Нулевая эмпатия (Чишия х ОЖП | Алиса в пограничье)

Мы замираем почти одновременно, чуть отстраняясь друг от друга. Воздуха мало, дыхание громкое, общее – как будто кто-то одним движением замкнул нас в одном пространстве, тесном, плотном, как выдох в мороз. Я не открываю глаза, просто закусываю губу – там еще ощущаются его губы. На щеке – его теплое дыхание.  А затем Чишия наклоняет голову чуть ниже и целует меня в шею – медленно, почти как извинение, но больше похоже на признание. Долгое, обжигающе нежное прикосновение. И в животе вспыхивает сразу все: пожар, бабочки, ножи, электричество – не знаю, как это объяснить. Пальцы сами собой сжимаются в его кофте, словно я держусь за единственное, что сейчас не распадается.  Когда он отстраняется, мы все еще близко. Смотрим друг на друга. Я вглядываюсь в его глаза, и понимаю – пульсирует. Между нами. Внутри меня. В нем. В комнате. Все еще дышит это слияние, как будто оно не собирается никуда исчезать.  Этот поцелуй… я бы могла назвать его своим срывом, если бы не видела выражение его лица. Это не я, это он – Чишия сорвался, треснул, раскрылся. Я не знаю, кто он сейчас, но точно не тот, кто всегда прячет все за улыбкой.  Он не отводит взгляд, слишком живой, слишком сосредоточенный, словно что-то считает, что-то решает, и это что-то – я. Он выдыхает, с каким-то надрывом, будто забыл, как формулируются слова. Молчит. Конечно. Это же Чишия.  – Это тоже было извинением? – тихо произношу, усмехаясь.  Он чуть приподнимает бровь, почти улыбка, но глаза остаются на мне. Я поправляю подушку, откидываюсь назад, словно это все не взорвало мне нервную систему.  – Я посплю здесь. – говорю устало, – Там тяжело заснуть.  Чишия кивает, чуть улыбаясь, и ложится рядом. Мы лежим какое-то время в тишине, просто смотрим в потолок, будто там должно проявиться что-то важное. Воздух в комнате постепенно остывает – сначала после поцелуя, потом после взгляда, потом после слов, которых, кажется, и не нужно было.  Я слышу, как он дышит – размеренно, но немного глубже, чем обычно. Видимо, тоже пытается переварить, что мы только что сделали. Или чего не сделали. Или что началось, а теперь висит между нами, как статичное электричество в воздухе.  Я опускаю взгляд – снова на его руку. Она лежит почти рядом с моей. Смешно, как иногда «почти» давит сильнее, чем прикосновение. И, конечно, он это замечает. Потому что Чишия замечает все.  Он поворачивает голову в мою сторону. Я чувствую его взгляд – пронзительный, внимательный, с тем самым молчаливым вопросом, который он всегда держит на языке, но редко озвучивает. Затем – просто, спокойно берет мою руку, переплетая наши пальцы. Без просьбы, без разрешения. Я резко поднимаю глаза на него, почти обвиняюще, почти требуя объяснений.  – Ты же этого хотела. – шепчет он, – Я слышу, о чем ты думаешь.  Я моргаю. Уголки губ предательски дергаются вверх. И не поспоришь. Я действительно хотела, а он действительно это понял. И, разумеется, обязательно надо было сказать это вслух. Из меня вырывается смешок, и я машинально закатываю глаза и отворачиваюсь, чуть качая головой. А потом Чишия произносит уже тише, почти на выдохе, не глядя на меня:  – Я тоже хотел.  И вот это уже пробивает. Глубже. Неожиданнее. Я замираю, сердце сбивается с ритма, делает резкий скачок. Чувствую, как ладонь вспотела в его руке. Не от волнения, а от реакции.  Медленно киваю, не отпуская его руку, и прижимаюсь к нему ближе, укладываясь на плечо. Осторожно, как будто боюсь, что он исчезнет, если подниму на него глаза. И куда делась та жестокая Нацумэ Рин? С ним она куда-то исчезает. Как и внутренний голос. Чишия не двигается, не отстраняется, не спрашивает. Наоборот. Его свободная ладонь касается моих волос – легко, осторожно, как будто он тоже боится, что я исчезну. Проводит пальцами по прядям. Скользит по виску, чуть касается уха. Он дышит рядом, тепло, спокойно.  А я улыбаюсь, по-глупому, так, как сама себе бы не позволила, если бы он смотрел. Но он не смотрит. Поэтому – можно.  – Мне здесь спокойнее, чем там. – шепчу.  Он не сразу отвечает, будто смакует тишину, а потом говорит мягким голосом, с ленивой улыбкой, не скрываемой совсем:  – Уже переезжаешь?  Я фыркаю, закатывая глаза – хотя он этого не видит, и, честно говоря, хорошо, потому что я улыбаюсь слишком заметно.  – Даже не думай об этом.  Чишия тихо смеется, спокойно, чуть сонно, словно действительно ничего не имеет значения, кроме этой комнаты и этой постели.  – Я и не думал. – лениво тянет, – Хотя… кофе в постель по утрам был бы неплох.  – Вообще-то, – парирую, ткнувшись лбом в его плечо, – Я люблю спать подольше. Так что кофе с тебя.  Он снова перебирается мои волосы, мягко, почти машинально, и от этого меня пробивает дрожь, но приятная. Та, что в груди отдается теплым эхом.  – Значит, все-таки переезжаешь?  – Ты меня бесишь. – бормочу в ткань, зарываясь носом в его кофту.  Он просто целует меня в макушку, тихо, без намеков, без подтекста, будто это самое обычное, что он может сделать. А я ловлю себя на том, что считаю это милым. Черт бы меня побрал.  – Спи. – шепчет он.  И я правда чувствую, как могу заснуть. Без напряжения, без крови. Просто рядом. Все внутри постепенно стихает. Больше ничего не требует моей злости, моего контроля, моего яда. И я мягко засыпаю.  Утро приходит без стука, легкий свет ложится на веки. Не слепит, не раздражает, просто есть. Я чувствую чье-то дыхание у себя за спиной – теплое, равномерное. И ладонь. На животе. Под футболкой.  