Минор (Чишия х ОЖП | Алиса в пограничье)

Ночное небо украшено тихими, но яркими звездами, их холодный свет тонко дрожит где-то в вышине, словно мир притворяется, что все еще жив. Ветер задевает волосы, едва уловимо, не теплый, но и не леденящий, скорее равнодушный. Я смотрю вверх, в это спокойное небо, и вдруг понимаю: каждый раз, когда кто-то не возвращается с игры, гаснет одна из этих звезд, или мне просто так кажется. Я часто думаю о вещах, которые не могу доказать.  Тревога внутри скребется под ребрами, сжимается в горле и не отпускает даже во сне. Я медленно подношу сигарету к губам, делаю короткую затяжку – это не помогает, но хотя бы похоже на то, что помогает. Пепел падает вниз, на потрескавшийся асфальт, и только тогда я замечаю, что здесь кровь, свежая, но уже впитавшаяся в бетон. Кто-то стоял здесь до меня и не дошел.  Пограничье всегда похоже на сон, потому что слишком странное, острое и ненастоящее, но стоит увидеть смерть хоть раз – иллюзия исчезает. Это не сон, к сожалению.  Я дохожу до здания – оно серое, свет тусклый, фасад потрепанный, словно это место принимает в себе уже не первую игру. Затягиваюсь в последний раз, горечь обжигает язык, затем погружаю сигарету в бетонный край ступеньки, глядя, как дым гаснет в темноте, выбрасываю окурок в урну и переступаю порог.  Лазер сканирует мое тело, пропуская внутрь, шума почти нет, только тяжелая тишина, как и все в этом мире. Похоже, пришло время побороться за жизнь. Очередной раз, но может быть, не напоследок.  Внутри пахнет пылью и чем-то выдохшимся, под потолком гудят неоновые лампы, коридор узкий, окрашен в серо-зеленый оттенок, и от этого становится холодно не только телу, но и где-то внутри, справа расположен лифт, не очень большой. Посередине стоит металлический столик, на котором аккуратно выложены телефоны, они все выглядят так, будто ими уже пользовались, а затем просто кто-то решил их украсть у обычных людей. Я замечаю несколько участников, их около восьми – две девушки, остальные парни. Кто-то стоит, опустив глаза в пол, кто-то смотрит вокруг, оценивая, у одной девушки дрожат пальцы, другой парень, наоборот, кажется нарочито спокойным.  Подхожу ближе, беру один из телефонов – он холодный, и экран загорается мягким светом: «Регистрация игрока: Хина Минори». Мое сердце стучит чуть чаще, чем обычно, из-за напряжения, и именно в этот момент сзади раздается звук уверенных, немного ленивых шагов. Я оборачиваюсь и вижу в проеме молодого парня, лет двадцати четырех, может, чуть больше. На нем черная рубашка с белыми узорами, пуговицы немного расстегнуты, на брови и носу пирсинг, волосы темные, часть собрана небрежно, а остальное падает на скулы. Он выглядит так, будто пришел на вечеринку, а не в игру на выживание.  – Черт, вас реально дохрена. – говорит с усмешкой, почти тянуто.  Парень не спеша двигается прямо ко мне, с ленцой, подходит почти вплотную, слишком близко, и я отступаю на шаг, потому что так удобнее дышать. Он берет телефон, поворачивает экран к себе, надпись снова высвечивается: «Регистрация игрока: Нираги Сугуру».  – Нираги Сугуру… – читаю вслух, сама того не замечая.  Он сразу поворачивается ко мне, с самодовольной и хищной улыбкой на лице. – Не подглядывай. – говорит и подмигивает.  Я только слегка улыбаюсь, не в ответ на флирт, скорее, как вежливый жест в незнакомом месте – тонкая, скромная улыбка. И все же теперь в этой комнате я запомнила только одно имя.  Сжимаю в руках телефон, как будто этот прямоугольный холодный экран определяет мою роль в жизни, скольжу взглядом к монитору на стене – буквы появляются одна за другой, как приговор, оформленный машинным голосом. 

Игра: Этаж. 

Сложность: Четверка пик.

Цель: Выполнить индивидуальное задание на указанном этаже. 

Правила: Первая группа игроков получает пропуски, вторая – оружие. Пропуски необходимы, чтобы перемещаться лифтом и подняться на нужный этаж. Игра проходит в две фазы. Первая фаза: пропускники прячутся, вооруженные ищут пропускников, чтобы отобрать пропуска. Во время первой фазы – первые пятнадцать минут – запрещено пользоваться лифтом. Если пропускник погибает, его пропуск становится доступен для других. Вторая фаза: каждый игрок должен выполнить задание на своем этаже. После выполнения задания игрок может оставаться на своем этаже и прятаться до конца игры. Вооруженные могут пробираться на верхние этажи через опасные обходные пути – наружную фасадную лестницу, вентиляцию – но без пропуска не могут воспользоваться лифтом. Убийства допускаются только между вооруженными и пропускниками. Убийства между вооруженными запрещены. 

Отведенное время: Тридцать минут.

