Нулевая эмпатия (Чишия х ОЖП | Алиса в пограничье)

Я, наконец, отлипаю от стены. И мы с Чишией идем молча, в тишине. Он не говорит – и мне так легче. Шаги глухо отдаются по полу, усыпанному осколками стекла и пеплом. Под ногами обрушившиеся балки, разломанные лестницы, провалившиеся пролеты. Но мы идем, как будто у нас есть грандиозный план. А у меня его, как обычно, нет – только легкая дрожь в пальцах и онемение между ребер, где когда-то могла бы быть тревога. Когда мы входим в лабораторию, там уже все. Арису стоит, скрестив руки, и молча изучает оборудование. Усаги с Куиной переглядываются, у обеих на лицах – неуверенность, словно в голове у них один вопрос: «что, черт побери, мы сейчас увидим?», Анн поворачивается ко мне и спокойно говорит: – Я подключила оборудование. Это сканер нейросигналов, совмещенный с ЭЭГ-анализатором. Он позволяет отслеживать активность мозга на уровне глубоких структур. – она делает паузу, и ее взгляд становится почти игривым, – Так что устраивайся. Сейчас будем тебя облучать.  – Очаровательно. – фыркаю и прохожу вглубь, сажусь на бетонную балку, посреди зала, будто на сцене.  Холод проникает под кожу, когда Анн начинает прикладывать ко мне сетку из проводов, аккуратно закрепляя каждый контакт. Электроды липнут к вискам, к затылку, к ключице. Словно я – сломанный прибор, который кто-то сейчас попробует перезагрузить. Мне это не нравится. Это ощущение… беспомощности. Контроля, который уходит из рук. Но я молчу. Ради результата – потерплю. Глаза сами находят Чишию. Он стоит чуть поодаль. Не подходит, но и не отходит. Руки в карманах, но плечи напряжены, а челюсть сжата так, будто он держит себя в руках из последних сил. Я знаю этот взгляд. Он наблюдает. Все видит. Арису стоит ближе всех, смотрит на монитор, словно тоже пытается что-то уловить. Усаги и Куина – позади, в полушаге от непонимания. Они здесь, но все, что происходит, явно выходит за пределы их восприятия. Я поворачиваю голову, замечаю, как экран оживает. Пульсирующее изображение. Линии активности. Цветные участки мозга – вспышки, спады, микроволны в режиме реального времени. Оно выглядит… не как часть меня. – Это жутко. – бросаю, с ядовитой усмешкой, чуть нахмурившись.  Молния, которую ты сам запускаешь в голову – это всегда жутко. Анн молчит, наблюдая за экраном, но я уже чувствую, как в ней что-то зацепилось. Как будто в этом хаосе она нашла нечто, что не вписывается в человеческую анатомию. Она щурится, глядя на экран, пальцы по диагонали сдвигают интерфейс, что-то включает, перекрывает шум, и затем говорит: – У тебя… парадоксальная активность в зоне связей между лимбической системой и префронтальной корой. Такое бывает при синдроме второго сознания… Я выдыхаю, сухо, с ровной интонацией, как будто обсуждаем уровень витамина D в организме, а не факт, что у меня в голове кто-то живет. – Не обращай внимания. Это мой внутренний голос. У меня всего лишь раздвоение личности. Краем глаза вижу, как Усаги и Куина округляют глаза синхронно, будто репетировали. Арису – нет, он просто чуть дергает бровью, потому что  я уже успела ему рассказать. А вот Анн резко поворачивается, смотрит прямо в меня, и с выражением абсолютной искренности спрашивает: – В тебе есть хоть что-то от мира сего? – Ну уж извините, что я такая особенная. – хмыкаю, едва не фальцетом, – Не всем же быть на вашем уровне нормы. Анн фыркает, но без злости. Скорее, как человек, который настолько не понимает, как я функционирую, что это уже вызывает уважение. Она снова поворачивается к монитору и замирает. Зрачки у нее дергаются чуть вправо – она явно что-то нашла. Я, конечно же, не могу упустить возможность: – Что там? – Я кое-что заметила… – говорит медленно, чуть тише, чем обычно, – Твоя вторая активность - это не все. – В смысле, не все? – прищуриваюсь.  – Есть еще один сигнал, – отвечает она, – Но он… он даже не человеческий. Я моргаю, тело инстинктивно напрягается. Руки сжимаются в коленях. Холод проходит по позвоночнику, как щупальце. – Как это? Анн смотрит на меня теперь уже как на что-то опасное. – Он приходит с задержкой. Почти синтетический по структуре. Я не понимаю, откуда он, но это как… сигнал от внешней системы. Твоя префронтальная кора его принимает, обрабатывает. И, судя по активности… отправляет что-то в ответ. – Слежка? – спрашиваю, медленно, четко выговаривая каждый слог.  – Я не могу пока сказать, – отвечает Анн, – Но ты подключена к чему-то, что здесь не создавалось. Это не часть Пограничья. Не думаю, что ты просто участник этого места. Похоже, ты - центр. Я усмехаюсь. Ну конечно. Центр. Кто бы сомневался. Слишком очевидно. Чишия делает шаг вперед. Не грозно, но в его движении есть что-то настолько однозначное, что воздух в комнате будто сжимается. – Пора заканчивать. – говорит он, ровно, спокойно, и только чуть сжимает челюсть.  Он не смотрит на меня – он смотрит сквозь. Я поворачиваю к нему голову, выгибаю бровь и спрашиваю: – Ты всегда так торопишься, когда становится интересно? Он не отвечает. Конечно. Я перевожу взгляд на Анн. – Проверь еще кое-что. – говорю с ленивой четкостью. – Активность моих функциональных блоков мозга. Полную. Анн вздыхает, словно хочет отказаться, но тянется к панели, набирает что-то, щелкает переключателем, и снова замирает. Я считываю выражение на ее лице еще до того, как она открывает рот. В глазах у нее – чистая, светлая, почти детская ошарашен­ность. Она не понимает, как это возможно. Никто из них не понимает. – Ну? – усмехаюсь.  – Это… невозможно. – говорит она, будто сама себе, медленно отрываясь от экрана, – У тебя активны все функциональные кластеры… одновременно. – Я догадывалась. – заключаю, чуть склоняя голову.  – Ты анализируешь, сочувствуешь, планируешь и готовишься убивать - все это в одном и том же моменте. – продолжает она, – Если бы мозг можно было сопоставить с мастями… ты бы подходила под все. Это не просто универсальность. Это… интеграция. – Сюрприз. – хмыкаю.  