Я замираю, медленно открываю глаза и вижу его руку – тонкие пальцы, знакомая ладонь. Чишия. Воспоминания накатывают без предупреждения: ночь, мой рассказ, поцелуй. Все, что мы сделали и не сделали.  Он все еще спит. И, судя по всему, держал меня всю ночь. Его рука теплая, слишком. Касается кожи так, как никто не имел права касаться – спокойно, словно это нормально. Чишия бормочет что-то невнятное, и его ладонь чуть поднимается вверх – к ребрам. Не резко. Осторожно, как будто даже во сне он умеет не лезть слишком глубоко.  Я вдыхаю. Не потому что боюсь. Потому что приятно. Поворачиваюсь – медленно, чтобы не разбудить, просто хочу посмотреть на него. Чишия спит, как будто забыл, что мир – дерьмо. Такое лицо у него только во сне, наверное. Спокойное, даже чуть наивное. Без той вечной ироничной маски.  Я замираю, разглядывая – и, да, черт возьми, он похож на кота. С этим выражением «мне ничего не надо, но я все вижу». С этими прядями волос, сбившимися к глазам. Я убираю одну – она теплая, мягкая. Он не шевелится. И мне вдруг хочется поцеловать его. Просто потому что могу. Потому что он… мой. Но я не делаю этого. Просто лежу рядом, смотрю, дышу с ним в унисон. Чишия хмурится во сне. Лоб чуть морщится, губы едва шевелятся, словно спорит с кем-то или с чем-то. С собой? Я уже не уверена, что между этими понятиями есть разница.  – …Она не оружие… Уберите провода… – бормочет тихо, едва слышно, но я успеваю разобрать слова.  Чего?  Я прищуриваюсь, но он затихает. Только дыхание становится глубже, медленнее, как будто сон уходит в другую, более спокойную фазу. А я слушаю его дыхание и пытаюсь переварить эту фразу. Не оружие. Какая… смелая оценка. Я бы даже сказала «прогресс» в его мнении.  Поднимаю руку, почти не думая, и касаюсь его ладони. Не крепко, просто прикасаюсь. Пальцы чуть-чуть цепляют его. Потому что хочется. Потому что это момент, когда можно позволить себе быть не острием.  Чишия начинает шевелиться, глаза открываются медленно, с привычной сонной ленью. Моргает пару раз, привыкая к свету, и в этот момент я резко убираю руку. Он замечает, конечно, но ничего не говорит. Просто потягивается – словно кот, растягивающий позвоночник. Уголки губ слегка поднимаются, он косится в окно, щурясь. Потом переворачивается на спину и выдыхает:  – Доброе утро. – голос хриплый, простуженно-утренний, но почему-то чертовски теплый.  – Доброе. – отвечаю, и только потом, чуть лениво, добавляю, – Ты бормотал во сне что-то про провода.  Он снова щурится, думает. И я почти вижу, как в его голове перебираются обрывки сна. Ищу выражение: «хмм». Ожидаю.  – Не знал, что я бормочу во сне. – наконец говорит, и это звучит почти как извинение, или попытка увильнуть.  – Даже когда спишь, не затыкаешься. – фыркаю я, скрещивая руки под головой.  Он поворачивается ко мне, смотрит прямо, с какой-то насмешкой в глазах, выгибает бровь, а потом произносит:  – Зато ты милая, когда спишь. Никого убить не пытаешься.  – Надо было тебя задушить, – тяну, усмехаясь, – Чтоб остаться в образе.  Чишия смеется – низко, тихо, больше грудью, чем голосом. И, к сожалению, мне это нравится. Несколько секунд я просто лежу, уставившись в потолок и прислушиваюсь. За дверью что-то скребется – кто-то проходит в коридоре, кто-то грохочет чем-то металлическим. Живы, значит. Порядок наводят. Вроде как конец света уже отменили, но привычки у некоторых, похоже, остались.  Я сглатываю, потом медленно выдыхаю, чувствуя, как под ладонью Чишии подрагивает его реберная дуга – он все еще дышит спокойно, размеренно. Почти как будто ничего не случилось, как будто мы не…  – Я кое-что не понимаю. – говорю тихо, но голос немного срывается, – Когда я внушала тебе… Арису сказал, что мы сливаемся. А ты сказал, что он почти угадал. Но само слияние… произошло только пару дней назад. – моргаю, глядя в одну точку у него на щеке, – В чем ошибся Арису? Объясни.  Я думаю, что он сейчас отмахнется из разряда «сложно, потом, забудь», но Чишия только расправляет плечи и смотрит в потолок так, словно там написана формула.  – Пожалуйста. – добавляю, потому что хочу знать до конца.  Он молчит еще немного. Не потому что не знает, а потому что сортирует. Расставляет слова по полочкам, как таблетки в медпункте.  – Арису видел только то, что можно измерить. – наконец говорит он, голос хриплый, но уже собранный, – Кровь дала мне доступ к твоей частоте, но только в одну сторону. То есть, только я сливался с тобой. Ты не чувствовала, потому что цепь была разомкнута. Ты передатчик, а я приемник и контролер.  Я смотрю на него, в упор. Последние пять лет мне приходилось мириться только с внутренним голосом, а теперь, за последние пару-тройку недель, на меня навалилось столько информации, что я не знаю, как ее переварить.  – Чтобы возник резонанс, – продолжает он, – Нужно было, чтобы мы заземлили друг друга одновременно.  Заземлили. Очаровательно. Еще чуть-чуть, и он начнет говорить о токе любви и нейросетях судьбы. Но я только фыркаю и привстаю на локтях, спрашивая: – И это случилось, когда та балка едва не пришибла нас? Чишия поворачивает голову в мою сторону, глаза все еще сонные, но взгляд – кристально четкий. Тревожно осознанный.  – Взрыв сорвал все предохранители - наши и системные. В этот момент… – он делает паузу, – Пограничье разрешило обратную связь.  Я щурюсь. Конечно. Так я ему и поверила.  – Ты хотел сказать «симуляция», – поправляю, – А не Пограничье.  