Я читаю все до конца, не перебивая себя ни мыслями, ни чувствами – позволяю правилам прожечь сознание. Когда взгляд снова опускается на экран телефона, все внутри сжимается, потому что на нем выводится: «Роль: вооруженный».  Пару раз моргаю, ощущая, как в груди нарастает глухая пустота, я и правда надеялась, что мне не придется держать оружие, потому что не мне решать, жить ли кому-то дальше, но надпись не меняется.  – Пропускник? – рядом шипит раздраженный голос, – Какого хрена?!  Нираги смотрит на экран своего телефона, щурится, потом резко отводит взгляд, словно уже устал от происходящего, хотя все только начинается.  Я машинально осматриваю других игроков: темноволосый парень, с приподнятыми плечами, подходит к панели, из которой с гулом открывается дверца. Внутри лежат автоматы, тяжелые и блестящие, будто только что изготовленные, их ровно пять – для каждого из вооруженных.  Рядом девушка в спортивной куртке достает из соседней панели тонкий и пластиковый пропуск. Она совсем не дрожит, возможно, уже привыкла к таким играм. Система объявляет, отрезая все, что было до:  – Игра начнется через десять минут. Пропускники могут начать прятаться.  В помещении становится чуть тише, сначала никто не двигается, словно каждый ловит последнюю передышку. Я продолжаю стоять с телефоном в руках, и чувствую: чтобы вдохнуть, нужно приложить усилие.  Затем игроки один за другим подходят к панелям, забирая пропуска и автоматы, кто-то молча уходит, кто-то оглядывается, будто пытается запомнить тех, с кем, возможно, придется столкнуться лицом к лицу. Нираги – один из последних, он не спешит, словно уверен, что игра начнется только тогда, когда он сам захочет. Уходит, не оборачиваясь, плечи расслабленны, походка ленивая, но я чувствую: этот человек опасен, в нем нет страха и, кажется, жалости тоже.  Я остаюсь с теми, кому достались автоматы, подхожу к стойке, забираю последний – он тяжелый, но не слишком, гладкий, холодный. Перевешиваю его через плечо, ремень врезается в кожу.  Я умею стрелять. В школе ходила в тир – не часто, просто иногда, когда нужно было выдохнуть. Отец тоже меня учил: держать равновесие, чувствовать дыхание, нажимать на спусковой крючок только тогда, когда точно уверена, но тогда мишенями были жестяные банки, а сейчас – живые люди.  Вижу одного из парней – молодой, почти мальчишка, он неуверенно держит оружие, пальцы дрожат, как будто автомат может выстрелить сам по себе. Я подхожу ближе, не спрашивая разрешения.  – Обхвати ствольную накладку. – спокойно говорю, – Вот здесь. Удерживай крепче. Не прижимай слишком высоко, тебе будет неудобно целиться.  Парень молча кивает, пальцы все еще дрожат, но он старается, смотрит на меня с неловкой и искренней благодарностью.  – Спасибо… – выдыхает, – Я просто… не хочу никого убивать.  Я ничего не отвечаю, только смотрю, мысленно соглашаясь с ним. Он, кажется, слишком добрый для этого места. Сбоку раздается грубый голос, с насмешкой:  – Не возись с ним. С таким видом он и первые пять минут не протянет. Кто-то выхватит автомат и пустит пулю.  Я не поворачиваюсь, потому что не хочу видеть его лицо и запоминать, только наклоняюсь чуть ближе к парню и тихо говорю:  – Не слушай его. Просто держи оружие покрепче.  Он кивает уже увереннее, и почему-то мне становится немного легче. Система оглашает начало, голос звучит ровно, без эмоций, словно это просто объявление в метро, а не счет до чьей-то гибели:  – Первая фаза началась. Вооруженные могут начать искать пропускников. Отведенное время: пятнадцать минут.  Опускаю взгляд на экран телефона, белые буквы загораются на черном фоне: «Кнопка. Этаж 4». Что за кнопка – не объясняется, может быть, она приведет к выходу, а может, к чьей-то смерти.  Я глубоко вдыхаю, потому что без этого вдоха невозможно идти дальше, прячу телефон в карман кофты, сжимаю автомат, как будто в этом жесте есть сила, хотя на самом деле мне просто страшно остаться без него, и медленно двигаюсь вперед по коридору.  Он ведет меня в зал – просторный, светлее, чем я ожидала, белые лампы на потолке почти не мигают, стены здесь не такие мрачные, но все равно этот свет кажется холодным и неживым. В центре зала стоят кожаные темные диваны, пыль легла на спинки, а подушки промяты, словно здесь кто-то сидел, или спрятался.  По бокам расположены двери, их много, больше десятка, и все с одинаковой металлической ручкой, каждая может скрывать за собой чей-то последний шанс. Я не спешу открывать первую попавшуюся, просто смотрю на ручки – на одних пыль лежит ровным слоем, на других почти стерта. Значит, кто-то заходил или пытался.  Рядом уже хлопают двери. Другие вооруженные, не тратя время, распахивают комнаты, кто-то громко смеется, кто-то, наоборот, резко отступает, будто увидел внутри что-то, что не должен был видеть.  Я тянусь к одной из дверей – она чуть приоткрыта, ручка теплая, но внутри – обычная комната, шкаф, кровать, стол с настольной лампой, чисто, тихо и слишком пусто. Прислушиваюсь – никакого звука, ни дыхания, ни скрипа, ни шороха.  Снова выхожу в зал и направляюсь к большой двери в конце, она чуть массивнее остальных, как вход в другой блок, а за ней расположен новый коридор. Прятаться в первых комнатах было бы глупо – слишком близко и очевидно. Если бы я была пропускником, я бы ушла дальше, глубже, и потому я не трачу больше времени, просто иду.  В коридоре – два поворота, я шагаю медленно, стараясь не шуметь, чувствую, как пальцы сжимаются на ремне автомата все крепче, хотя он и без того уже впился мне в плечо. Заглядываю сначала налево – пусто, ничего необычного, короткий проход, утыкающийся в глухую стену. Потом направо, и замечаю, как ковер там чуть смещен, его край неловко загнут вверх, будто кто-то бежал в спешке и не заметил, как зацепил его ногой.  Кажется, это след. Мне туда.  Направляюсь вглубь, почти не дыша – стены здесь словно давят, потолок ниже, и лампы тусклее. Слева находится дверь, деревянная, с облупившейся краской, и какой-то едва уловимый запах сладкого – толкаю ее, она поддается легко.  Комната похожа не детскую зону отдыха, хотя, скорее всего, это просто кто-то пытался создать здесь уголок уюта, чтобы выжить. Повсюду подушки, разбросанные книги, какие-то мягкие игрушки, которые будто смотрят пустыми глазами, не понимая, что происходит.  Я осторожно делаю шаг внутрь, и тут раздается звук, похожий на скрип, резко оборачиваюсь, и в следующую секунду чувствую удар ботинком в живот, из груди вырывается воздух, я отлетаю назад, вскрикивая:  – Черт! Падаю на пол, автомат скользит по плитке, почти вырывается из рук, но я успеваю сжать его снова, поднять, и делаю выстрел вниз. Пуля впечатывается в стену, с глухим звуком, но парня уже нет – он выскальзывает из комнаты, в темноту коридора.  