Анн отходит на шаг, как будто ей нужно на это посмотреть со стороны, затем поворачивается ко мне. – У каждого из нас специализация на одной масти. Кто-то действует, кто-то чувствует, кто-то командует, кто-то решает. У тебя - на всех сразу. Разве ты можешь быть просто игроком? – А кто сказал, что я просто игрок? – спокойно спрашиваю, отводя взгляд в сторону.  Арису делает шаг вперед. Голос у него спокойный, но за этим спокойствием слышится что-то, что он сам пока не успел осознать: – Значит, ты… часть этого места? – Я и есть это место. – бросаю, не оборачиваясь.  Задумываюсь на пару секунд. Просто смотрю в одну точку, будто собираю нити в голове. Потом перевожу взгляд на Чишию. Он не двигается. Стоит, как всегда, расслабленно, руки в карманах, но прищур говорит больше, чем лицо. Он напряжен, почти незаметно, но я вижу. Я поворачиваюсь к Анн. – Ты можешь отключить от меня слежку? На полсекунды тишина, но затем в нее врезается голос Чишии – все такой же спокойный, но теперь с той особенной ровностью, которая всегда означает одно: он готов встать на пути. – Мне придется помешать. Ты же знаешь. Я бросаю на него взгляд. Он тоже смотрит на меня. Видимо, это то, что входит в его инструкцию или типо того: не дать мне избавиться от них. По крайней мере, пока они следят.  Тогда подыграй. Сделай вид, что ты бессилен.  Он замирает. Ни один мускул на лице не дергается. Но я знаю: он услышал. – Арису, задержи его. Пожалуйста. – говорю я, не отводя взгляда. – Чего? – хмурится Арису, – Я не могу. – Что значит «не можешь»? – спрашиваю, резко поворачиваясь к нему.  – Не знаю… – разводит руками, чуть растеряно, – Чувствую, что не могу. – Они все заскриптованные. – раздраженно выдыхаю, почти себе под нос, затем скольжу взглядом по Усаги и Куине, – Тогда вы. Просто выведите Чишию в коридор. Сейчас. Они переглядываются. Стоят. Медлят. Я криво усмехаюсь и бросаю: – Давайте, чтоб я не внушала лишний раз. Тогда Усаги первой сдвигается с места, затем Куина. Обе идут к Чишии. Он не сопротивляется, позволяет себя вытолкнуть, или делает вид. Он знает, что нужно. Когда за ними захлопывается дверь, я поворачиваюсь к Анн. – Ну так что? – спрашиваю, – Сможешь? Анн молчит, сосредоточенно смотрит на монитор, пальцы пробегают по кнопкам. – Нет. – отвечает она, – Она в тебе слишком глубоко. Но я вижу, как она продолжает нажимать. Глаза бегают по интерфейсу, губы поджаты, подбородок чуть напряжен. Она делает. Она специально говорит так, потому что понимает: если скажет «да», тем людям это явно не понравится. Спустя минуту она выдыхает, голос чуть тише: – Готово. Не знаю, насколько этого хватит, и когда спохватятся те, кто за тобой следят… но пока что ты вне их глаз. – Ты еще умнее, чем я думала. – победно улыбаюсь, – Как ты это сделала? – Я создала ложную обратную волну на нужной частоте. Сигнал будет ловить этот прибор. Пока что они видят, что ты просто заснула. Как под снотворным. Она подходит и начинает снимать с меня сетку и диоды. Холод металла больше не кусается, теперь он отступает. Я поднимаюсь медленно, без лишней суеты. Ни на кого не смотрю. Не нужно. Я уже сказала все, что хотела. Выход в коридор, как выход в воздух после глубокого погружения. Там Усаги, Куина и Чишия. Стоят, как часовые. Или как статисты, не знающие, какой у них текст в следующей сцене. Я ловлю взгляд Чишии. Он ждет. – Анн отключила меня от них. – ровно говорю, – На какое-то время. Он молча кивает, и на лице появляется ухмылка. Та, фирменная, тянущаяся с одного уголка губ, будто он предвкушает, как все сейчас пойдет по интересному сценарию. И тут – резкий, чужеродный звук снаружи, рвущий воздух. Взрыв? Или выстрел? Неважно. Секунда, и еще один, ближе. Потом крик, гул, шаги и паника. Кто-то бежит. Люди, стая. Слепо, без цели. Усаги округляет глаза. – Что это? – спрашивает Куина, почти не дыша.  А я без колебаний направляюсь к выходу. Пляж – как контраст на фоне криков снаружи. Вижу, как Арису поспевает за мной, пытаясь догнать шаг. – Нацумэ… Там опасно, подожди. – говорит он, неуверенно, словно заранее знает, что его слова пройдут мимо. – Арису, все хорошо. – бросаю через плечо, не сбавляя шаг.  Это не ложь. Это просто правда, которую он пока не в состоянии понять. Они идут следом. Вся группа. И мы выходим. Небо тянется серым полотном. Над ним – дирижабль. Огромный, как жуткая летающая статуя. От его брюха свисает черно-пиковая карта. Громадная, плотная, резкая, как нож. – Интересно. – произношу я, чуть склонив голову и разглядывая силуэт. Сбоку слышу, как Усаги охает. Чишия бросает с той же ледяной иронией в голосе, с которой он говорит почти все: – Король пик. Гул сливается в резкую как бритва волну. Вижу, как один человек падает, а потом… распадается. Взрывается прямо в воздухе, как кукла, набитая мясом. Другой прячется за машиной, и через секунду та превращается в горящую груду металла. Никаких шансов. – Не думаю, что стоять здесь - лучшая идея. – сухо бросает Анн, чуть поджимая губы, и делает шаг в сторону укрытия. Я остаюсь. Взгляд скользит по площади. Я ищу, пытаюсь, но… его нигде нет.  – Я не могу использовать внушение. – говорю четко, без эмоций, – Не вижу цели. Потому что враг – невидимка. Или потому что он на шаг впереди. Но ничего. Я найду его. И когда найду – он меня увидит тоже. Очередь выстрелов рассекает воздух так близко, что я слышу, как одна из пуль с визгом скользит мимо уха. Стекло входной двери трещит, лопается по диагонали, словно льдина под ногами, и осыпается нам почти на головы. Арису резко хватает меня и Усаги за руки и дергает вниз. Мы пригибаемся в последний момент, и осколки сыпятся на асфальт, как ледяной дождь. Я оборачиваюсь, быстро, точно. Чишия? Вижу его. Он цел. Стоит как всегда, будто сам факт выстрелов его раздражает, но не пугает. Его взгляд скользит по траекториям пуль, словно он уже просчитывает источник. – Бежим. Быстро! – резко бросает Анн и уже полусогнувшись мчится за угол.  