Он поджимает губы, словно решил, что это не тот момент, чтобы спорить. Или, может, ему снова нельзя говорить об этом. Типичный Чишия – он предпочел бы проглотить нож, чем признать, что я близка к правде.  – Слияние превратило меня из фильтра в буфер. – говорит спокойно, почти равнодушно, – Теперь ты как бы можешь черпать силу из меня. Это не даст тебе сгореть заживо при высоком выбросе внушения.  Да, конечно. Очень мило. Я несколько секунд молчу, все еще переваривая. Чишия просто смотрит мне в глаза – как будто оценивает уровень моего кислорода, пульс, реакцию зрачков. И только потом, размеренно, словно на лекции, начинает резюмировать, подводя некий финальный штрих:  – Объясню понятнее: то, что произошло под обвалом, не чудо. У нас уже был общий порт - твоя кровь. Но цепь замкнулась только тогда, когда ты перестала сдерживаться, а я захотел удержать тебя любой ценой. Система воспользовалась этим, чтобы не потерять важный… Он не успевает закончить. Вздрагивает, резко, как будто током ударило. И на секунду – он словно не здесь. Слова повисают в воздухе, недосказанность режет по ушам. Я мгновенно прищуриваюсь, понимая: замолк не потому что передумал, а потому что не смог – не имел права сказать то, что собирался.  – …Чтобы не потерять тебя. – заканчивает уже тише, настолько, что почти шепчет.  Я моргаю. Дважды. А потом все складывается с глухим щелчком – Чишия хотел сказать «объект». Важный объект. Это даже не догадка, это знание. Не «тебя» – объект. Я резко выпрямляюсь, принимаю сидячее положение и всматриваюсь в его лицо.  – Ты… – голос выходит чуть громче, чем я планировала, – Тебе же только что больно сделали.  Он чуть качает головой. Отрицательно. Но это настолько тонко и неполноценно, что напоминает оправдание, а не опровержение.  – Ты не можешь сказать правду не потому что не хочешь. – щурюсь, прикусывая щеку изнутри, – А потому что тебе запрещено. Буквально.  Чишия даже не дергается, но в его взгляде на секунду возникает напряжение. Он знает, что я права. И я тоже это знаю.  Я оглядываюсь – быстро, остро, цепляясь за стены, за свет, за любую потенциальную лазейку. Но ничего, конечно, нет. Чистая комната, без камер, без микрофонов – и все равно ощущение, что кто-то слушает сквозь воздух.  Взгляд снова на него, медленный вдох, мысли формулируются резко, четко, в голове – как будто я снова даю себе команду.  Ты же можешь слышать мои мысли. Я могу говорить с тобой так. Просто кивай, если да.  Чишия выдыхает – неглубоко, словно осторожничает даже с воздухом. Бросает быстрый взгляд в окно, как будто проверяет, не задымилось ли стекло от наших разговоров. Затем спокойно, почти отрешенно произносит:  – Я не могу говорить тебе напрямую…  И вдруг – теплое прикосновение. Его пальцы обхватывают мое запястье – осторожно, без нажима, почти нежно. И дальше – простые движения, постукивания, легкие, ритмичные, ни к чему не обязывающие на первый взгляд. Почти успокаивающие.  – Но знай: никто не пытается тебе навредить. Ты важна для системы. Все это для твоего блага. – добавляет он тем же мягким тоном.  И вот тут мне хочется врезать. За это «для твоего блага». За эту хриплую, вкрадчивую ложь, завернутую в лоскут доброжелательности. Но я не двигаюсь – потому что в его глазах нет ни фальши, ни угрозы. Есть только ожидание. Настороженное, выверенное, как у человека, который вложил слишком много смысла в слишком простое действие.  И тогда я щурюсь, хмурюсь, вглядываюсь – и замираю, понимая: он выстукивает Морзе. Я чувствую, что каждое касание – не просто так. Они вымерены, разной длины, короткие, длинные, с паузами. Пронзительные сигналы прямо на моей коже. Сообщение, зашифрованное в невидимых касаниях. Мастерская передача враждебной зоне.  Я прикрываю глаза, чуть киваю. Не слишком резко – чтобы не выдать его, не спровоцировать новый всплеск боли. Они явно программируют это в него – ограничения, как ошейник, затянутый чуть глубже, под кожу. Поэтому я веду себя естественно, позволяя себе напряженный вдох, говорю вслух, пока в голове – совсем другое:  – Я верю тебе. – медленно, – Но мне все это не нравится.  Он продолжает стучать, а я вспоминаю – каждую точку, каждое тире, каждую гребанную букву.  ·−−   /   −·· −−− ··· − ·− −· ··−   /   − · −··· ·−−   /   −−− − ··· ··−− −·· ·− Я слышу, понимаю, собираю, как пазл из грубых граней. «Я достану тебя отсюда». И мне вдруг становится трудно дышать, потому что это – не просто обещание. Это – бунт. Изнутри. От него для меня.  Откуда?  Он говорит – голосом, словно гладит меня против шерсти: ровным, вежливым, почти сочувствующим.  – Я понимаю, что это тяжело. Но ты сама видишь, что с такой силой, в реальном мире ты не сможешь ужиться. Я просто пытаюсь помочь.  А затем снова стучит. Я считаю удары. Четкие, как пульс, только чужой. Не мой. «Снаружи». Я продолжаю сидеть с каменным лицом, просто наблюдая за ним, даже не моргная. Но внутри… Внутри я сгораю. Это слово обжигает мне запястье, как будто он не постучал, а вырезал его по коже. – Я жила спокойно в том мире. – ровно говорю, – У меня не было никаких «сбоев». Так почему же они появились сейчас?  Чишия, конечно же, подхватывает – снова этим голосом, от которого хочется выть:  – Если бы возникла угроза, ты могла бы выйти из-под контроля. Не думаю, что люди закрыли бы глаза на массовые убийства в Токио.  