Подрываюсь с места, почти сразу же – сердце выскакивает из груди, в ушах звенит, автомат дрожит в руках. Выбегаю в коридор и вижу движение слева, он уже там, несется, почти прыгает, исчезая за поворотом. Я бегу за ним, не из желания убить, а просто хочу остановить, узнать, где его этаж. Может, потому что это лучше, чем чувствовать себя мишенью. Забегаю за угол, но там пусто, парня нет.  – Ну и куда ты делся?.. – шепчу, скорее себе, чем кому-то.  Медленно подхожу к окну напротив, отодвигаю штору и понимаю: оно открыто, а снаружи металлическая лестница, та самая, о которой говорили в правилах. Перекладины скрипят, и в этом скрежете будто вплетено само отчаяние – так звучит страх, когда он надевает форму надежды.  Парень уже почти на втором этаже, руки скользят по перекладинам, и все его тело дрожит, словно он и сам не верит, что эта лестница сейчас не рухнет под ним. Я чуть склоняюсь к подоконнику, заношу автомат, просто чтобы он видел, чтобы понял: я могу выстрелить, если захочу. Но я не хочу – я не стреляю в спину тем, кто уже бежит.  Одна из перекладин под его ногами вдруг резко отрывается с хрустом, и я затаиваю дыхание, машинально делая шаг вперед, ладонь вжимается в раму окна.  – Лезь обратно, ты же сейчас сорвешься! – кричу громче, чем хотела, в голосе слишком много паники, как будто это не он там висит, а я.  Но парень не слышит, или не хочет – подтягивается, наощупь хватается за следующее крепление, цепляется ногами, и все-таки ползет дальше. Я медленно отступаю от окна, отпуская автомат, даю ему чуть свиснуть на ремне, и поворачиваюсь обратно в коридор. Достаю телефон, на экране: «Осталось: 09:02».  Глубоко вдыхаю, словно воздух в здании может наполнить меня хотя бы каплей спокойствия, и иду вперед, не сбиваясь с шага. Слева и справа находятся двери, я заглядываю в них по одной: кровати ровные, подушки не смяты, все будто вымерло еще до того, как сюда зашли люди, слишком пусто и тихо. И вдруг раздается резкий звук, выстрел. Секунда тишины, а за ней еще один, и еще – уже очередь. Громко, и каждый звук отдается в груди, словно автомат стреляет прямо в мое сердце.  – Нет! Я… – голос игрока, отчаянный и надорванный.  И мертвая тишина – он умер, первый, но точно не последний. Я сглатываю, опуская взгляд, с желанием избежать чужой судьбы, просто не смотреть в ее сторону. Впереди – тупик, поэтому поворачиваюсь обратно и иду туда, где ковер был смещен.  На повороте я вдруг замечаю вентиляционную решетку внизу стены – в глаза бросается не сразу, но когда присматриваешься, становится видно: она сдвинута, не так, как должна быть, будто кто-то торопился или пытался пролезть слишком быстро.  Я останавливаюсь, сдвигаю автомат, прицеливаюсь и делаю короткий выстрел – пуля с глухим звуком вонзается в металл, удар получается скорее демонстративный, чтобы спугнуть, а не причинить вред.  Никто не шевелится, не издает ни звука, и тогда я медленно опускаюсь на одно колено, осторожно подбираюсь ближе, поднимая край решетки, заглядываю внутрь, и в следующую секунду замираю. Глаза округляются сами собой, я тут же резко выпрямляюсь, словно сама могу выпасть из реальности, как она выпала из жизни.  Там, внутри, лежит девушка, совсем юная. Лицо бледное, губы приоткрыты, глаза не закрыты. Она не просто погибла – она умерла в ловушке, без возможности закричать, без того, чтобы кто-то услышал. Все тело в крови, вглубь одежды вжаты какие-то острые прутья – механические, тонкие, как лезвия. И мыши, мелкие, серые – они бегают по ней, как будто она просто часть конструкции.  Мне становится слишком плохо, делаю вдох, потом еще, заставляю себя не смотреть, потом зажмуриваюсь. Рука медленно тянется сама, пальцы вслепую нащупывают карман. Внутри лежит кусок пластика, пропуск, а на нем: «Мозаика. Этаж 2».  Не мой, я поджимаю губы, все слишком не по-настоящему, как будто я гуляю во сне, только вот кровь слишком густая, и запах слишком реальный. Медленно встаю, выпрямляюсь и направляюсь обратно в зал, туда, где все еще остались другие. Четверо человек, все с оружием, все на взводе, каждый ищет пропускников, проверяет комнаты. Я подхожу ближе, негромко, но отчетливо подаю голос: – Эй! Тут пропуск на второй этаж. Кому-то нужен?  Тот парень, которого я учила держать автомат, сразу оживляется, подлетает почти на бегу, глаза широкие, руки дрожат, но он облегченно улыбается, словно это билет не в следующий этап, а обратно домой.  – Да… да, мне нужен. Ты… – запинается, – Ты убила кого-то?  – Она сама попалась. Ловушка. – качаю головой, – Бери.  Он молча берет пропуск, коротко кивает и опускается на диван, прижимая пластик к груди, словно бы то, что только что было частью чьей-то гибели, теперь может его спасти.  Получается, один уже наверху, тот, что вылез в окно и полез по наружной лестнице, другой… мертв, кричал, хотел выжить и замолчал. Третья, девушка, теперь навсегда останется там, в вентиляции. Остаются всего двое, а время утекает слишком быстро. Я осматриваюсь: двери распахнуты, все комнаты перебраны, шкафы, под кроватями, даже полки с книгами кто-то скинул на пол – видно, что остальным уже тоже кажется, что все просмотрено. Один из игроков, высокий, с бритой головой и тяжелым автоматом, подает раздраженный голос:  – Где нам искать? Все уже проверили!  Я задерживаю дыхание, он прав, уже все, но ощущение, будто что-то ускользает – не договорено, не досказано. Что-то мы упустили, мы не все видим.  Возвращаюсь в коридор, мимо тех же дверей, мимо того же загнутого ковра, но на этот раз останавливаюсь. Обращаю внимание на этот странный тупик слева – он не ведет к окну, не соединен с чем-то полезным, просто глухая стена, и тогда понимаю: он не просто так. Подхожу ближе, всматриваюсь в стены, линию пола, и вдруг нога ощущает выступ, почти незаметный, крошечный перепад. Я прищуриваюсь, сдвигаюсь чуть левее, опускаю взгляд.  Под ковром что-то есть, аккуратно задираю его угол и замираю. Железный люк в полу, с выемкой под пальцы. Все как в кино, только тяжелее на самом деле. Наверное, один или двое спустились туда, а девушка поправила ковер и пробралась в вентиляцию. Я цепляюсь за край, тяну, и крышка приоткрывается, открывая узкий проход вниз, куда ведет короткая лестница.  Сжимаю автомат покрепче, одной рукой удерживаю равновесие, и начинаю спускаться, стараясь не издавать лишнего шума, слушаю собственное дыхание, гул в ушах, от которого никак не избавиться.  