Остальные бегут следом – я чувствую, как толчки ног по земле отдаются внутри меня, как гул метронома. Куина почти кричит, выбрасывая слова вперед вместе с дыханием: – Еще час назад здесь никого не было! Когда эти люди вообще успели появиться? – Игра не может состояться без участников. – отвечает Анн так, будто сама не верит, что сейчас говорит. Мы влетаем в какое-то полуразрушенное помещение – стекло в оконной раме давно распалось, стена справа просела, словно тут что-то взорвалось. Тень и бетон. Воздух вибрирует от шума снаружи. Арису упирается в стену, тяжело дышит. Усаги – уже спокойнее, в ее теле видно натренированное напряжение, собранность. Она готова снова бежать, снова прыгать, снова спасать. Чишия… как будто только что вышел с прогулки – ни капли тревоги. Куина стоит рядом с Анн, плечом к плечу, словно они обе уже поняли: выжить можно только, если быть вместе. Анн поворачивается к нам с Чишией, смотрит на меня с таким выражением, будто только что подсчитала шансы, и говорит:  – Может, вы вдвоем и воскреснете, если с вами что-то случится… но мне что-то подсказывает, что на нас это не распространяется. – Втроем. – киваю на Арису, – Я, Чишия и Арису - объекты. – затем перевожу взгляд на остальных, – Вы - обычные люди. Слова ложатся, как приговор. Ни жалости, ни угрозы. Просто… структура. Анн оборачивается к Арису, глаза сужаются, будто только сейчас до нее доходит. Он. Тоже. Объект. Но прежде чем успевает задать вопрос, стекло рядом с нами взрывается – на этот раз ближе, осколки сыпятся, как скошенное стекло. Мы вновь пригибаемся, и большинство бросается к новому укрытию. Я не двигаюсь, только поворачиваю голову в сторону выстрелов, пытаясь выцепить из толпы, из паники, из грохота этот силуэт, цель, лицо, любую эмоциональную трещину. Но снова ничего. Только разбегающиеся люди, мясо и страх. Еще один выстрел – стекло взрывается рядом со мной. Шум в ушах, словно в череп загнали молот. В следующую секунду кто-то хватает меня за руку, а затем рывок, жесткий, сильный. Меня оттаскивают назад, и только когда ноги упираются в бетон, я оборачиваюсь. Чишия, конечно. – Думаешь, я дам тебе красиво умереть прямо на глазах? – произносит он с легкой ухмылкой, но в голосе почти злость. – Я бы все равно вернулась. – отвечаю, глядя на него в упор, а он хмыкает.  – Не стоит испытывать систему.  Мы оба молчим на секунду, и тогда я понимаю: Король еще не показался. Он дышит через чужие руки, чужие автоматы, чужую панику. Но ни один Король не может долго оставаться в тени. – Что будем делать? Он убивает невинных людей, мы должны его остановить. – говорит Арису, и в его голосе, как обычно, слишком много веры в добро и слишком мало здравого смысла. – Нужно найти его. – отвечаю, осматривая улицу через треснутое стекло, – Я с ним разберусь. – Как мы найдем его? – Куина оглядывается на вздрагивающие стены, на бегущих людей, на серое небо, разрезанное огнем, – Нас пришибет, если выйдем на площадь. – Я возьму с собой Арису. Вы оставайтесь здесь. – бросаю коротко, но, конечно же, кто-то должен встрять. – Я тоже иду. – говорит Чишия, и его голос звучит почти лениво, но я вижу, как он щурится, считывая мой пульс, дыхание и намерения. Смотрю на него несколько секунд. Он не отводит взгляда. Затем киваю. Пусть идет. Ему тоже нужно это увидеть. Анн и Куина обмениваются взглядами. Арису тихо просит Усаги быть осторожнее, и я почти слышу, как его голос дрожит, не от страха, а от чувства ответственности, как у человека, который думает, что может спасти всех. Мы втроем – я, Чишия и Арису – выходим через задний проход, осторожно, как под водой. Все трещит, гудит, вдалеке что-то снова взрывается. Пахнет гарью и железом. Крики. Паника. Мир умирает снаружи быстрее, чем внутри. Вокруг снова тела: кто-то уже не встанет, кто-то еще кричит, не понимая, что ему еще недолго. Я внимательно осматриваюсь, слежу за траекторией выстрелов, прикидываю позиции, расстояние между залпами. – Нужно пробраться туда. – говорю и показываю вправо.  Туда, где интенсивность меньше. Где огонь уходит чуть в сторону. Мы пригибаемся, скользим между машинами, прячемся в тенях. Чишия двигается бесшумно, как змея, Арису как человек, которому это в новинку, но он старается. Я замечаю других – люди с автоматами, у них такие же лица, как у любого пехотного мяса. Не цель и не проблема. Просто фон. Но мне нужен тот, кто ими командует. Поэтому я выхожу вперед, ровно настолько, чтобы они меня увидели. Считываю их взгляд, внедряюсь, легко, как нож в масло. Не стрелять в меня. Они моргают пару раз. И тут я спрашиваю: – Где ваш Король? Несколько секунд молчания, и вдруг один из них, молчаливый, в броне и с алым шрамом на щеке, выдыхает: – За тобой. Я только успеваю обернуться, как все рушится. Взрывная масса веса и металла обрушивается на меня, сбивая с ног, вбивая в асфальт. Воздух вышибает из легких. Мир кренится. Надо мной – огромная фигура: черный плащ, автомат, больше моего туловища. Он дышит тяжело, как будто только что вырвался из подземного бункера. И в тот же момент я понимаю: это именно тот, кто мне нужен.  – Ты Король пик. – произношу, не спрашивая, констатирую. – Ты не участница этой игры. Почему ты вмешиваешься? – рычит он, вжимая мои плечи в бетон с такой силой, словно пытается впечатать в землю мой скелет. Я моргаю, чуть приподнимаю голову, чтобы взглянуть на него ближе. Один глаз мутный, другой сверкает живым, лютым светом. Как у хищника, который все еще голоден, несмотря на гору трупов за спиной. От него несет оружейным маслом и гарью – он словно вышел не из-за угла, а из самого ада. – Потому что хочу. – отвечаю просто и ухмыляюсь, – А ты прячешься за своими пешками. Странно для Короля. Он не двигается, но пальцы на рукоятке автомата сжимаются крепче. Я почти слышу, как натягиваются сухожилия. – У меня нет пешек. – отвечает он, – Есть только цели. – Какие поэтичные слова для человека, который стреляет в спины. Он нависает ниже, его дыхание тяжелое, почти рычащее. Я запускаю попытку, медленную, выверенную. Ощупываю его сознание как слепая пальцами, ищу вход.  