Он говорит, а пальцы стучат – почти в такт, почти мимо. Я перестаю дышать, слушаю. «Ты не помнишь». И тут накатывает остужающих холод по позвоночнику. Но я не отвожу взгляда, позволяя себе мысленно сделать шаг туда, куда нельзя.  Анн почти дошла до формулы. Почему ты украл тело боевика? Это было для меня или против меня?  Чишия будто каменеет, на секунду цепенеет, словно я сбила с него ритм, словно не ожидал, что я в курсе. Его пальцы все еще лежат на моем запястье, и после паузы они вновь оживают. «Если бы я не украл тело, они бы стерли тебя как личность».  Анн с ними? Кто «они»?  Стучит: «Нет. Люди снаружи». Я прищуриваюсь, потому что слишком много мы сидим в этом молчаливом диалоге. Слишком близко, слишком неподвижно, слишком неправильно. Нас сейчас точно заподозрят. Поэтому я двигаюсь первая – плавно, будто случайно или от усталости. Просто кладу голову ему на плечо. Снаружи – как парочка, уставшая от бессмысленного мира. Внутри – как два соучастника, сидящих на грани предательства. Но я не убираю руку.  Зачем ты полез в это, если ты не на их стороне? Ради чего тогда?  Чишия не отвечает, даже не шевелится, только молчит. Но я чувствую, как его грудь поднимается под моей головой – вдох, тихий, долгий, словно он собирается с чем-то внутри себя. Затем его пальцы беззвучно уходят с моего запястья, и та же рука приподнимается к моему лицу, мягко касаясь подбородка – едва, будто спрашивает разрешения, которого не будет.  Я хмурюсь, поворачиваю голову, чтобы взглянуть ему в глаза. Не убираю взгляд, не прячусь. Мне уже нечего прятать. Глаза в глаза, потом на губы. Он касается пряди моих волос, убирает ее за ухо, и в этом есть какая-то хищная, выверенная нежность.  Затем его ладонь аккуратно ложится на мой затылок, и я почему-то не сопротивляюсь. Он тянет меня ближе, но делает это не как человек, который жаждет, а как тот, кто решил. И целует. Без спроса, без слов, без объяснений.  И я даже не знаю, это он, или система через него. Но в этот момент я все равно отвечаю, потому что хочу. Или потому что запрограммирована. Или потому что это – мой единственный глоток воздуха за все это время.  Но в дверь стучат – небрежно, почти с веселой интонацией – и почти сразу слышится голос Усаги:  – Чишия, а ты случайно не знаешь, где Нацумэ?  Я отстраняюсь от него – резко, словно между нами ничего и не было, и позволяю себе тихий смешок, выдох, почти с привкусом цинизма:  – Я сейчас спрошу у него, Усаги.  Она не дожидается, сама открывает дверь, врывается внутрь – будто у нее на это есть право, будто личное пространство значит меньше, чем возможность выжить.  – Ой, а мы хотели позвать вас кушать. – говорит она, и, разумеется, взгляд скользит от меня к Чишии, застывая на грани чего-то неуверенного, – А вы что, типа… парочка?  Чишия только усмехается, качая головой с тем выражением, с каким кто-то снисходительно отвечает на глупость ребенка. Я вскидываю брови и неторопливо встаю с кровати, бросая:  – А ты уже помирилась с Арису? Или тебе так одиноко, что ты теперь влезаешь в чужие комнаты?  Усаги замирает так, будто я ударила, но не рукой, а словом. Точно, метко, в точку, которую она прятала. Губы поджимаются, как всегда, когда ей нечего сказать, но обида уже заметна.  – Ты какая-то злая. – говорит она тише, разворачиваясь, – Лучше пойду позову Куину.  Я провожаю ее взглядом – не потому что мне интересно, а потому что наблюдать за людьми, которых можно толкнуть, все еще развлечение. Затем поворачиваюсь к Чишии.  – Ты слышал? – усмехаюсь, – Я злая.  Он не сразу отвечает – как всегда, играет в невозмутимость, в отстраненность, словно ничего не цепляет. Неспешно встает, пожимает плечами, и в этом движении – все его равнодушие к чужим мнениям.  – Ну, ангелом тебя не назовешь. – произносит он лениво, почти доброжелательно.  Я усмехаюсь – коротко, в сторону, с тем движением губ, за которым может скрываться все, что угодно – раздражение, печаль, усталость. Махаю в его сторону рукой, словно отмахиваюсь от этой сцены, и выхожу в коридор, не оборачиваясь. Злости, на самом деле, во мне сейчас нет.  Из квартиры Арису тянет чем-то съедобным – нейтральный запах, возможно, омлета. Удивительно: в этом месте хоть кто-то еще умудряется готовить, будто это обычное утро в общежитии, а не затишье перед чем-то, что определенно начнет разрушаться. Я направляюсь туда, по пути замечая, что его кухню сделали общей – логичный шаг, учитывая, что границы между личным и общим размылись, как вода на карте.  Анн и Арису уже за столом, что-то жуют, неторопливо, словно все под контролем. Не церемонясь, как всегда, захожу и сразу вываливаю:  – Сегодня проберемся на Пляж. Я хочу проверить уцелело ли оборудование из лаборатории. Если да, – взгляд скользит к Анн, – Ты разберешься с моим внушением с научной точки зрения. – перевожу взгляд на Арису, – А с тобой мы все равно продолжим разбирать паттерны. Я найду кого-то не столь важного, буду пробовать внушение на нем.  Анн, как ни в чем не бывало, спокойно кивает и продолжает есть. Ни единой эмоции. Как будто я предложила провести тест-драйв машины, а не использовать кого-то как материал. Арису же хмурится и выдает с той своей постоянной моральной интонацией:  – Кого-то не столь важного? Ты собираешься сделать из живого человека своего подопытного кролика?  Я сажусь за стол, тянусь к тарелке с омлетом – на удивление теплый – и с показной будничностью отвечаю, даже не поднимая взгляда:  – Ты хочешь, чтобы этим кем-то была Усаги? Если нет, то просто делай, что я говорю.  