Помещение внизу полутемное, едва уловимый свет исходит от диодов на стенах, мигающих лампочек и панелей. Все выглядит как технический отсек: провода, счетчики, старые системные блоки, шкафчики, некоторые со стеклянными дверцами, другие плотно закрытые. Здесь пахнет краской и застоявшимся воздухом.  Я двигаюсь вперед, на цыпочках, чтобы пол подо мной не издал предательский звук, вглядываюсь в тени, ожидая чего-угодно, и все внутри меня замирает, потому что я понимаю: он или она будет цепляться за каждый сантиметр, иначе других шансов может и не быть.  Делаю еще один осторожный шаг вперед, в полутьме все кажется зыбким, и вдруг палец скользит, нога цепляется за что-то – толстый, туго натянутый провод – и я не успеваю ухватиться за стену, теряю равновесие и падаю, больно ударяясь боком о бетон. И в тот же миг палец соскальзывает на спусковой крючок – автомат в руках вздрагивает, и звук выстрела отскакивает эхом от железа, рикошетя по помещению. Пуля вонзается в металл шкафчика в дальнем углу, а уже через секунду на меня наваливается что-то тяжелое, грубое и живое – чьи-то руки. Не видя лица, я все равно понимаю: это не девушка, потому что слишком резкое движение, большое тело, и эти пальцы – они хватают за автомат и тянут, стараясь сорвать с плеча. Я сжимаю зубы, перекатываюсь на спину и в этот момент, не думая, направляю автомат прямо ему в грудь – близко, на расстоянии дыхания – и говорю тихо, ровно:  – Двинешься, и я выстрелю.  Медленно смотрю ему в лицо, глаза привыкают к темноте, и в тусклом отблеске диодов проступает знакомый профиль: острые скулы, тень на щеке, усмешка, будто он не просто рад меня видеть, а смеется над тем, как все сложилось. Нираги поднимает руки, играясь, словно сдается в шутку, и ему даже нравится эта ситуация.  – Воу… Опасно. – выдыхает.  – Называй свой этаж. – говорю, все еще держа дуло нацеленным, ни на миллиметр не отводя. – Четвертый.  – Супер. – почти улыбаюсь, – Пойдешь со мной.  Он молчит, руки все еще за головой, глаза светятся в полумраке, будто что-то прикидывает, ждет, когда я моргну, отвлекусь, хотя бы на секунду. И как по команде – нечеловеческий голос системы рассекает воздух:  – Первая фаза игры завершена. Началась вторая фаза. Игроки могут пользоваться лифтом. Отведенное время: пятнадцать минут.  Я чуть поворачиваю голову в сторону звука – этого оказывается достаточно. Он резко толкает автомат мне в грудь, боль пронзает насквозь, словно воздух вышибает, и пока я кашляю, хватаясь за себя, он уже мчится к лестнице.  Я сгибаюсь, задыхаясь, автомат все еще в руках, пальцы не разжаты, и это спасает. Поднимаюсь, злюсь на себя за замешательство, и стреляю вниз, по лестнице, чтобы испугать, заставить замедлиться, а потом бегу за ним. Автомат гремит в руках, ступени под ногами вибрируют, и в ушах слишком громко стучит пульс. Вылетаю наверх, бегу сквозь зал – игроков уже нет, зато снова знакомые диваны, двери и тяжелый воздух.  Я уже не думаю, как выгляжу со стороны, просто бегу туда, где лифт, и он все еще там, стоит у панели, как ни в чем не бывало, лихорадочно долбит пальцем по кнопке, сквозь зубы что-то шипит, кажется, мат, и когда я останавливаюсь, переводя дух, он оборачивается и смотрит прямо на меня.  Я вижу, как его брови дергаются вверх, как в уголках рта мелькает что-то похожее на неуверенную усмешку, как будто надеется, что сможет обернуть это в шутку, в неловкий момент, который пройдет.  – Я могу прострелить тебе колено и оставить истекать кровью. – говорю, глядя прямо ему в лицо, – Но я этого не делаю. Так что будь благодарным.  Нираги замирает, медленно кивает, словно сдается, руки поднимаются вверх, те же, что минуту назад пытались вырвать у меня автомат, ладони раскрыты, и он снова улыбается, но на этот раз слабее.  – Повернись спиной. – ровно произношу, – И, не дай бог, я увижу хоть одно лишнее движение.  Он поворачивается, повинуясь, но я вижу, как он опускает голову, пряча усмешку себе в грудь, это раздражает, выворачивает изнутри, и я почти машинально толкаю его автоматом в бок, сильно, чтобы почувствовал.  Звук приближающегося лифта разрывает тишину, двери разъезжаются, и мы заходим внутрь. Я сразу встаю за ним, ближе, чем хотелось бы, прижимаю автомат ему в бок, на этот раз жестче, чтобы не забыл, кто кого ведет.  Нираги медленно и театрально сканирует пропуск, панель гудит, подтверждая этаж, двери лифта смыкаются, и в эту секунду он резко разворачивается. Все происходит так быстро, словно секунды сливаются в одну линию – я даже не успеваю вздохнуть. Он наваливается, толкает меня вперед, и я почти врезаюсь лбом в стену лифта, но успеваю оттолкнуться руками, сердце уходит в пятки, и я тут же инстинктивно бью его локтем в бок, он отшатывается, но не до конца.  Я разворачиваюсь, успеваю перехватить автомат, но он уже цепко держит его с другой стороны и тянет на себя, будто в какой-то дикой борьбе за последнюю каплю власти. Снова давит, сильнее, чем я ожидала, вжимает меня спиной в стену, оружие зажато прямо между нами, и металл ноет от напряжения, словно вот-вот треснет.  Я чувствую, как скользит ладонь, но все равно держусь, сжимаю приклад и перенаправляю дуло вверх, прямо к его лицу, настолько близко, что отражаюсь в его зрачках, мутных, будто он уже не человек, а просто жаркая, дерганая фигура в этом замкнутом лифтовом аду.  Он отступает, и я тут же стреляю, не целясь, просто глупый и бесполезный выстрел – пули зарываются в потолок, и лифт дрожит от грохота, в стенках словно отдаются удары моего собственного сердца, а в ушах звенит так, что я почти теряю ориентацию в пространстве.  Двери открываются, в тот же миг Нираги врывается обратно, как будто за эти доли секунды стал еще сильнее, и давит так резко, что я не успеваю зацепиться – автомат срывается, выскальзывает, словно предает меня, и в следующее мгновение он уже в его руках, повернут, нацелен мне в лицо.  Я вижу, как дергается его палец.  Но я быстрее.  Пригибаюсь, ныряю под его локоть, пули мелькают где-то сверху, нет ни времени, ни пространства, и чувствую, как металл снова касается ладони. Я цепляю его, бью вверх, и Нираги теряет хватку. Автомат вылетает, с глухим стуком отскакивает в сторону, и все, что остается между нами – гнев, инерция и голые руки.  Я отталкиваю его изо всех сил, выталкиваю на этаж, но он не отступает – сразу же возвращает удар, толкает так сильно, что у меня перехватывает дыхание.  