Отступи.  И не нахожу. Пустота. Он не отступает, но ощущает это. Его лицо искривляется в оскале. – У меня хорошая воля. Я могу противиться таким тварям, как ты. – голос у него сухой, почти ровный, но я слышу в нем металл.  Я прищуриваюсь. Значит, внушение не работает. С ним придется по-другому. Что ж, еще веселее. – Впечатляюще. – выдыхаю я, – Ты один из немногих. Или единственный? – Я последний. Потому что всех остальных ты наверняка уже сломала. Он резко поднимается, словно я вообще ничего не вешу, и с силой откидывает меня в сторону – я ударяюсь спиной о металлический кузов машины, глухо стукаюсь затылком, на мгновение теряю воздух. Ничего страшного. Боль – не враг. Я только ухмыляюсь шире. Сзади раздается приглушенное: – Нацумэ! – кричит Арису, ближе, чем должен быть. – Не подходи. – бросаю, облокачиваясь на металл и поднимаясь на ноги, а затем смотрю на Короля, – Ты не можешь меня убить. – Только потому что ты фигура. – отвечает он, без пафоса, как будто проговаривает устоявшуюся истину, – Но это не значит, что я не могу тебя сломать. – Попробуй. – усмешка на моем лице становится почти игривой. Я резко поворачиваю голову, ловлю взгляд одного из его солдат и кидаю мысленно короткую команду: Кинь мне автомат. Парень не сопротивляется. Его пальцы разжимаются, и оружие летит по дуге прямо ко мне. Я ловлю его на лету, привычно, без паузы, и тут же направляю дуло прямо в грудь Королю, выгибая бровь. – Вот теперь мы на равных. Он даже не моргает. Просто смотрит, словно это ничего не меняет. – Тебе тоже нельзя меня убивать. Ты вне игры. Я бросаю короткий взгляд на Арису, стоящего чуть сбоку. Он уже все понял. Не глупый. – Это не значит, что я не могу схитрить. Я резко перекидываю автомат в сторону – Арису ловит его, как в замедленном кадре, инстинктивно, почти машинально. И в следующую секунду он уже нажимает на спусковой крючок. Пули срываются с грохотом – резкий, сухой треск. Король успевает пригнуться и, как призрак, исчезает между машинами, уводя за собой тень. – Трус. – бросаю я ему в пустоту, но голос у меня довольный. Разворачиваюсь к ближайшим солдатам Короля, смотрю на них, как на шахматные фигуры, ожидающие команды. Убейте Короля пик. Принесите мне его голову. Внушение выстреливает в них, как ток. Они переглядываются – коротко, с сомнением, как будто у них все еще есть выбор. Но он у них не остался. Через пару секунд автоматы в их руках поворачиваются в другую сторону, и они срываются с места, растворяясь в дымке пыли и паники. Охотники стали добычей. Так лучше. Рядом ко мне подходит Арису. За его плечом появляется знакомая тень – Чишия, спокойный, отстраненный, словно все происходящее – просто длинная ироничная шутка. Он останавливается в метре от меня. – Внушение его не берет. – говорит, – Нехорошо. – Ничего. – хмыкаю, чуть прищурившись, – Я и без этого справлюсь. Мы идем вперед, обходя изувеченные машины, тела, обломки, как будто просто выгуливаем вечер. Улица превращается в поле, на котором главное – остаться собой. И тут я вижу их – свежую группу солдат, двигавшихся слишком слаженно. Один из них уже заносит автомат, прицел на Арису. Я даже не моргаю. Прикрой. Его. Один из других солдат дергается, словно по щелчку, и в следующий миг встает прямо между прицелом и Арису. Выстрел. Пуля сносит его назад. Он падает. Арису резко отшатывается, округляя глаза, а затем поворачивается ко мне. – Спасибо. – выдыхает.  Я смотрю на него пару секунд и лишь слабо улыбаюсь в ответ, тонко, почти призрачно. Затем беру его за локоть – для того, что собираюсь сделать в следующую секунду – и закрываю глаза. Искать Короля пик. Убить его. Сигнал уходит, расползается, как трещина по стеклу, и я обхожу мысленно нужных людей – Усаги, Куину, Анн. Они должны остаться собой. Остальным – не обязательно. Сначала наступает тишина, почти зловещая, как будто весь мир затаил дыхание. А затем она рушится – все, кто еще секунду назад метался в беспорядке, вдруг останавливаются, как один. И сразу же, как стая, срываются в движение. В сторону Короля. Никто не кричит. Они просто идут убивать. – Снова ты сжигаешь себе импульсный центр, Рин? – слышу за спиной голос Чишии. Я оборачиваюсь, медленно, с лукавой ухмылкой на губах. – Ты сам сказал, что я могу черпать силу из тебя. Теперь не жалуйся. Он вскидывает брови – драматично, как всегда, но на губах уже рождается знакомая усмешка. Почти в ту же секунду у наших ног с глухим стуком падает что-то металлическое – граната. Все мгновенно сжимается. – Вот беда. – почти буднично произносит Чишия, кидая взгляд вниз, а затем вцепляется в мое запястье и тянет. Мы втроем молнией бросаемся за ближайшую покореженную машину. Опускаемся на землю в самый последний момент, когда мир сзади нас взрывается. Оглушающий грохот, стекло летит в стороны, где-то разлетается капот. Пыль, гарь, звон в ушах. Арису тихо бормочет под нос, возможно, молитву, возможно, что-то совсем иное. А я вдруг не выдерживаю – начинаю хохотать, хрипло, безумно, с откровенным удовольствием. Толкаю Чишию локтем в бок. – Ты серьезно сказал «вот беда»? – спрашиваю, сквозь смех.  Арису фыркает, издавая смешок. Чишия, мрачный в своей спокойной невозмутимости, выгибает бровь и говорит:  – Это настолько тебя рассмешило? Я все еще усмехаюсь, вытирая с лица сажу тыльной стороной ладони.  – Конечно. – бросаю, – Ты бы видел свое лицо. – Вот как? – сухо замечает он, – Я тебя спас, между прочим. – Ты всегда так трогательно героичен, когда не хочешь признаваться, что испугался. Арису, лежавший на боку, слегка приподнимает меня за плечи – я и не заметила, как привалилась к нему. Он шепчет что-то вроде «все в порядке» и поднимается. Мы тоже встаем, отряхиваясь. Я поднимаю взгляд на Чишию и коротко бросаю: – Спасибо. Мы выдвигаемся дальше по площади, обходя тела, обломки, черные обугленные следы, как будто все это просто декорации. Слева от нас я замечаю знакомые силуэты: Усаги, Куина, Анн. Они медленно продвигаются, осматриваются, словно сами не верят, что все еще живы. Арису машет рукой, перекрикивая шум: – Усаги! Они замечают нас, лица меняются. И сразу идут к нам. Когда троица наконец подходит ближе, Куина почти сразу, с хрипотцой в голосе, бросает: – Все бегут в одну сторону. Что это с ними, черт возьми?  