Анн кашляет, словно пытается скрыть реакцию, или, наоборот, дать понять, что это – уже черта. А Арису вскакивает, громыхнув стулом о пол, и резко, как будто его только что ударили:  – Да что это с тобой?! Откуда в тебе столько жестокости к людям? Удивлен, как мы вообще еще живы рядом с тобой. От тебя лучше держаться подальше.  Разворачивается и уходит, не глядя. Демонстративно, с шумом, с пафосом. Я хмурюсь, замираю с палочками в руке, не понимая, что за день такой. Все вдруг стали слишком тонкокожими. Неженки.  Анн сидит напротив, все так же спокойно, но ее голос чуть мягче, чем обычно, и в нем – что-то напоминающее упрек:  – Ну, это правда было грубо, Нацумэ. То, что ты можешь нас подчинить - не значит, что мы перестаем быть людьми.  Я смотрю на нее, и во мне закипает что-то, что я глотаю вместе с кусочком омлета. Может, именно это меня и раздражает – они люди, а я какой-то чертов объект. Это несправедливо.  – Когда ты пыталась вскрыть мне мозг, я тоже была человеком. Тебя остановило это? – холодно бросаю, не повышая голос, не смягчая интонацию.  Просто факт, который, как мне кажется, она старательно вытесняет. Анн замирает, пальцы едва заметно сжимаются на приборах, а лицо – напряжено, будто я вонзила в нее что-то острое. Может, так и есть.  – Извини меня за это. – тихо произносит она, – Шляпник отдал приказ, я обязана была подчиниться. – делает паузу, подбирая слова, – Но ты не обязана вести себя жестоко. Да, у тебя есть большое преимущество над всеми нами. Но если ты так пытаешься разобраться во всем, то, скорее всего, узнала о своих возможностях недавно. И твоя жестокость говорит о том, что раньше к тебе относились так же.  Я выгибаю бровь, насмешливо глядя на нее. Вот так сразу – и психолог, и моралист. Многое она, оказывается, понимает. Или думает, что понимает. Анн не отводит взгляда, ее голос становится мягче, словно она говорит не с объектом, а с человеком. Противно и странно одновременно.  – Если с тобой кто-то плохо обращался, это не значит, что все люди плохие. Я, Арису, Чишия и даже Куина… мы все помогаем тебе. Жаль, что ты воспринимаешь это как должное.  Я прищуриваюсь, хмыкаю – больше себе, чем ей. Может, она и права. Может, у меня действительно слишком много зубов наружу, слишком мало доверия. Но что они вообще понимают в том, каково быть мной?  Я глубоко вдыхаю, замечаю, что омлета на тарелке уже нет, а я даже не почувствовала, как доела его – пока она, будто из учебника, вела свою душеспасительную речь. Кладу палочки на стол, встаю.  – Ладно. Пойду поговорю с Арису.  Анн молчит, смотрит вслед, и это почти приятно – тишина вместо очередной морали. Захожу в его комнату и сразу вижу его. Он стоит у окна, плечи напряженны, словно внутри все кипит, но он сдерживает. Арису оборачивается ко мне, и сразу – осуждающий взгляд. Чистый, прямой, почти отцовский, как у тех, кто думает, что их гнев – это способ научить.  Я подхожу ближе, не боюсь, не оправдываюсь, но знаю, что он мне нужен. Без его усиления паттерны рассыплются, и я останусь на ощупь в собственной голове.  – Я не хотела манипулировать. У меня просто такой характер. – говорю спокойно, без напряжения, просто констатирую, – Извини.  Арису выдыхает, потирая лоб, словно хочет стереть с себя и усталость, и разочарование. Голос у него все такой же спокойный, но в нем уже меньше доверия.  – Я знаю, что мне нужно помогать тебе. Это заложено, как программная установка. – делает паузу, – Но ты правда перегибаешь. Мы тебе не враги.  – Если бы я считала… – начинаю резко, но обрываю себя на полуслове, вдыхаю, натягивая улыбку, и продолжаю уже мягче, – Я не считаю вас врагами. К тебе отношусь даже особенно. Ты…  Слово «полезный» почти срывается с языка, почти слетает, как рефлекторный ответ. Но я отрезаю его до того, как оно успевает заразить все остальное. Поэтому говорю:  – Хороший человек.  Он чуть кивает – как будто услышал и то, что сказала, и особенно то, что не сказала. А потом – говорит с этой вечной типичной простотой, от которой почему-то хочется то ли усмехнуться, то ли сжать кулаки:  – Ты тоже хороший человек. Где-то в глубине души.  Я вскидываю брови, коротко фыркаю, выдавая смешок.  – Брось, меня даже человеком не считают. Поэтому я здесь.  Арису смотрит в глаза, долго, внимательно, и от этого взгляда никуда не деться – как под рентгеном, только не физическим, а душевным.  – Я считаю тебя человеком. – говорит тихо, – Видно, что ты многое пережила. По глазам видно. Кажется, ты сама не веришь, что можешь быть хорошей.  Я хмурюсь, и этот жест, как защита: рефлекторный, резкий. Потому что его слова, как острие скальпеля, и все внутри вдруг дергается. Не потому что больно, а потому что он… угадал. И в этот момент, почти на шепоте, как волна из самых темных углов, поднимается голос внутри:  В тебе снова просыпается сострадание. Не слушай его.  Я едва заметно качаю головой, словно стряхиваю с себя комара, или – чужие слова с черепа.  – У меня есть внутренний голос, который хочет, чтобы я была жестокой. – произношу, всматриваясь в точку за его плечом, – Может, все дело в нем.  Арису щурится, потирает затылок, будто это реальная проблема, как головная боль.  – От него что, нельзя избавиться?  – Не знаю. – пожимаю плечами, – Рядом с Чишией он потише.  Арису кивает, обдумывая мои слова. Он выглядит спокойным, но я замечаю, как он чуть сжимает губы, будто проглатывает что-то невкусное – наверное, саму идею, что мы сейчас идем копаться в моей аномалии.  – Поищем оборудование. – говорит наконец, – Может, сможем вычислить больше о тебе с его помощью.  Я ничего не отвечаю – просто двигаюсь вперед. Мы выходим в коридор, но там пусто, и меня что-то настораживает, хотя, возможно, это мое привычное ощущение. Я останавливаюсь, бросаю:  – Я сейчас приду. Подождите меня на улице.  Он кивает без слов, поворачивается и уходит. Я возвращаюсь в свою комнату, уже заранее зная, за чем иду, уже чувствуя, как под пальцами будут шуршать джинсовые шорты. Захожу в ванную, подбираю их с пола – холодные, как чужая одежда – и засовываю руку в задний карман.  Карта. Все еще здесь. Я рассматриваю ее пару секунд, словно на ней есть ответ на вопрос, который я даже не успела задать. Потом просто убираю ее в задний карман своих джинсов – чтобы она была со мной, на всякий случай. И выхожу. Как будто просто шла за помадой.  На улице уже собирается остаток группы. Куина – как обычно, в напряженном полубоевом режиме. Усаги стоит чуть поодаль, пытаясь выглядеть отстраненной, хотя глаза все выдают. Анн и Арису рядом, как пара аналитиков перед вскрытием. Все слишком спокойно. Я подхожу ближе и бросаю на автомате:  – А Чишия с нами не пойдет?  Куина поворачивается ко мне, щурясь от солнца.  – Он сказал, что подойдет через минут десять. – говорит, уже разворачиваясь к дороге, – Пойдемте. Я медленно выдыхаю, потом двигаюсь за ними, впечатывая в асфальт каждый шаг, как будто уверенность можно отстучать ногами. Мы доходим до Пляжа – точнее, до его изуродованного, сожженного останка.  Отель больше похож на черную пасть, вывернутую в судороге. Двери держатся на честном слове и, когда мы подходим ближе, одна из них с жалобным скрипом валится наружу. Усаги отскакивает в сторону, словно изнутри кто-то еще хочет выбраться.  Я делаю шаг вперед – не для героизма, а потому что мне плевать, если это здание рухнет на голову. Но Арису вдруг выставляет передо мной руку и идет первым. Какой внимательный. Какой защитник. Я выгибаю бровь, глядя ему в спину, и сдерживаюсь, чтобы не прокомментировать это с привычным ядом. Он переступает порог и… ничего не происходит. Ни взрыва, ни снайпера, ни ловушек. Пустота.  Тогда и мы идем за ним. Внутри пахнет пеплом, плесенью и смертью – та смесь, которая въедается в кожу и потом неделями не вымывается. Все покрыто слоем сажи, пыли и обугленного прошлого. Анн, как всегда спокойная, деловая, говорит:  – Разделимся. Мы с Нацумэ пойдем в лабораторию. Арису и Усаги - на кухню. А ты, – кивает Куине, – Поищи оружие. Оно могло уцелеть в арсенале.  Все молча соглашаются и расходятся по темным, хрустящим под ногами коридорам. Я иду с Анн. Мы пробираемся по останкам: трупы, засохшая кровь, обугленный балки, от которых все еще пахнет, будто пожар случился только вчера. Пол изуродован – сажа, обрывки ковра, металл, который начал ржаветь от влажности.  Все кажется мертвым, но я чувствую, как здание дышит – как будто здесь все еще кто-то следит. Может, просто фантом боли, которая была тут раньше.  Мы с Анн пробираемся в лабораторию. Половина стены обвалилась, словно сама сдалась под весом абсурда. Хирургический стол, на котором я когда-то лежала, раздавлен, как жестянка под каблуком. Анн проходит чуть дальше, приседает и вдруг говорит с каким-то неуместным воодушевлением:  – Здесь осталось кое-что.  Я заглядываю через ее плечо и вижу аппарат – здоровенная, пузатая махина, словно комок жил и трубок, чудом не тронутый обвалом. Один из тех, что пищит, мигает и вызывает тревожное предчувствие даже у тех, кто не знает, как он работает.  – Мы его не дотащим. – сухо говорю я, окидывая взглядом груду металла.  – Придется поработать здесь. – кивает Анн.  Прекрасно. Именно об этом я мечтала – поработать в проклятом склепе под завалами, где в воздухе до сих пор витает крик мертвых. Вдруг из фойе доносится рычание – сперва глухое, будто скребется по ушам из-под воды. Но звук нарастает, становится все более узнаваемым, все более омерзительно-человеческим. Мне не нужно подтверждение – я знаю, чей это голос. Я замираю, прислушиваясь – выстрел, второй. Резкий, четкий, глухой в этой бетонной пасти. Еще не хватало, чтобы кого-то из наших пристрелили. – Будь здесь. Я нужна там. – бросаю через плечо ей, уже несясь по коридору.  Петляю между балками, влетаю в черное от копоти фойе и замираю. Воздух здесь будто сгустился – тяжелый, обугленный, дрожащий от предчувствия. У входа стоит Нираги – выжившая пародия на человека, весь в шрамах от ожогов, с перевязанной рубашкой на голове, из которой торчит грязная прядь. В руках – автомат. Он выглядит так, словно вылез из ада исключительно ради этой сцены.  Рядом – Чишия, только вошел, еще не сообразил, куда попал. Его взгляд, как всегда, скучающе внимательный, будто он уже оценил ситуацию и ждет следующий ход.  В фойе забегают Арису и Усаги, за ними показывается Анн, а с лестницы спрыгивает Куина, сжав зубы. Все в той или иной степени замирают, как шахматные фигуры, выстроенные в расстановку перед ударом. И тогда Нираги, срываясь на визг, орет:  – После твоей жалкой попытки сжечь меня, я вспомнил все! Все, что она мне внушала! И как вы… Не успевает довгорить, как заносит автомат, направляя прямо на Чишию. Я почти не думаю – сердце уходит в пятки, и внутренний голос опережает меня, вспыхивая внутри всплеском подавляющей силы:  Стоять.  