрались на обычный поход за кофе, а не сбежали из страны после сожженной лаборатории. Я бросаю взгляд на Чишию – тот улыбается невозмутимо, будто это все часть его какого-то дьявольского плана. Подхожу к ребятам, чувствуя, как внутри все перемешивается: удивление, раздражение, облегчение, подозрение, и что-то еще, что я пока не хочу называть. – Как вы тут оказались? – спрашиваю, глядя то на одного, то на другого. Арису мягко улыбается, словно до последнего терпит желание раскрыть карты, но тянет, смакуя момент. И тогда за него говорит Анн, суховато, прямолинейно, как всегда: – Арису не такой уж и глупый, Нацумэ. Я медленно оборачиваюсь к Чишии, шепнув сквозь зубы: – Они вообще о чем? – Он тоже оказался в лаборатории не просто так. Арису просто любит строить из себя дурачка. Я вскидываю брови, дотошно рассматривая Арису, будто впервые вижу его настоящего, а не ту мягкую, почти прозрачную версию, которой он прикидывался. – То есть ты до Пограничья знал о внушении? Арису скромно улыбается, уводя взгляд в сторону, как школьник: – Знал. И еще я знаю, куда Чишия поведет тебя сейчас. Я тяжело выдыхаю, смотрю в потолок кафе, надеясь найти там хоть каплю здравого смысла. – Немыслимо. Видимо, как всегда, я одна не в курсе событий. Усаги наклоняется чуть ближе, ее голос мягкий, почти извиняющийся: – Но ты очень мило за нас переживала… Куина кивает, хлопнув меня по плечу легким, подбадривающим жестом: – Мы всегда на твоей стороне, Нацумэ. Я улыбаюсь, прикрывая веки, не позволяя себе растрогаться, затем обращаюсь к Чишии: – Ладно. Просто отведи меня куда-то там и покончим с этим. Он смотрит на меня чуть дольше, чем обычно, а затем произносит своим лениво-спокойным голосом: – Боюсь, все только начинается. Я закатываю глаза и следую за ним к выходу, слыша, как Арису выкрикивает нам в догонку: – Удачи, Нацумэ! Конечно. Удача. Та самая вещь, которая вечно проходит мимо меня. 

***

Мы доезжаем до офисного здания, которое выглядит слишком роскошно для любого нормального человека. Панорамные затемненные окна, подсветка, вход как у небожителей, а не у смертных. Я задерживаюсь на пару секунд, рассматривая фасад. Чишия замечает это, но ничего не комментирует. Он просто берет меня за руку и слегка тянет за собой внутрь. Мы входим, проходим мимо стойки, мимо людей, которые даже не поднимают взгляд. Никто не спрашивает документов. Никто не интересуется, кто мы. Либо Чишия здесь слишком частый гость… либо нас уже ждали. Лифт мягко закрывается за нами, и мы поднимаемся. Двадцать шестой этаж. Очень уютное число, если учитывать, что я не имею понятия, кто нас встретит и зачем я вообще в этом здании. – Не волнуйся. – тихо говорит Чишия. – Я даже не знаю, что меня ждет. – раздраженно отвечаю я, чувствуя, как он своей спокойствием только сильнее выворачивает мне нервы. Он доводит меня до огромной двери, почти дворцовой. Дерево, металл, матовое стекло, тяжелые ручки, словно за ними скрывают кого-то, кого обычным людям лучше не видеть. Мы оба делаем вдох. Чишия тянется к ручке. Я чувствую, как ладони холодеют. Дверь открывается. За столом, прямо напротив двери, сидит пожилой мужчина – лет семьдесят, а то и больше.  Седая длинная борода, лысина, светлые, почти вымытые временем глаза, и лицо такое серьезное, будто оно никогда не знало ни улыбки, ни слабости. От него исходит тяжелая, густая энергия. Я чувствую ее кожей. Ух ты. Прямо Сократ нашей эры. Слышу, как Чишия сдерживает смешок за моей спиной. Потрясающе. Даже здесь он умудряется подслушивать мои мысли. Он проходит вперед, прикрывает за нами дверь и спокойно, почтительно говорит на английском: – Здравствуйте. Я привел вам ту, о которой вы говорили. Мужчина поднимает взгляд на меня. Он даже не смотрит на Чишию. Он щурится, встает со стула, приближается на пару шагов и произносит: – Я чувствую… ты действительно та самая. Я выгибаю бровь, наблюдая за этим театром, и бросаю на Чишию взгляд, полный вопросов и легкого