Я лениво пожимаю плечами, будто объяснять очевидное – ниже моего достоинства. – Я внушила им искать Короля.  Анн сдержанно кивает, взгляд ее тут же уходит куда-то в глубину улицы. – Нам тоже стоит его поискать.  Но она не успевает договорить – воздух режет очередь выстрелов. Я бросаю взгляд в сторону шума и вижу: Король. Стоит открыто, уверенно, словно весь хаос вокруг – его личный оркестр. Он спокойно расстреливает своих солдат, тех, кого я направила против него. Почти как демонстрация – он убивает их не потому, что должен, а чтобы я увидела. Затем он поворачивает голову. Прямо ко мне. Винтовка – огромная, угловатая, тяжелая – поднимается, словно с намерением вырвать кусок мира из реальности. – Вниз! – орет Арису.  Мы рассыпаемся, как стекло под ударом – каждый в свою сторону. Пули прошивают воздух, разрывая его так, будто он тоже стал чьей-то мишенью. Я оседаю рядом с Усаги, она тяжело дышит, но лицо у нее все еще собранное, решительное, как у тех, кто уже выжил больше, чем должен был. – Ты не можешь внушить ему? – шепчет она.  Я качаю головой, оборачиваясь к ней боком. – К сожалению, нет. Он не из тех, кто слушается.  Я оглядываюсь, пытаясь выцепить ребят – Арису, Чишия, Анн, Куина… никого не вижу. Как будто растворились. В это время еще одна очередь простреливает металлический бок машины, за которой мы прячемся. Сталь воет, как раненый зверь. Не дожидаясь, пока очередь найдет нас, я хватаю Усаги за руку. – Быстро. За мной.  Мы перебегаем через задымленную улицу, врываемся в какое-то полуразвалившееся здание. Здесь пахнет гарью и известью, стекло хрустит под ногами. Прячемся за разбитым витражом – не очень надежно, но хоть что-то. Усаги кашляет, пытаясь вытолкнуть из легких пыль, и тихо говорит: – Ты помогла мне. Спасибо.  – Ты важна для Арису. – буднично отвечаю, – Не за что.  Она коротко кивает. Мы обе замолкаем, слушая глухие выстрелы снаружи. Каждый новый – как отсчет, как тикание чужих часов. Но ни одна из нас не встает. Я молчу какое-то время, откинувшись головой к прохладной стене, и вдруг ловлю себя на том, что обдумываю собственные слова. С утра я поступила грубо с Усаги – что-то в этом резонирует внутри странно и… чуждо. Будто я случайно открыла ящик, который давно запечатала. Тонкое, едва ощутимое шевеление, похожее на забытое чувство или отблеск чего-то, чему не место в моей системе координат. Я хмурюсь. Это что-то новое. Вина? – Извини за утро. Я сказала лишнее. – голос мой звучит ровно, почти отстраненно, словно издалека.  Просто потому что справедливость требует поправки. Усаги оборачивается ко мне, ее глаза чуть округляются, но в них нет осуждения – только теплая честность, к которой я не привыкла. – Ничего. Я уже забыла. – отвечает она с легкой, почти застенчивой улыбкой, – Ты тоже прости. Ты… не такая уж и злая.  Я фыркаю, отворачиваясь обратно к дороге. Пусть не видит – я и сама не знаю, что у меня сейчас в глазах. Но, похоже, у нее есть еще что-то на уме. – Я просто… – продолжает она, – Мне не нравится, что в нашей компании меня считают бесполезной. Я вовсе не бесполезная.  Я медленно поворачиваю голову. Мой взгляд остр, как лезвие – привычная защита. – Почему ты мне об этом говоришь? – Мне кажется, что ты можешь меня понять… – отвечает она, не опуская глаз, и это странно приятно, – Вот тебя, например, когда-нибудь занижали на фоне других?  Я моргаю пару раз. Не потому что не понимаю, а потому что ответ настолько прост, что мне нужно время, чтобы принять его существование. – Отец. – говорю, наконец, – Он любил называть меня бесполезной пустышкой. Ему не нравилась моя безэмоциональность.  Усаги отводит глаза и говорит почти шепотом: – Ну вот… Такие люди паршивые. Разве ты хочешь быть похожей на него?  Я резко напрягаюсь. Вопрос, на удивление, попадает точно в ребро. Он вызывает неприятный осадок – как после слишком холодной воды. – Не хочу. Никогда не хотела.  – Тогда перестань делить людей на полезных и бесполезных. – спокойно говорит она, – У каждого есть своя глубина и смысл.  Я снова отворачиваюсь, но в этот раз не из-за раздражения, а чтобы скрыть зарождающуюся мысль. Она неприятна, как заусенец, и именно поэтому, видимо, правдива. Киваю, медленно, коротко, словно внутри что-то встает на место, но при этом начинает жечь. Ее слова простые, почти наивные остаются в голове дольше, чем должны.  Перестань делить людей на полезных и бесполезных. Эта фраза наконец прорезала что-то внутри. Я всегда считала, что отрезала в себе все лишнее – сочувствие, глупое благородство, сентиментальность. Но, похоже, пока я так рьяно выжигала чужие ожидания, я стала зеркальным отражением того, кого больше всего презирала. Он тоже не видел людей. Только роли. Только функции. Только уровень шума, который они производят, когда перестают быть полезными. Это… отвратительно. И я впервые понимаю: мне не нравится, кем я стала. Совсем. Я поворачиваюсь к Усаги, чтобы сказать ей это – коротко, без пафоса, потому что знаю, она поймет. Но не успеваю. Слева, с улицы, резкий, хриплый звук – автоматная очередь, и все происходит будто в замедленном кадре. Усаги вздрагивает, и ее глаза – те, в которых только что было тепло – вдруг становятся стеклянными. Она падает на спину с тихим, коротким выдохом, словно просто споткнулась, и тут же на ее и без того красной майке начинает стремительно расползаться новое, яркое пятно. Алое. Живое. Чужое. Я не думаю. Просто падаю на колени рядом, и в груди будто пробка вбивается в легкие. – Нет… – шепчу, зажимая рану рукой, не думая о том, как глупо это выглядит. Это не кино. Я не спасу ее рукой. Но я не могу не сделать хоть что-то. – Все в порядке. – произносит она слабо, почти с улыбкой, словно уговаривает не меня, а себя. Но я вижу, как быстро она бледнеет. Как уходит из ее глаз свет. Это не в порядке. Ни черта не в порядке. Где-то за стеклом доносится перестрелка, шорох шагов, кто-то кричит, кто-то стреляет, все сливается в неразборчивый вой, но я слышу только ее дыхание – слабое, срывающееся. И вдруг я чувствую это. Не понимаю – ощущаю, будто на языке разлито железо: она может умереть. Она не объект. Она не вернется. И мне становится по-настоящему нехорошо. Усаги с трудом шепчет:  – Ты не безэмоциональная, Нацумэ…  Я резко качаю головой, пальцы скользят в крови, и я слышу свой собственный голос, будто он принадлежит кому-то другому: – Молчи, Усаги, молчи… Тебе нельзя тратить силы.  