Я отлетаю вглубь узкого коридора, падая на пол, грудь сжимается, воздух вылетает рывком, и на миг все вокруг размывается – потолок, лампы, и его силуэт – все качается и дрожит. Двери лифта смыкаются с глухим лязгом, унося с собой автомат, как последнюю границу между мной и этим человеком, и в груди на миг поселяется неприятная пустота – не страх даже, а осознание, что теперь я одна, с пустыми руками, с болью в теле и с ним, медленно приближающимся, как кто-то, кто точно знает, что теперь у него преимущество.  Я прищуриваюсь, сжимаю челюсть так сильно, что скулы сводит от напряжения, и заставляю себя подняться, несмотря на жжение в спине и тянущее чувство под ребрами. Нираги заносит ногу, хочет ударить в живот, но я отскакиваю в последний момент, ловлю его лодыжку обеими руками и резко тяну на себя, надеясь повалить, сбить с равновесия, но он хватается за стену, словно и сам не знал, что я так сделаю, и тут же выдергивает ногу, не давая мне ни секунды на передышку.  Кулак летит мне в живот, ударяет очень сильно, и я складываюсь пополам, кашляя и чувствуя, как боль расползается горячей, тупой волной, заставляя на секунду потерять контроль над собственным телом. Он заносит вторую руку – я вижу, как пальцы напряжены, как плечо движется вперед, и просто машинально перехватываю эту руку, нащупываю запястье и отталкиваю с тем отчаянным усилием, которое рождается где-то между страхом и гневом, и на миг выигрываю расстояние.  Нираги смеется, глаза почти закрыты, будто он получает от этого удовольствие, и я бью кулаком прямо в его челюсть, чувствуя, как кожа на костяшках сминается, как отдает в плечо. Он отшатывается, тянет руку к лицу, хрустит челюстью, чуть поворачивает, вправляя ее или просто демонстрируя, что все еще может. Смотрит на меня, его глаза блестят, и с такой странной, восхищенной улыбкой произносит:  – Черт, ты такая хрупкая, а так дерешься.  Я усмехаюсь, стою, слегка согнувшись, держась за живот, и голос звучит тише, чем обычно, но чище, яснее:  – Надо было пристрелить тебя. – выдыхаю, – Ублюдок.  Нираги ухмыляется шире, и прежде чем я успеваю отступить, хватает меня за плечо, резко тянет и откидывает в сторону, будто я вовсе не человек, а кукла, которую можно швырнуть о стену.  Я ударюсь спиной и головой, оседаю на пол, кашляя, всхлипывая от боли, и какое-то мгновение просто лежу, глядя в потолок, в котором только тусклый белый свет и почти тишина. Мне кажется, что Нираги точно решил меня убить, и я не могу понять, за что – я ведь и стрелять в него не хотела.  Медленно переворачиваюсь на пол и кое-как поднимаюсь на четвереньки, выдыхая так тяжело, будто воздух сам сдавливает грудь. Он приближается, и я хватаюсь за пояс его брюк, пытаясь встать на ноги. – Хватит… – шепчу, едва слышно.  Нираги усмехается, глядя сверху вниз и наслаждаясь каждым мгновением, в котором может причинить мне боль. Я чувствую, как его рука медленно скользит по моим волосам, словно издевается, делает это не ради ласки, а ради власти, ради того, чтобы напомнить: я под контролем и должна помнить, где мое место.  Я поднимаюсь, ноги дрожат, едва удерживаю равновесие, и вижу, как Нираги медленно отходит к лифту, кажется, что время растягивается, а я пытаюсь сфокусировать на нем взгляд. Все расплывается от усталости и боли, но я понимаю: он идет за автоматом, и это ощущение тяжелое, как свинец в груди. Нажимает на кнопку, двери лифта медленно открываются, а затем он наклоняется и поднимает автомат с пола, задерживая на нем взгляд, словно взвешивает что-то.  Затем подходит ко мне, направляя дуло прямо в живот, я смотрю ему в глаза – страх давно ушел, осталась только пустота и какая-то горькая усталость. Нираги медленно оценивает меня с ног до головы, решая, стоит ли убивать меня или нет, а потом достает из кармана телефон, и на экране мерцают цифры: «Осталось: 05:47». Я вдруг понимаю, что время неумолимо уходит, и оно почти кончилось. Парень спокойно обходит меня, его голос холодный, но странно мягкий:  – Слишком милая, чтобы умирать.  Я сжимаю челюсть, сквозь боль начинаю медленно идти по коридору, ища ту самую кнопку, которая могла бы изменить все. Ловлю себя на мысли, как бы я хотела, чтобы она называлась «Убить Нираги Сугуру», чтобы я могла нажать обеими руками, и хоть немного отплатить за все, что он сделал.  Захожу за угол, и почти сразу внутри что-то сжимается, взгляд упирается в стену, и я вижу за панелью кнопку, аккуратно встроенную, с металлической табличкой «Кнопка 1». Резко поворачиваю голову – и, конечно, в трех метрах напротив такая же, только с надписью «Кнопка 2».  – Они издеваются. – тихо шепчу.  Это чувство, когда все слишком просто, чтобы быть честным, и слишком сложно, чтобы пройти мимо – накатывает липкой волной. Я не двигаюсь, просто смотрю на них и думаю, какой именно в этом подвох, кого именно они хотели унизить – меня или того, кто должен был помочь.  Прямо по коридору виднеется приоткрытая дверь, за ней тихо, но я сразу понимаю, что Нираги находится там. И спустя пару секунд он выходит, как ни в чем не бывало, с тем самым видом человека, который доволен собой настолько, что может позволить себе роскошь притвориться скромным. Он вытирает ладони о штанины, осматривается, замечает кнопки и меня. Его улыбка растягивается чуть шире, чем хотелось бы увидеть.  – Похоже, кто-то влип. – произносит сладко, почти ласково, и это только сильнее раздражает.  Я выдыхаю, закатываю глаза, как будто это способ сбросить с плеч весь абсурд происходящего. Он подходит ближе, ни капли спешки, словно даже не соизволит объясняться.  – Знаешь, а ты полезная. – усмехается, – Я заберу тебя после игры. Так что считай, что я сегодня добрый.  Я вскидываю брови, и у меня вырывается нервный, уставший смешок, словно внутри уже не осталось ни сил злиться, ни даже страха.  – Сегодня добрый? Ты угараешь? А ты всегда, когда добрый, пытаешься кого-то убить просто так?  Нираги усмехается, словно это комплимент, и слишком спокойно подходит ко второй кнопке, нажимает ее, даже не глядя, как будто делает это не для меня, не для задания, а просто потому, что может, и я нажимаю свою в ту же секунду.  – За мной. – бросает поверх плеча.  И я иду, потому что задание уже сделано, автомат все еще у него, и чертов пропуск тоже. Мы заходим в лифт, я стою чуть сбоку, немного позади, потому что спиной к нему вставать – это как повернуться к огню, зная, что он обожжет. Лифт опускается вниз, я молчу какое-то время, потом все же спрашиваю, глядя в угол, где отражение размыто:  – Куда ты собираешься меня забрать?  Он медленно улыбается, словно знал, что я спрошу, и заранее наслаждался моментом.  – На Пляж. – отвечает, будто бросает конфету в грязь.  Я не понимаю ни смысла, ни мотива, в голове нет даже точки отсчета, потому что «Пляж» звучит, как шифр, который он не собирается расшифровывать. Но я знаю, что если сейчас заведусь, покажу, что боюсь или злюсь, он может выстрелить.  