Но слишком поздно. Пуля уже вылетела, уже в теле, уже в животе Чишии. Я слышу, как его тело падает. Сухо. Без пафоса. Просто бьется о бетон. Остальные замирают. Буквально. Мое внушение было настолько сильным. Нираги – теперь просто глухая, неподвижная фигура. Анн тоже остекленела, вместе с Усаги и Куиной. Только Арису шевелится.  И Чишия не замирает. Он умирает. Даже не корчится, просто падает на спину, как будто все по его сценарию. Хочет что-то сказать, но не видит смысла.  – Нет. – выдыхаю я, – Нет...  Срываюсь с места, колени скользят по луже крови на полу. Я подползаю к нему, хватаю за грудь, за ворот кофты, за жизнь, которая утекает у меня на глазах.  – Я не успела… Не успела…  Проклятие. Нираги был слишком быстр. А я, как всегда, повисла в своем дурацком ступоре. Чишия шевелится, на лице – не страх, а привычное равнодушие. Он смотрит на меня прямо, глубоко, так, словно что-то понял. Что-то важное. Возможно, обо мне.  – Чишия… – шепчу, – Тебя сейчас вернут. Тебя же вернут? Ты же тоже объект?  Я не знаю. Я. Не. Знаю.  Воздух звенит. Остальные замерли. Усаги, Куина, даже Анн, подоспевшая из проема – все неподвижны. Марионетки без теней. Кроме него. Кроме меня. И… – Он умирает! Что нам делать?! – Арису подбегает, захлебываясь кашлем, хватая воздух.  Глаза в ужасе, руки дрожат. Я отталкиваю его резко, даже с излишним удовольствием.  – Не мешай. Я сама разберусь. – мой голос ровный, как сталь, но внутри все в разнос.  Чишия кашляет кровью, ее слишком много. Губы шевелятся, но я не могу разобрать ни слова. Стискиваю зубы до скрипа, отворачиваюсь на долю секунды, чтобы не выть. Внутренний голос пульсирует. Давит изнутри.  Тебе нужно спасти его, Рин. Он важен. Я морщусь и быстро нащупываю пульс. Он уходит. Он реально уходит. Чишия выдыхает, медленно, беззвучно. И закрывает глаза. Все. Тишина становится настоящей. Он больше не шевелится. Даже грудная клетка неподвижна. Я сижу, просто жду. Сейчас… вот-вот… Система. Система, мать твою. Верни его. Верни. Но ничего.  Его не вернут. Спаси его.  Я вскакиваю, без плана, без паузы – только автоматизм. Подхожу к застывшему Нираги. Он будто восковая фигура. Живой труп. Вырываю автомат из его рук, металл холодный, реальный, настоящий.  – Если система реагирует только на меня… – говорю куда-то в пустоту, – Тогда я сама ее обнулю. – Нацумэ, ты что делаешь?! – Арису подрывается, почти налетает на меня, вскидывает руки, глаза становятся круглыми, как у напуганного ребенка.  – Отойди. – роняю, глядя на него снизу вверх.  – Нет, стой! – он почти хватается за ствол, – Ты с ума сошла!  – Его вернут, если я погибну. – слова вылетают как выстрелы.  Факт. Не теория. Не надежда. Это не жест жертвенности, это – инструмент, логика. Я вскидываю автомат, металл давит на висок.  – Давай, система. Будь доброй, тварь. Отреагируй сейчас.  Арису бросается, хочет схватить меня, но я быстрее. Хотя бы на этот раз. Щелчок – выстрел – темнота. Хотя, нет. Не темнота. Белое. Чертово белое пространство. Машинально оглядываюсь, хотя смысла в этом нет – я ведь уже знаю, где оказалась. Все то же белое, стерильное, словно кто-то вычистил из мира все шумы, запахи, смысл. Только я. Только голос. Но сейчас… его нет. Странно.  – Я умерла, наконец? – спрашиваю в пустоту, почти с сарказмом.  – Не надейся. – доносится из-за спины голос.  Его голос. И прикосновение к плечу, теплое, живое, слишком реальное. Я тут же поворачиваюсь. Он. Чишия. Стоит как будто всегда стоял. Белый свет ложится на его лицо мягко, без тени. Он спокоен, словно это очередной вторник. А я моргаю пару раз – просто чтобы убедиться, что это не отблеск сознания, не сбой восприятия, не галлюцинация.  – Так вот, о каком белом пространстве ты тогда говорила. – произносит он, скользя взглядом по окружению, – Это комната ожидания. Любопытное место.  – Ты что здесь делаешь? – хмурюсь.  Он смотрит на меня чуть вбок, с привычной ленцой, но без насмешки.  – А ты думала, это место принадлежит тебе? – голос почти насмешливый, но тихий, – Мы теперь ближе. Слияние. Забыла?  Я отступаю на шаг, почти инстинктивно, не от страха, а от перегруза.  – Чишия… иногда мне кажется, что я все еще в психушке. И все это - галлюцинация на фоне кислородного голодания.  Он молча подходит ближе, берет меня за руку – не крепко, не с нажимом, просто факт касания. Наклоняется чуть ниже.  – Ты правда выстрелила в себя ради меня?  Я делаю вдох, медленный, глубокий. Холодный воздух не касается легких – его тут вообще нет, как и времени.  – Потом. – говорю, – Потом обсудим. Здесь нас могут услышать?  – Это место не из симуляции. – смотрит в сторону, туда, где ничего нет, – Это вне. Здесь мы сами.  Мой мозг делает клик, как переключатель рубильника. Понимание – холодное, острое, неуютное. Он может говорить открыто.  – Значит, симуляция.  – Твое, так называемое, белое пространство - это буферный нейронный слой. – говорит Чишия, не глядя на меня, словно объясняет школьнику у доски, – Здесь удерживается сознание, пока система решает, как его вернуть. Я попал сюда из-за слияния. Система не может отделить нас во время перезапуска.  Я медленно прищуриваюсь, как будто это поможет вытянуть из него больше, чем он собирается отдать.  – Я не могу забрать тебя из Пограничья, – продолжает он, голос ровный, слишком спокойный для такого содержания, – Но когда очнешься в реальном мире… мне придется постараться, чтобы достать тебя из того места.  Место. Даже не уточняет. Слово с таким весом, что оно оседает у меня между ребер. Я открываю рот, чтобы спросить, но он уже режет вперед:  – Неважно, откуда. Ты все узнаешь. Я не на их стороне. Поэтому я украл тело боевика. У них все еще нет физического образца, чтобы создать ингибатор. И они его не достанут. Я позабочусь об этом.  