Я давлю сильнее, словно могу вытолкать из нее смерть. Стереть последствия пули. Переписать правила. Но кровь льется. Слишком много. И я вдруг понимаю: я больше не могу видеть ее как «полезную» или «бесполезную». Она живая. Она настоящая. Она… человек. Усаги кряхтит, ее дыхание прерывистое, губы еле двигаются: – Ты считаешь себя объектом… но ты… человек. Ты в первую очередь человек. Поэтому… пожалуйста… передай Арису, что… я любила его. Удар. Не пуля – хуже. Это проникает в грудную клетку так глубоко, что хочется заорать, чтобы оно ушло. Но оно не уходит. Оно пульсирует под кожей, растекается по венам. Как яд. Как правда. Я сжимаю челюсть так сильно, что она хрустит. Внутри все пробирает до самых корней, до самой той мерзкой точки, откуда, как я всегда считала, у меня ничего и не росло. Любовь. Чувства. Глубина. Все это чужое. Все это – про людей. А я?.. Я всегда думала, что не создана для этого. Что мой чертов мозг – просто шестеренки и расчет, и если кто-то и пытался докопаться до большего – его ждало разочарование. Даже когда умерла мама… не было боли. Только пустота. Не горе – просто фиксация факта: «Она исчезла». И все. Почему я такая? Почему у других получается чувствовать, а у меня нет? Или… не получалось? И тогда, пока я держу ее израненное тело, чувствую, как по щеке скатывается что-то горячее. Слеза. Одинокая. Я не сдерживаю ее. А за ней вторая. И третья. Они катятся, как будто кто-то снял запертую крышку. Я не помню, чтобы так плакала. Я видела смерть, боль, ужас, предательство, но это? Это несправедливо. Это так по-человечески несправедливо, что хочется рвать глотки. – Ты очень глубокая, Рин… – шепчет Усаги, ее глаза мечутся по моему лицу, уже не фокусируясь, – Пожалуйста… Арису… я люблю тебя…  Я больше не сдерживаюсь. Я отпускаю ее рану, пальцы в крови, руки дрожат, и просто оседаю рядом, на пол. И вижу в ней маму. Все то же лицо – бледное, ускользающее. Та же беспомощность. Та же тишина, которая как вакуум высасывает воздух из легких. Слезы льются так сильно, что я даже не могу их вытирать. Но я пробую. Глупо, судорожно, всхлипывая, как ребенок. Редкий, сдавленный, живой звук. – Мама… – шепчу, – Нет… не оставляй меня…  Меня всю трясет. Не от страха – от боли, от осознания, что я чувствую. Я – Нацумэ Рин – чувствую все сразу: страх, вину, жалость, привязанность, гнев, тоску. Все, что так долго вытесняла, теперь захлестывает волной. Это человечность. Это настоящая человечность.  Я бросаюсь к Усаги снова, цепляясь за ее плечи, за запястья, за все, что еще теплое. – Усаги. Все будет хорошо. Ты слышишь меня? Не отключайся.  – Нацумэ? Это ты? – Усаги почти шепчет, голос дрожит, будто пробивается сквозь лед.  Он такой тонкий, едва слышный, но я ловлю каждое слово, словно от этого зависит все. Резко выдыхаю, тяжело, будто воздух вдруг стал свинцом, и говорю: – Да, это я. Держись. – оглядываюсь в поисках кого-то, – Чишия… где же ты?.. Усаги сглатывает, ее губы трясутся.  – Мне нужно… увидеть папу… Я застываю, мои пальцы все еще сжимают ее руку. Слезы уже не просто текут – они заливают мне все лицо, я не вытираю их, потому что это бессмысленно. Они не прекращаются. Они вытаскивают наружу все, что я прятала годами. Они делают мне больно. – Папу? – тихо спрашиваю, наклоняясь ближе, – Расскажи мне про него. Пожалуйста.  Усаги слабо улыбается, и в этой улыбке – вся ее любовь, весь остаток жизни, который она готова отдать просто за разговор. – Он… был альпинистом. Покорил Эверест.  Она смеется – и это настолько искренне и пронзительно, что меня снова пробивает изнутри. – Все решили, что он мошенник… Обвиняли… – она кашляет, на губах проступает кровь, – Весь дом был в надписях «ненавижу»… они рисовали граффити… и он… мой папа… он покончил с собой…  Она затихает на секунду, и затем спрашивает так, будто я действительно могу дать ей ответ: – Я увижу его, Нацумэ?  Я всхлипываю, даже не замечая этого. Слезы капают на ее майку, смешиваются с кровью, и это такое варварское зрелище, что мне хочется выть. Перед глазами – мама. Ее лицо. Ее голос. Ее добрые, уставшие глаза, которые смотрели на меня в последний раз перед тем, как все рухнуло. Смех, такой похожий на смех Усаги. И это все возвращается, как нож в ребро. Я с трудом вдыхаю, моя грудная клетка содрогается. – Нет, Усаги… – шепчу, изо всех сил стараясь не сорваться, – Не сейчас. Не так.  Я зажмуриваюсь. Крепко. Всем телом. Как будто если я сосредоточусь, то вытащу ее оттуда. Мысленно, отчаянно, на грани срыва, я вкладываю в мысль все, до последней капли: Чишия. Помоги. Мне.  Сразу после этого я просто оседаю рядом, бессильно, спиной к стене, позволяя себе хоть на секунду стать не кем-то там – не объектом, не оружием, не Нацумэ – а просто человеком, который не справляется. Я прикрываю лицо руками, всхлипываю. Это нестерпимо. Эта боль невообразима. Почему ты ушла, мама? Почему бросила? Почему я не была тебе важна? Почему ты не осталась? Каждое слово внутри – как раскаленный гвоздь. И все, что я могу – просто плакать. Слепо, глухо, по-настоящему. Как живая.  