сарказма. Он, конечно, в своем стиле – молчит, изображает невовлеченность. Вместо него говорит мужчина: – Можешь звать меня Пророк. Замечательно. Пророк. Отлично вписывается в атмосферу. Еще бы плащ и нимб – и можно на обложку какого-нибудь культа. Он будто прислушивается к чему-то, поворачивает голову к Чишии и продолжает: – Вы связаны. Ваши сознания, они… – Слились. – аккуратно перебивает Чишия, – Ученые поставили все ставки на эту девушку. Поэтому предприняли все меры, чтобы она не пострадала. – и продолжает уже тише, – Ее отец был владельцем лаборатории. – Ах вот оно как. – отвечает Пророк, кивая как-то благодарно. Затем он снова обращает на меня весь свой… пророческий антураж. – Я такой же, как ты. Обладаю даром внушения. Я прожил десятилетия, скрываясь от структур, которые охотились за такими, как мы. Пока не понял, что моя сила угасает… Мне нужен был преемник. Избранный, который унаследует мою силу. И это ты. – Но откуда вам знать, что я та самая? – хмурюсь, не скрывая скепсиса.  – Я чувствую твою энергию. – отвечает он, будто это исчерпывающее доказательство.  Несколько секунд висит тихая, напряженная пауза, и ее разрывает Чишия: – Пророк считает, что человечество будет уничтожено, если не остановить тех, кто использует вас в личных целях. – Логично, – выдыхаю, чуть приподнимая подбородок, – Если их цель и есть истребить человечество. – Ты единственная, кто может помешать им. – кивает Пророк, подтверждая, – У нас есть секретный орден, в который входят те, кто за свободу таких, как мы. Например, Чишия… Арису… еще несколько ребят присоединились недавно. Я бросаю взгляд на Чишию, и внутри все собирается в нужные пазлы. Ребята. Усаги, Куина, Анн. Они не просто приехали в Калифорнию. Они приехали как часть ордена. И в этот момент я впервые ощущаю, что стала частью чего-то настолько большого, что даже Пограничье кажется тренировочным полигоном. – Арису знал Пророка еще до меня… – говорит Чишия, словно почувствовал, что я требую объяснений, – Он отправился в лабораторию на тот случай, если со мной что-то произойдет. Он должен был доставить тебя сюда.  Я выдыхаю, переваривая информацию. План был вовсе неплох, они очень даже постарались.  – И что я должна делать? – спрашиваю, скрестив руки на груди. Мужчина отвечает сразу, без лишней паузы: – Ты уже умеешь контролировать свое внушение. Я ощущаю это. Ну и Чишия во многое меня посвятил, – он улыбается так мягко, что это пугает куда сильнее, чем любое его пророчество, – Мы познакомились еще тогда, когда он работал в больнице. Мое внушение разрушало собственный мозг, и я раскрыл ему свою тайну. Работая в лаборатории, он выяснил, что только когда я передам свои силы другому, смогу очиститься… и прожить самую обычную жизнь на старости лет. Поэтому мне и нужна ты. Я передам тебе свои силы, когда придет время. Я киваю, скорее для галочки, чем от реального понимания, и он продолжает, словно ждал этого мини-сигнала: – Мы избавимся от всех этих злодеев, которые зовут себя учеными. Ты избавишься. Я верю в наш орден. Честно? Звучит пафосно. Но идея… чертовски разумная. Потому что если кто-то и заслуживает вычищения, так это те, кто видит во мне не человека, а инструмент массового поражения. Я слушаю дальше – про орден, про людей, про внушение, про то, что мы «последние надежды человечества» и прочие вдохновляющие лозунги. И, странно, но где-то между этими терминами я начинаю различать правду. В итоге я соглашаюсь. Подписываю бумаги, и вот я уже часть их ордена. Официально. Пророк сияет так, будто я только что спасла его бессмертную душу. – Я рад, что ты согласилась помочь, Нацумэ. – говорит он с теплотой, – Все потому, что ты та самая. И это твоя миссия. – Миссия? – переспрашиваю я, не скрывая сарказм. – Спасти человечество. – торжественно отвечает он. Я выдыхаю, с усталостью человека, который разрушал все, что мог, а теперь вынужден делать все наоборот. Мы с Чишией выходим из кабинета. Несколько секунд идем по коридору в гробовой тишине, словно оба пытаемся переварить, что только что произошло.  