Мы выходим в коридор, и мне вдруг хочется тишины, но система, как всегда, говорит за нас, на экране выводится: «Виза – 3 дня», а на столике, где лежали телефоны, теперь появилась карта: черная, блестящая, со знаком Четверки пик. Нираги сразу же забирает ее, как трофей, даже не глядя на меня.  Кладу телефон обратно, рука дрожит, но я стараюсь не показывать. Он тоже кладет свой, и мы выходим на улицу, где воздух словно сразу становится тяжелее. Сугуру кивает в сторону обочины, и его голос звучит почти обыденно:  – Залазь.  Я делаю шаг, и только тогда замечаю машину – черную, глянцевую, как из какого-то кино, и все это так сильно не вяжется с реальностью, что мне становится не по себе. Когда останавливаюсь, он тут же направляет автомат на меня, как будто ему и не надо других слов, и я понимаю: у меня нет выбора.  Сажусь на переднее сидение, стекло пахнет чужими пальцами, Нираги садится рядом, на водительское, поворачивает ключ, мотор вздыхает, словно и сам недоволен поездкой.  – Я не понимаю. – хмыкаю, не поворачивая головы, – Избил, теперь куда-то везешь. Это ты так к девушкам подкатываешь?  – Я все еще могу тебя пристрелить. – отвечает спокойно, но в голосе что-то жесткое, – Так что будь паинькой.  Я отворачиваюсь к окну, потому что он явно не шутит. Машина трогается с места чуть с рывком, и я чувствую, как мое тело отзывается тупой болью в ребрах, в животе и плечах. За окном медленно начинает плыть мир, тот самый, в котором я еще недавно пыталась выжить, а теперь просто наблюдаю, как все это исчезает, словно кто-то вытирает мокрой тряпкой последние очертания привычного.  Здание, из которого мы вышли, мелькает в зеркале заднего вида, и я всматриваюсь в него, будто это последняя реальность. Мы едем молча – я не спрашиваю, он не объясняет. Иногда мне хочется открыть дверь прямо на ходу, просто дернуть ручку, выскочить, броситься в сторону, пока он не успел затормозить. Но каждый раз, когда это желание становится слишком отчетливым, я смотрю на спидометр и его руки на руле – слишком быстрый темп и четкие движения. Прыжок будет не бегством, а глупым самоубийством.  Я опускаю подбородок и просто дышу, кажется, немного легче, чем пятнадцать минут назад, но все равно каждый вдох напоминает о том, что я хрупкая, неуверенная и все еще живая. Несколько раз в голову приходит идея: если не получится сбежать, то хотя бы дождаться момента и выхватить у него автомат. Маловероятно, что я смогу, но если повезет, то хоть на пару шагов почувствую себя не загнанным зверем, а кем-то, кто может что-то контролировать.  Машина замедляется – я чувствую это раньше, чем осознаю. Мотор начинает гудеть мягче, инерция падает, и я поднимаю глаза – за окном появляется здание, высокое, вычурное, с облупившимися фасадами и вывеской, в которой застряло солнце: «Морской Рай».  Я смотрю на него, как на насмешку, потому что на рай это совсем не похоже, скорее на красиво упакованный приговор. Нираги выключает двигатель, и внутри машины становится слишком тихо. Он не смотрит на меня, просто выходит, хлопнув дверью, как будто все остальное не важно.  Обходит машину, как хищник, который точно знает, что жертва не вырвется, открывает мою дверцу, чуть пригибается, и прежде чем я успеваю что-то сказать или даже вдохнуть глубже, хватает меня за плечо и резко вытаскивает наружу. Его ладонь сильная, цепкая, и я не сопротивляюсь, потому что в этом нет никакого смысла. Следующее движение, и моя спина ударяется о корпус машины, но мне просто неприятно, словно он в очередной раз напомнил: я не больше чем вещь, которую можно поставить к стенке.  – Веди себя тихо и не привлекай внимание. – говорит, не отводя глаз, – Мне нужно отвести тебя к главному. Он тебя во все посвятит.  – Ладно. – выдыхаю, почти беззвучно.  Он поднимает автомат, нацеливает его на меня, как будто мы снова в игре, и просто кивает в сторону входа, заставляя меня идти первой. Я отлипаю от машины, делаю шаг, потом еще, и все внутри напряжено до предела – спина ноет, живот все еще тянет изнутри, но я иду ровно, насколько это возможно, стараюсь не выдать ни одной мысли.  Мы заходим в здание, фойе большое, почти пустое, хотя нет, не совсем: человек десять, может, чуть больше, сидят или стоят у колонн, на полу, у лестницы, кто-то курит, кто-то что-то обсуждает вполголоса. Пространство пахнет солью, потом и напряжением. Они нас сразу замечают, меня – в первую очередь, и то, как Нираги ведет меня с автоматом, словно я бомба, с которой он еще не решил, что делать: обезвредить или взорвать.  – У нас новенькая? – говорит кто-то с дивана, и голос его ленивый, даже немного веселый.  – Что она уже натворила, что с ней так обходятся? – добавляет другой, чуть тише, но достаточно громко, чтобы я услышала.  Нираги шикает, почти звериным звуком, и ведет меня дальше, к лестнице. Мы начинаем подниматься, и с каждым шагом я чувствую, как сердце начинает стучать сильнее, от какой-то едва удерживаемой готовности. Я думаю о том, что пора действовать, если он хоть на миг расслабит хватку, если автомат соскользнет, если угол обзора изменится – я ударю, врежу, попытаюсь.  Лестница заканчивается, и когда моя нога касается последней ступени, я резко разворачиваюсь – не рассчитываю на многое, просто толкаю Нираги со всей силы, с тем остатком ярости, что остался в плечах, в локтях и в груди.  Хоть бы упал. Хоть бы.  Но он, конечно, не падает, наоборот, вцепляется в мое запястье так, что пальцы немеют, и с легкостью, с холодной уверенностью отшвыривает меня за поворот, будто это не усилие, а просто раздраженный жест.  Я не вижу, куда падаю – все случается слишком быстро. Мир качается, воздух хлещет в лицо, и я ударяюсь не в стену, как ожидала, а врезаюсь во что-то мягкое, теплое – в чью-то грудь, плечо, тело. Не успеваю выровняться, ноги подгибаются, и я валюсь вперед, утягивая этого кого-то с собой на пол, тяжело, как камень с вершины.  Он оседает подо мной почти беззвучно, мгновение, и я чувствую его дыхание, едва ощутимое, где-то у шеи. Резко поднимаю голову, волосы сдвигаются с лица, и я впервые вижу его. Белая толстовка, аккуратный капюшон, выбеленные волосы, глаза, смотрящие будто сквозь меня – холодные и спокойные для всего, что только что произошло. Парень ничего не говорит, и я почему-то тоже. Сзади доносится легкий смех – хриплый, знакомый до отвращения.  – Опять ты мешаешься под ногами, Чишия. – тянет его имя Нираги, как жвачку, с раздражением, но и с каким-то непонятным весельем.  