В дверь буквально врываются Арису и Чишия. Резкий звук шагов словно пробуждает меня от транса – я поднимаю голову, но не в силах полностью встать. Меня все еще трясет, тело будто не мое. Я только машу рукой в сторону, указывая на Усаги, на ее бледное лицо, наполовину прикрытые глаза, на кровь, которой становится слишком много. Арису, как и следовало ожидать, замирает на долю секунды, а потом бросается к ней, словно этим прыжком способен вернуть время назад. – Усаги… ты как? Держись, держись… прошу тебя…  Он шепчет, но голос дрожит, и в нем столько отчаяния, что даже мне становится невыносимо слушать. Чишия останавливается возле меня. Он смотрит внимательно, слишком внимательно – как тот, кто умеет видеть суть. Он замечает слезы. Черт бы их побрал. Его взгляд чуть меняется, и я сразу понимаю: он переживает. – Ты не ранена? – спрашивает он.  – Нет. – качаю головой, голос выходит хриплым, – Пожалуйста, помоги ей… Ты же врач.  Чишия кивает. Без лишних слов. Он опускается на колени, у ее тела, уже совершенно спокойно – в его руках точность, резкость и контроль. Все, чего мне сейчас не хватает. – Арису, принеси бинты и обезболивающее. – бросает, даже не поднимая головы, затем обращается ко мне, – Пуля прошла навылет?  – Я не знаю… – выходит тихо, глухо.  Он прижимает ладонью рану Усаги, и я вижу, как его рука тут же окрашивается в алое. – Арису, быстрее. – говорит он, – Время на исходе. Аптека за углом, поторопись.  Арису кивает, как заведенный, берет Усаги за руку, и говорит, почти рыдая: – Потерпи. Я сейчас вернусь.  – Если найдешь транексамовую кислоту, я даже не буду спрашивать, откуда ты ее достал. – бросает Чишия.  А затем Арису выбегает, даже не оглядываясь. Усаги снова бормочет что-то бессвязное, скорее на выдохе, чем на самом деле словами. Чишия быстро бросает на меня взгляд: – Сколько времени прошло с выстрела?  – Минут пять… может, больше. Я не уверена.  Он молчит, стиснув зубы. Снимает с себя белую кофту, движениями без тени паники. А потом, с практической жестокостью, рвет ткань рукава. Я наблюдаю за ним в полузаторможенном состоянии, но все же пытаюсь понять, что он делает. Чишия осматривает бок Усаги, откуда все еще сочится кровь, и прижимает ткань чуть выше и ниже места ранения, чтобы остановить кровотечение и минимизировать потерю крови – это бедро, ближе к поясу, судя по всему, пуля задела боковую артерию. Он стягивает ткань туго, превращая ее в импровизированную повязку и давящую ленту, и все это делает без лишних разговоров. Усаги все еще бормочет – несвязно, сбивчиво, но это, черт побери, лучше, чем тишина. Сознание есть, значит, не все потеряно. Значит, у нее есть шанс. Спустя несколько мучительно долгих минут в здание влетает Арису, весь сбившийся дыханием, с аптечной сумкой в руках. Он тут же кидается к Чишии, протягивая то, что сумел найти: бинты, шприц, ампулу с надписью «морфин», упаковку таблеток транексамовой кислоты и даже какую-то пластиковую ложку впридачу. Разумеется, воды ни капли. Чишия выгибает бровь, скользя взглядом по собранному, как по меню выживальщика на стероидах, и сухо произносит: – Морфин? Ты хочешь, чтобы она потом тебе серенады пела с абстиненцией? – Не то? – Арису явно теряет терпение, – Ты не уточнил, какое. Я взял первое, что видел. – Его не хранят на обычных полках. – бормочет Чишия, уже аккуратно вскрывая упаковку шприца, – Ты сломал замки витрин?  – Они и так были выбиты. – отвечает Арису, бросая взгляд на Усаги, – Просто помоги ей.  Я сижу в полушоковом оцепенении, наблюдая, как Чишия работает. У него руки не дрожат. Он словно хирург, спокойно действующий под бомбежкой. Сначала он очищает рану тем, что есть – водой не промоешь, но берет чистую ткань, смачивает антисептиком из аптечки. Арису, черт возьми, все же нашел маленький пузырек. Затем Чишия аккуратно протирает край раны, стараясь не трогать сам центр. Затем он быстро и четко вводит морфин – внутримышечно, в бедро. Усаги тихо стонет, и мышцы на ее лице слегка расслабляются. Боль, кажется, немного отпускает. – Это даст ей время. – комментирует он, – Но ненадолго.  Чишия тут же тянется за бинтами, перематывает ими рану на боку. Тугая повязка проходит по диагонали, поверх его кофты, чуть выше линии талии, и уходит за спину, создавая устойчивое давление. Кровь сочится, но уже не фонтанирует – значит, артерия не задетая, хотя и венозного кровотечения более чем достаточно, чтобы унести жизнь за пятнадцать минут. Затем он достает упаковку таблеток транексамовой кислоты. У нас нет воды, и Чишия хмурится, но не колеблется. Он ломает таблетку пополам и, взглянув на Арису, говорит: – Подержи ей голову. Она должна проглотить хотя бы половину. Арису приподнимает Усаги, я наблюдаю, как он бережно касается ее лица, как будто боится, что она рассыплется в пыль. Чишия кладет половинку таблетки ей на язык, и Арису помогает ей проглотить, аккуратно массируя шею. – Этого хватит, чтобы немного стабилизировать свертывание. – говорит Чишия, – Остальное зависит от нее.  Усаги дышит ровнее, словно что-то наконец возвращается к норме, хоть и временно. Веки у нее подрагивают, взгляд мутный, но уже не стеклянный, как прежде – и этого достаточно, чтобы я почувствовала облегчение, хотя бы на пару сантиметров под кожей. Я выпрямляюсь, насколько могу, плечи все еще гудят от напряжения, и, чтобы отвлечься, спрашиваю: – А где Куина и Анн? Или мы уже не команда? Чишия, не оборачиваясь, отвечает своим ровным голосом: – Спрятались в здании напротив. Живы, вроде как. Арису сидит, будто врос в пол, держит Усаги как фарфоровую куклу, с таким благоговением, что у меня невольно сводит челюсть. Он убирает с ее лица мокрые пряди и шепчет что-то в полголоса. Я отвожу взгляд, чувствую, как под ребрами снова начинает саднить. – Нужно найти Короля пик. – произношу я глухо, глядя в сторону окон, где за мутным стеклом полыхает этот чертов ад, – Это он стрелял. Чишия молча кивает, поднимаясь. Я понимаю, что он уже там – в режиме решения, не эмоций. И на секунду завидую. – Я останусь. – говорит Арису, не отрываясь от Усаги. Я задерживаю на нем взгляд. Он не просит. Он просто говорит как факт, как приказ себе. – Останься. – тихо отвечаю, – Она… держится. Мы с Чишией выходим. В нос тут же бьет запах пороха, грязи и чего-то совсем противоестественного, как будто смерть забыла надеть дезодорант. Все то же безумие – люди бегут туда, откуда летят выстрелы, а может, просто отовсюду. Солдаты Короля палят без разбора. Все горит, все стонет. Я направляюсь туда, откуда слышны выстрелы, но вдруг чувствую, как кто-то хватает меня за запястье. Осторожно. Не как враг. Почти как… якорь. Оборачиваюсь. – Почему ты плакала? – спрашивает Чишия прямо.  