Чишия говорит быстро, но точно. Как хирург, который делает надрезы, не оставляя шанса для лишней крови. А я стою в каком-то стерильном аду и слушаю, как он разрушает мои догадки одну за другой, и все, что остается – это слушать. Потому что пока он говорит, он мой единственный чертов маяк в этом искусственном ничто.  – Тот укол на игре… – продолжает он, – Конечно, это не я. Тебе вкололи то, что ослабевает передачу нервных импульсов. Ты же хотела знать, что за препараты вводят в твой организм.  Он смотрит прямо на меня, ровно, беззастенчиво. Я, должно быть, выгляжу, как сломанный процессор – глаза расширены, лицо непроницаемо, но внутри все летит к чертям.  – Я притворился, – добавляет он, – Чтобы не раскрыть тайну системы. У меня все-таки договор.  Щелк. Последнее слово делает короткое замыкание. Я отдергиваю руку, не резко – с контролем. Но разрыв чувствуется. Даже здесь, даже в этом… буферном нейронном слое. Дурацкое название.  – Договор? – повторяю, и каждый слог звучит как осколок.  – Если бы меня здесь не было, Рин… Они бы уже создали из тебя оружие. В личных целях. Но я не даю им этого сделать. Верь мне.  Я всматриваюсь в его лицо. Он говорит искренне, спокойно, четко. Но я все равно не понимаю. Не могу поверить. Не хочу.  – Почему? – голос выходит глуше, чем я планировала, – Какие личные цели у тебя?  Чишия чуть опускает голову, молчит. Дыхание ровное, но глаза – нет. В них движется что-то старое, пережитое, отрезанное. Потом он все же говорит:  – Я не собирался вмешиваться. До тебя.  Я моргаю – один раз, второй. Глупо, будто это поможет осознать все, что навалилось.  – До меня? А были еще объекты?  – Были. – кивает, – Только они… были другими. Я пытался пробудить в них эмоции. Но там было пусто. Просто машины, протоколы, движения без мотива.  Я усмехаюсь, криво, слабо, ядовито, как умею.  – А, так ты проникся, потому что вызвал во мне ярость. Как мило. Должна признать, отличная романтическая завязка.  – Нет. – спокойно перебивает он, – Я проникся потому, что ты оказалась человеком, а не объектом.  Усмешка спадает сама собой. Не потому что больно. А потому что тронуло, потому что стало серьезно, глубоко. До костей. Без фальши. Чишия продолжает:  – Ты не оружие для убийств. Тебя нельзя трогать. Ты - уникальное сознание. Даже если система этого не понимает.  Я сжимаю руки в кулаки. Не от злости. Просто… иначе не выдержу. Это до смешного абсурдно. До зубной боли нелепо. Но цепляет. Так, что перехватывает дыхание. Так, что хочется…  Я прикрываю веки, медленно, не прячась – просто позволяю себе паузу. Чувствую, как пространство вокруг меня начинает таять. Воздух гудит. Система зовет обратно.  Открываю глаза. Пол подо мной холодный, в крови, словно вся плоскость пространства напиталась чужой болью. Пульс ровный. Пули нет. Я дышу. Вроде бы. Оглядываюсь, слева – Чишия. Он тоже приходит в себя, делает вдох, моргает и смотрит на меня. Как-то особенно, словно проверяет: помню ли я?  Я медленно киваю, и он расслабляется. Арису подрывается первым, как будто выброшен из катапульты. Остальные, кто сидел неподалеку, тоже. Все оживают. Куина озвучивает первую мысль вслух:  – Вы просто… воскресли. Как это возможно?  Я отрицательно машу головой. Не хочу говорить. Не сейчас, не с ними, не про это. Поворачиваюсь и замечаю: его нет.  – А где Нираги? – мой голос резкий, как осколок.  – Когда ты… отключилась, внушение ослабло. – сдержанно отвечает Арису, – Я просто взял автомат и припугнул его. Он в ужасе ушел.  Я сжимаю губы. Даже не успела отомстить. Не то чтобы я жила этой мыслью, но печально. Рядом тут же появляется Анн, ее голос деловитый, почти стерильный:  – Вы как?  Я поднимаюсь, встаю, отряхиваю ладони, будто пытаюсь стряхнуть с них остатки чужого мира.  – В порядке. Нужно в лабораторию. Проверишь меня. Анн кивает. Остальные, немного ошарашенные, поднимаются вместе со мной. Мы направляемся к коридору, шаги отдаются по пустому фойе. Но Чишия останавливает меня. Пальцы чуть касаются моего локтя, не задерживая, просто зовут. Я оборачиваюсь, пока ребята покидают фойе. Он смотрит на меня.  – Ты правда выстрелила в себя ради меня? – снова повторяет он.  Ну, конечно. Куда же без этого наглого вопроса. Мог бы спокойно поблагодарить, но нет же – надо заставить меня в чем-то признаться. Я спокойно фыркаю.  – Я просто знала, что это вернет тебя. Почему тебя это так удивляет?  Чишия усмехается – по-доброму, не самодовольно, а мягко, как человек, которому впервые позволили чувствовать.  – И ты не подумала о том, что можешь не очнуться?  – Нет.  Он смеется – низко, коротко. Качает головой, будто я выдала математическую ошибку на контрольной.  – Это было очень глупо, Нацумэ Рин.  Я вскидываю брови и произношу с тем же ледяным, почти лукавым тоном:  – А это сейчас было очень неблагодарно, Чишия Шунтаро.  Он смотрит пару секунд, молчит, а потом делает шаг ближе, чуть наклоняется и целует меня в щеку – спокойно, без слов. Просто так. Отстраняется. Его глаза чуть светятся – не в буквальном смысле, конечно, просто в этом взгляде есть что-то живое, теплое.  – А это было благодарно? – спрашивает он с той самой своей полуулыбкой, от которой у половины людей разрушается самообладание.  А я только дышу чуть медленнее и ничего не отвечаю. Потому что этот момент – достаточный сам по себе.