Парень подо мной чуть приподнимает бровь, без интереса, даже без тени реакции. Только теперь, кажется, он замечает, что я все еще на нем, поэтому я резко отрываюсь, отталкиваясь руками, поднимаюсь на ноги, и дыхание немного сбито, а сердце громко стучит – от падения, от удара, от его взгляда.  – Прости, – говорю приглушенно, неуверенно, – Я не специально.  Он встает неторопливо, будто время не имеет значения, и все остальное его не касается.  – Очевидно. – отвечает лениво, без нажима.  И мне почему-то хочется, чтобы он сказал еще что-нибудь, просто чтобы услышать, как это будет звучать. Он выпрямляется, и теперь я стою чуть ближе, чем нужно, и смотрю, как он смотрит – на автомат в руках Нираги, на мои руки, на синяки на запястье.  – Тебя зовут Чишия? – спрашиваю, не думая.  Он поворачивает ко мне голову, наклоняет ее немного вбок, словно смотрит на какую-то редкую, не слишком полезную, но любопытную находку.  – А ты та, – говорит, почти лениво, – Кого Нираги притащил.  Я киваю коротко, будто в знак признания чужого имени, не потому что знаю, что он мне чем-то поможет, а потому что хочется зацепиться хоть за чью-то тень. Но Нираги резко рвет этот момент, раздраженно бросает:  – Мне нужно отвести ее к Шляпнику. Не трать время.  Я машинально перевожу взгляд с его перекошенного лица на Чишию, ловлю эти карие, спокойные глаза, словно надеюсь – вдруг он что-то скажет, вдруг хоть как-то вмешается, остановит, спросит. Но он просто отступает на шаг назад, как будто ничего не видел, не слышал, не почувствовал – и этим шагом отрезает все мои мысли о спасении.  Нираги хватает меня за плечо, с тем нажимом, в котором читается вся его власть, и подталкивает вперед. Я послушно иду, и каждый поворот коридора, каждый шаг, каждое лицо, мелькающее мимо – все это похоже на прогулку в каком-то сне, в котором я словно потеряла управление над собственным телом.  Он ведет меня по длинным залам, стены слегка облуплены, воздух сухой, пахнет сигаретами. Мы поворачиваем еще раз, и я почти уже не думаю, просто следую, как собака на поводке. Наконец, Нираги останавливается перед двойной дверью – массивной, вычурной, ненужно торжественной. Я сглатываю, ощущая, как дрожит внутри все, что еще не онемело от усталости. Он открывает ее и заводит меня внутрь.  На кресле, чуть в стороне, сидит мужчина – очки, открытый хаори, взгляд быстрый, оценочный. Он поднимает глаза, как только я переступаю порог, будто чувствует, как неуверенно я вхожу.  – Я привел новенькую. – заявляет Нираги за моей спиной, – Она неплохо дерется. Может пригодиться.  Мужчина, кажется, которого зовут Шляпником, лишь чуть склоняет голову, в глазах почти интерес, но скорее деловой. – Как тебя зовут? – спрашивает устало.  – Хина Минори. – отвечаю, мой голос звучит глухо, будто я говорю сквозь фильтр.  – Хорошо. Я устал за сегодня. – откидывается в кресле, вздыхая, – Нираги, посвяти Хину в наши правила. Браслет выдам завтра. С комнатой разберись сам.  Нираги молча кивает, и вот снова – его рука на моем плече, снова толчок, и я уже за порогом. Он ведет меня вперед – шаг в шаг, впритык, и теперь от него веет злостью, которая точно знает, что ей делать, чтобы стало больно. Мы сворачиваем за очередной угол, мимо дверей, за которыми, наверное, спят или прячутся другие игроки. Я скольжу по ним взглядом, ища выход, словно в какой-то из них, может быть, спасение, но все они одинаково чужие, ни одной даже чуть-чуть приоткрытой.  Потом замечаю парня с татуировками – высокого, плечи как камень, лицо будто вырублено из стены. В руках катана – лезвие, что отражает свет ламп. Он идет прямо к нам, и почему-то именно он пугает меня сильнее, чем Нираги.  Парень останавливается, склоняется к Нираги, шепчет что-то на ухо. Я не слышу слов, только замечаю, как губы едва двигаются. Нираги выдыхает тихо, раздраженно:  – Черт… Ну и куда мне теперь ее деть?  Я хмурюсь, замирая, ловлю взглядом каждое движение его лица, потому что все во мне говорит: это опасно. Нираги отстраняется от того парня, говорит ему почти шепотом:  – Подожди здесь минуту. Я найду кого-то из исполнителей.  Тот кивает, их взаимодействие почти молчаливое, будто у них свой язык из жестов, взглядов и тени. Я уже почти не чувствую себя живой между ними. Нираги тут же снова поворачивается ко мне и резко, с какой-то новой раздраженной силой, направляет на меня автомат.  – Вперед. – твердо говорит.  Я слушаюсь и иду, мы снова поворачиваем, спускаемся вниз. В фойе все те же игроки – уже меньше, некоторые расходятся, смеются, на меня никто особо не смотрит, и я почти благодарна им за это.  Но потом я вижу Чишию – он стоит у колонны, лениво прислонившись, взгляд все такой же отстраненный. Рядом с ним – девушка в синем купальнике, высокая, яркая, ухоженная, с безупречной осанкой и слишком внимательными глазами. Они что-то обсуждают.  Нираги замечает Чишию почти сразу – взгляд цепляется за него, и я чувствую, как автомат мягко, но настойчиво, толкает меня в плечо, почти как приказ без слов: иди. Я поворачиваюсь в ту сторону, шаг за шагом, как будто под прицелом все еще не только тело, но и мысль.  Когда мы останавливаемся прямо напротив, я снова смотрю на Чишию – тот едва вскидывает бровь, не слишком удивленно, просто словно ему лень вникать, но он все равно уже просчитал, кто из нас чего стоит.  – У меня дела. – раздраженно выдыхает Нираги, – Так что забери ее на время. Смотри, чтобы не рыпалась, а то она может. И посвяти ее в правила.  Чишия слушает, не перебивая, молча, словно каждую букву отдельно рассматривает под микроскопом, не выражая при этом ни раздражения, ни интереса. Его бровь все еще чуть приподнята, и я вдруг ловлю себя на мысли, что он кажется не столько недовольным, сколько осторожным.  Чишия бросает взгляд на высокую девушку рядом – она все такая же прямая, красивая, и только глаза живые. Затем он снова смотрит на Нираги, коротко кивает – не из вежливости, а скорее, чтобы от него отстали. И это срабатывает – Нираги уходит так быстро, что я даже не успеваю почувствовать облегчение – он просто исчезает за спиной, и вместе с ним уходит напряжение, которое сковывало тело.  – Я Куина, а ты? – спрашивает девушка, не теряя ни секунды, ее голос теплый, но с долей внутренней силы.  – Хина. – отвечаю тихо, почти без интонации.  И пока они стоят, я начинаю рассматривать фойе, как в первый раз, глаза скользят по стенам, по потолку, по дверям… по выходу – он не заперт. Я смотрю на входную дверь слишком долго, наверное, почти не моргая, вглядываюсь, как будто за ней что-то спасительное, и если я побегу сейчас, никто не успеет.  – Иди за мной. – вдруг произносит Чишия.  