Без драмы. Просто хочет знать. Я равномерно выдыхаю.  – Состояние Усаги тебе ничего не говорит?  Он щурится, словно проверяет меня на трещины. – Насколько я помню, раньше ты не была к ней столь привязана.  И тут мне становится особенно мерзко – потому что он прав. Потому что раньше я действительно смотрела на нее, как на ту, что стоит в конце списка. Потому что в ней не было «ценности» – не той, что я привыкла искать. Я опускаю взгляд, сжав губы в тонкую линию. – Просто мы поговорили. – говорю тихо, – Я дала слабину. Больше не повторится.  И тогда он делает то, чего я не жду. Он поднимает руку и медленно, почти неловко стирает остатки слезы с моей щеки. Затем заправляет выбившийся локон за ухо, и говорит: – Это не слабина, Рин. Это ты. Позволь себе быть собой.  Я резко поднимаю на него взгляд. Его лицо – это покой. Оно уже не вызывает во мне защитной реакции. Оно… родное. Чертовски родное. Я невольно смотрю на его губы. Это ошибка. В груди снова начинают шевелиться эти бабочки, те самые, и я отворачиваюсь быстро, словно это может отменить все, что сейчас между нами. Но он не дает мне уйти. Его рука все еще на моем запястье. Чишия тянет меня обратно – не резко, но уверенно. И целует – легко, осторожно, недолго. Но ровно настолько, чтобы изнутри снова что-то содрогнулось и ожило. Я понимаю, что не могу оторваться от его губ. В голове звучит мысль, что надо бы, что сейчас не время, не место, не ситуация, но тело не слушает. Готова была прошептать, что мы ведем себя, как дети, что это все из-за слияния и адреналина, но губы почему-то продолжают двигаться навстречу, а пальцы сами хватаются за его футболку, цепляются, сжимают. Я притягиваю его ближе, почти вгрызаюсь в поцелуй, и чувствую, как дыхание Чишии меняется – становится глубже, чаще, и черт бы его побрал, но мне это нравится. Что, если это вовсе не слияние? Не побочный эффект, не гормональный отклик. Что, если это я? Настоящая. Слишком настоящая, чтобы признать это вслух. Я отстраняюсь первая – медленно, почти нехотя. А губы все еще горят. – Мы снова занимаемся не пойми чем. – шепчу я, и голос звучит раздраженно, как всегда, когда мне слишком страшно признать, что мне нравится. – Это первое, что пришло тебе в голову? – усмехается Чишия, едва-едва.  – Да. – цокаю, смахивая с лица выбившуюся прядь, – Потому что это все абсурд. Наша эта связь… слияние. Бред какой-то. – Это не бред. – говорит он спокойно, без нажима, но с таким убеждением, что на секунду мне хочется ему поверить. Хотя бы на одну. Но в этот момент пуля проносится у меня сбоку – настолько близко, что я чувствую, как ткань майки рвется, цепляется за воздух, а по коже тут же пробегает ледяная дрожь. Я резко оборачиваюсь. Король пик. Почему-то все еще живой. И почему-то идущий к нам с выражением лица, которое хочется стереть чем-то острым. – Тебе понравился мой подарок? – говорит он, усмехаясь, – Твоя подружка заценила.  Я понимаю, что он говорит об Усаги, и внутри меня все взрывается. Не просто злость. Даже не ярость. Это что-то холоднее, плотнее, старше. Это гнев, от которого хочется выть. Я опускаю взгляд – и вижу автомат. Он просто лежит на дороге, как будто его специально оставили для меня. Поднимаю его – уверенно, плавно, почти спокойно, словно все это не я, а кто-то другой. Король щурится. – Тебя я не могу убить. Увы. – произносит он, с долей какого-то садизма в голосе, – Но вот твоего дружка - запросто.  И я усмехаюсь, чувствуя, как губы тянет в нечто среднее между ухмылкой и угрозой. Конечно. Думает, он здесь самый хитрый и смышленый. Мысленно кидаю Чишии короткое: Падай.  Он, как всегда, понимает без слов – пригибается в ту же секунду, потому что читает мои мысли напрямую, не теряя времени даже на сомнение. Краем глаза замечаю движение сбоку – что-то быстрое, в тени, едва заметное. Но не поворачиваю голову, даже не моргаю. Если дернусь – Король может увидеть ее. Мелькнувшую фигуру, которую он не должен заметить. Куина. Быстрая, точная, как всегда в нужный момент. Я улыбаюсь шире, взгляд не отрывая от Короля, и в голосе появляется почти веселое, язвительное: – Ошибаешься. Его ты тоже не убьешь. И в следующий миг, не раздумывая, не теряя ни доли секунды, я бросаю автомат в сторону. Он описывает дугу в воздухе, летит к тени… и Куина ловит его на лету. Почти как в кино, только здесь все по-настоящему: пот, кровь, пули. Выстрел. Пули врезаются в бронежилет, приглушенные глухим ударом, но одна, очень четкая, попадает ему в ногу – и Король валится с ног, как мешок с отбросами. Я чуть разворачиваюсь к Куине, фыркнув сквозь полуулыбку: – Умница.  Потом подхожу к Королю. Он ползет. Тянется руками вперед, как червяк, жалкий и внезапно не такой уж и опасный. Я смотрю на него сверху вниз, как на неудавшийся эксперимент. С ноги переворачиваю его на спину. Он кряхтит, что-то лепечет: – Ты не должна… ты же… ты… Я ставлю подошву прямо ему на шею, медленно, методично. Не сразу давлю – сначала просто наблюдаю. Как глаза у него бегают, как кожа покрывается потом. Все, что он вытворял в этой игре – и сейчас не в силах даже вдохнуть без моего позволения. Я выгибаю бровь и холодно, тихо, почти шепотом, как приговор, говорю: – Я твоя смерть.  Куина подходит ближе, медленно, с автоматом в руках, без эмоций. Она тоже смотрит в его глаза. И в этот момент между нами нет ни слов, ни колебаний. Только ясность. Один выстрел. Прямо в лоб. Король больше не двигается. И тут же гулко раздается голос системы, с той самой синтетической ноткой, которая теперь звучит почти как ирония: – Поздравляем! Вы прошли игру!