Потом Чишия жестом предлагает подняться выше, и мы оказываемся на крыше. Закат оказывается слишком красивый, чтобы быть честным. – Значит, ты из-за Пророка оказался в лаборатории? – спрашиваю я, глядя куда-то в горизонт, не на него. – Да. – отвечает он ровно, – Потому что он исцелил мою маму. Я моргаю, поворачивая голову: – Подожди… Ты сказал, внушение не сработало. Я думала, она… – Все так думали. –  перебивает он мягко, – Но Пророк действительно сильный обладатель данного дара. Он помог мне забрать маму из лаборатории, а затем, с помощью трав и своей силы, вылечил ее. Его внушение поражает не чужой мозг, а его собственный. – И таким образом ты стал его должником… – договариваю я, даже не задумываясь. Чишия лишь улыбается и указывает пальцем вниз, на площадь, залитую мягким светом фонарей. Там стоит женщина, рисующая картину на мольберте. Спокойная, погруженная в свое дело, словно весь мир вокруг – просто приятный шум. – Это твоя мама? – спрашиваю, чувствуя странное тепло где-то в груди. – Я уже полгода здесь не появлялся. – он слегка кивает, – Давно не видел ее. И в этот момент в его голосе появляется что-то, чего я раньше не слышала. Настоящее. Я смотрю на руку Чишии, лежащую на металлических перилах, и прежде чем успеваю переосмыслить собственный импульс, я мягко накрываю его ладонь своей. И произношу, не глядя ему в глаза, потому что это слишком честно: – Это очень благородный поступок, Чишия. Такая твоя сторона… мне очень нравится. Тогда он медленно поворачивается ко мне всем телом, убирает прядь волос мне за ухо, и говорит тихо, но словно соединяя каждую мою трещину: – А мне нравится любая из твоих сторон, Рин. Даже самая жестокая и безэмоциональная. Мне нравится твой внутренний голос, как бы ты его ни ненавидела. Мне нравится твой сарказм в самые тяжелые моменты… Все эти слова льются так ровно, что моя улыбка начинает медленно растворяться под тяжестью чувства. Глаза предательски щиплет, а он все не останавливается, продолжает: – Мне нравится твой хаос. Даже чужая кровь на твоем лице. И твое милосердие… – он тепло улыбается, – То, как ты прониклась к Усаги в тот день. Как ты полюбила ребят, увидела в них что-то, что в тебе откликнулось… Мне нравится в тебе все.  Его «все» ломает мою последнюю защиту. Я не выдерживаю – ни его голоса, ни того, что он видит меня насквозь, ни того, что я ему это позволяю. Я хватаю его за ворот футболки, резко притягиваю к себе и целую. Взволнованно, потому что хочется, потому что так он не увидит моих слез, потому что так я могу вылить наружу все, что кипит и давит изнутри. – Я люблю тебя, чертов умник. – шепчу сквозь его губы, не отрываясь ни на секунду. Он отвечает так же тихо, будто это тайна, которую знает только ночной город: – Я люблю тебя сильнее, нулевая. И затем он чуть отстраняется, чтобы видеть меня полностью, глаза при этом блестят уверенностью: – Мы справимся с этой задачей. Арису усилит тебя, я буду рядом. Мы отличная команда. Моя улыбка появляется сама, с краешком дрожи, которой я позволила существовать впервые за долгое время. – Вот что Дьяволу было от меня нужно… – произношу я, выдыхая это почти смешком. Чишия легко посмеивается, чуть склонив голову: – Пришло время договорить… Ты спрашивала меня, кто ты такая. Теперь я с уверенностью могу сказать: ты не объект, Рин. Ты мессия. И сердце, и без того бьющееся слишком быстро, словно делает лишний оборот, заглатывает новый воздух, новую возможность, новый страх и новую силу. Потому что перед нами стоит огромная цель. Она пугающая. Нереальная. Почти мифическая. Но я знаю: мы добьемся ее. Вместе. Я чувствую, как мир будто расширяется вокруг. Я чувствую, что могу больше. Гораздо больше. Рядом с Чишией. Рядом с ребятами. И сейчас начинается новая глава моей жизни. Та, в которой я избранная. Та, кем я всегда должна была стать.