Я вздрагиваю – он уже медленно отходит от колонны, не оборачиваясь, просто идет к лестнице, и я не могу отделаться от ощущения, что он нарочно дает мне шанс, как будто проверяет. Я почти делаю шаг к двери, только вот Куина мягко кладет ладонь мне на плечо, и этого прикосновения достаточно, чтобы я остановилась.  – Сбежать не получится, – говорит тихо, но прямо, – Каждого словят. Лучше не рискуй жизнью.  Я выдыхаю так, словно с этим воздухом отпускаю надежду, просто настороженно киваю и иду за Чишией. Он поднимается по лестнице, все так же лениво, будто знает, что я не сверну. Ведет меня по коридору, потом сворачивает, и через пару поворотов – дверь. Он открывает ее, без слов, пропускает вперед, и я вхожу.  Комната минималистична, почти стерильна, но при этом неожиданно чистая. Я прохожу вглубь, взгляд скользит по каждой детали: шкаф, узкая койка, стол у стены, а рядом стоит кресло, чуть затертое, с прогибом на спинке. И почему-то мне кажется, что именно это кресло – его. Чишия не говорит, но глазами проходится по комнате, и я вдруг чувствую, что именно здесь он бывает чаще всего.  Я смотрю на то, как он стоит, и сажусь в это кресло – нарочито спокойно, даже с долей вызова. Мне хочется понять, заметит ли, отреагирует ли, но он не шевелится, просто наблюдает. Молчание становится почти ощущением – оно стелется по полу, зависает между нами, затягивается так, что начинает давить. Я выдыхаю, с каким-то странным отголоском смирения, убеждая саму себя, что так будет проще.  – Расскажешь правила? – спрашиваю, наконец, нарушая тишину.  Чишия смотрит прямо, словно просматривает насквозь, потом почти лениво отвечает:  – Все карты отдаешь Шляпнику, ходишь в купальнике и не предаешь.  Я хмурюсь, последнее слово отзывается неприятно – цепляет, колет, вызывает сразу десяток мыслей, и все тревожные.  – Что будет, если предать? – спрашиваю тихо, не уверена, зачем.  Он задерживает паузу, может, решает – говорить или нет, потом все-таки выдает:  – Нираги расскажет тебе об этом.  И в этих словах нет угрозы, но становится хуже. Я отвожу взгляд, хмыкаю чуть слышно, но даже этот звук будто чужой.  – Я не хочу тут находиться. – тихо выдаю, затем задумываюсь, – Или мне нельзя говорить тебе об этом?  – Ты не первая, кто думает, что может сбежать отсюда. – произносит медленно, четко, – Большинство больше не думают вообще.  Я вскидываю брови, замираю, не сразу понимая, что именно кольнуло сильнее – «не первая» или «больше не думают вообще». Смотрю на его спокойный, отстраненный взгляд, словно он и правда давно за гранью волнения.  – А ты что, пляшешь под их дудку? – вдруг спрашиваю, с ноткой удивления, – Тебя не смущает это все? Они же… ненормальные. Нираги так точно.  И впервые за все это время он меняется – уголки губ ползут вверх в усмешке, не доброй, но и не злобной, скорее, как у человека, который знает больше, чем я, но не собирается меня посвящать.  – С чего ты взяла, что я отличаюсь?  Я пару раз моргаю, на секунду задумываясь: почему вообще он показался мне другим, но тут же отгоняю эту мысль, будто она слишком наивна, чтобы держать ее при себе. Я смотрю на него, вглядываясь, и все равно не могу отступить.  – Ну… ты, например, не угрожаешь мне автоматом. – говорю чуть тише, чем хотелось бы, но все же уверенно.  Чишия смотрит так, словно оценивает не меня, а саму фразу, перебирает внутри слова, примеряет их на себя.  – В твоем понимании, те, у кого нет оружия, автоматически становятся нормальными? – спрашивает чуть насмешливо.  Я хмурюсь, делаю медленный выдох, ощущая, как внутри что-то натужно сжимается, словно глотать воздух стало труднее.  – Ты все усложняешь. – отвечаю, не скрывая усталости, – Я просто пытаюсь понять, почему меня здесь удерживают.  Он почти не двигается, только слегка дергает плечом – слишком короткий жест, чтобы назвать это настоящим пожатием. Похоже, ему все это неинтересно.  – Судя по тому, как тебя вели, – говорит спокойно, даже не глядя в глаза, – Ты либо опасная, либо… полезная.  Я киваю медленно, с какой-то глухой ясностью, будто именно это и нужно было услышать, чтобы собрать в себе последнюю версию принятия.  – Короче… как ни крути, живой мне отсюда не выйти. – тихо произношу, скорее в пространство, чем ему.    Поднимаю взгляд – он все еще стоит неподвижно, смотрит на меня с тем же выражением, будто я не человек, а случайность, с которой ему почему-то пришлось иметь дело – ни жалости, ни злости, ни участия. Наверное, чужие жизни для него – это просто страницы, они заканчиваются, переворачиваются, и все. Я вдруг осознаю, что уже давно за полночь – лампа отбрасывает тусклый свет на стены, а Нираги все еще не возвращается. Внутри нарастает какое-то непризнанное беспокойство – не из-за него, а потому что все вокруг зависло в какой-то странной тишине, где я по-прежнему лишняя и ни к чему не прикрепленная. Поднимаюсь с кресла, чувствуя, как гулко отдается спина, и подхожу ближе к двери.  – У меня все еще нет комнаты… – спокойно говорю, делая шаг в сторону выхода, – Пойду поищу место, может, найду, где спать.  Я почти тянусь к дверной ручке, но Чишия просто, без лишних слов, встает между мной и дверью – лениво, без угрозы, но твердо.  – Ты не можешь уйти, пока Нираги не решит, что с тобой делать. Так что устраивайся, где хочешь, – почти зевает, – Но отсюда ни шагу.  Я вскидываю брови, даже не скрывая иронии и легкого разочарования, выдыхаю медленно, устало, и говорю тихо:  – Все-таки ты такой же ненормальный, как и они.  Он усмехается так, словно мои слова его больше повеселили, чем задели. Наверное, для него это все – театр, в котором роли давно распределены, а я только временный персонаж в эпизоде, который скоро забудется.  Я разворачиваюсь, смотрю на кресло, как на единственный предмет, к которому здесь можно притронуться, не получив пулю в затылок, и, опускаясь обратно, бормочу:  – Если я захочу в туалет, ты со мной под ручку пойдешь? Вы все тут… просто нет слов.  Он не отвечает, только подходит к шкафу, без эмоций достает оттуда серо-синий плед и протягивает мне, а я беру, машинально, без благодарности, потому что даже «спасибо» кажется здесь неуместным. Сажусь с ногами, оборачиваясь с краем колкости:  – Если ты будешь храпеть во сне, я выпрыгну в окно, так и знай.  Чишия делает резкий вдох, демонстративный, с таким выражением, будто жалеет, что вписался в это все, а потом просто выключает свет и уходит к кровати. Его тень движется медленно, почти растворяется в темноте. Я сжимаюсь под пледом, вслушиваюсь в ночь, и думаю, что если бы мне предложили сбежать прямо сейчас, не зная, что будет дальше – я бы согласилась, даже не задумываясь.