Минор (Чишия х ОЖП | Алиса в пограничье)

Несколько минут я просто лежу и смотрю в потолок, пытаясь заставить себя уснуть, но мысли словно прилипают к внутренней стороне черепа, роятся, как комары в душном воздухе – жужжат, не дают покоя, щекочут где-то под кожей.  Пару раз мой взгляд скользит к кровати – Чишия, кажется, уже спит. Так спокойно и беззвучно, как будто в этом месте действительно можно заснуть, или он уже привык ко всему этому. Я морщу лоб, отводя взгляд. Неужели в этом дурдоме можно вот так спокойно спать?  Поворачиваюсь к окну, за стеклом – полная луна, яркая, как фонарь на пустом перекрестке. Такая красивая, словно из другого мира, а не из этого вывернутого наизнанку места. На секунду хочется закурить – от тревоги, просто чтобы занять руки, рот, легкие и мысли. Но я тут же отдергиваю себя, понимая: не хочу мешать.  Плед колется, воздух теплый, тело наконец тяжелеет, и я будто проваливаюсь – медленно, сквозь ватную темноту, туда, где внутри еще теплее, еще больнее. 

***

Я снова там, внутри до боли знакомого здания – запах старого дерева, плесени и чего-то трогательного, родного. Тот самый заброшенный пансионат. Полуразвалившиеся диваны вдоль стен, пыльные кресла, разбитый стеклянный столик в углу, где раньше стояли настольные игры. Сквозь щели в досках просачивается мягкий, закатный свет.  – Хина, смотри, что я нашел! – сзади раздается голос, такой легкий, родной и живой.  Я оборачиваюсь и смеюсь с того, как он тащит обогреватель, весь в пыли, руки в ссадинах, но глаза у него блестят.  – Ты дурачок, Хару. Он же поломан.  – Я сейчас все починю. Ты что, не веришь в меня?  – Верю… – отвечаю и правда улыбаюсь.  А затем мир начинает дрожать, и вспыхивает – запах дыма режет горло, стены плавятся, как бумага, огонь скользит по полу, тянется к нам, словно голоден. Я цепенею, слышу собственный хрип, будто пытаюсь дышать через песок, но сердце колотится так яростно, что каждый удар ощущается в висках горячими толчками. – Беги, Хина! Выбирайся! – доносится голос откуда-то изнутри. – Хару?! Где ты? Хару! – кричу, осматриваясь сквозь клубы дыма.  Увидев его лицо – не закопченное, не обожженное, а выточенное болью – я чувствую, как внутри меня что-то проваливается, а в груди расползается медленное, липкое отчаяние. Мне хочется протянуть к нему руки, но пальцы дрожат так сильно, что я даже не понимаю, поднялись ли они: между нами словно натянута пленка жара – я вижу его так близко, но путь к нему измеряется не шагами, а виной, которую не перепрыгнуть.  – Ты выбралась. – произносит тихо, без упрека, – А я остался там.  И мне в грудь впивается тонкий, острый осколок. На секунду мир замирает: огонь перестает шипеть, и я слышу только собственный всхлип – короткий, рваный, тихий, будто плакать вслух мне запрещено самой жизнью.  Руки бессильно опускаются, и мне кажется, что вместе с ними опускается весь свет: там, где раньше была надежда, остается выжженная пустота, запечатанная чужой смертью, и именно в эту пустоту я проваливаюсь, чувствуя, как в легких становится меньше воздуха, а в сердце – больше вины.

***

Я просыпаюсь резко, почти с криком, с болью в горле и сбившимся дыханием, словно внутри меня все еще пылает тот самый огонь.  – Хару… – вырывается шепотом, обугленным и беспомощным.  Сердце бьется так, будто стучит в закрытую дверь, и я никак не могу отдышаться, не могу вынырнуть. И вдруг – глухой, животный звук за дверью, словно кто-то бьется в стену или стенает на другом конце коридора. За ним – еще один, звонкий, резкий, будто на плитку упало что-то металлическое.  Я замираю, мышцы тянут судорогой, страх все еще держит меня в том сне, и только потом осознаю: это не сон, это здесь и сейчас. Резко поднимаюсь с кресла, плед падает на пол, ноги спотыкаются, и я едва не вскрикиваю от неожиданности.  Комната погружена в полную темноту, но в ней шевелится тень – Чишия чуть приподнимается на локте, вяло, как человек, которого дернули посреди не самого интересного сна.  – Что, кошмары мучают? – его голос ленивый, сонный, но с намеком на насмешку.  И в этой его тени я различаю не только усталость, но и что-то похожее на раздражение – легкое, как если бы я сломала ему тишину, а не сон.  – Что это было… в коридоре? – спрашиваю, все еще взводе.  Сердце колотится словно не в груди, а где-то ближе к горлу. Он чуть моргает, поворачивает голову к двери, прислушиваясь.  – А, это? Привыкай. – говорит с таким спокойствием, будто это просто дождь за окном, а не что-то, от чего хочется свернуться калачиком, – На Пляже такое часто бывает.  Я стою, обхватив себя за плечи и надеясь, что это поможет сдержать дрожь, затем медленно опускаюсь обратно в кресло, натягивая плед до подбородка. Дыхание не успокаивается, а сердце явно еще не верит, что я проснулась, и мне хочется хоть чем-то заглушить внутренний гул.  – Мне… нехорошо. – шепчу в темноту, почти неосознанно, – Можно покурить? Я тихонько.  Он не отвечает, просто склоняет голову чуть набок, будто разглядывает меня, как явление природы: не то дождь, не то дым. А потом чуть кивает в сторону окна.  Я медленно поднимаюсь, подхожу к окну, достаю из кармана мятую пачку, затем открываю створку, и в лицо врывается прохладный ночной воздух, с привкусом соли и чего-то далекого. В руке дрожит зажигалка, я прижимаю сигарету к губам и чувствую на себе взгляд – он не пронзает, но и не отступает. Чишия не ложится обратно, он просто наблюдает, словно пытается понять, что я за человек.  – Помогает? – раздается из темноты сонным голосом, но с тем вниманием, которое невозможно не почувствовать.  Я оборачиваюсь, прищуриваюсь сквозь тонкий дым, и на долю секунды задерживаю взгляд на его лице – полуспящем, с усталостью на веках. – Немного. – выдыхаю, и дым плывет к потолку, как все то, что я давно не могу сказать вслух.  Чишия больше ничего не говорит – только молчит, но не отворачивается. Просто смотрит, без участия, но и без равнодушия. Безопасное, ничем не обязывающее молчание.  Я докуриваю в тишине, выкидываю сигарету в ночную пустоту за окном, слышу, как она с легким шелестом исчезает где-то внизу, и медленно возвращаюсь в кресло. Пачка исчезает обратно в карман, руки опускаются на подлокотники, я сажусь, поджав под себя ноги, но плед не беру – больше не хочется прятаться. Комната будто стала теплее, или, может, дело не в температуре. Просто огонь внутри отступил.  Чишия наконец позволяет себе вернуться в свой мир – поправляет подушку, откидывается на спину, словно кто-то выключил свет на сцене и объявил, что спектакль окончен. Он больше не смотрит, не слушает, просто уходит в сон – в свою неприкосновенную, выверенную тишину, где никто не кричит, не просит, не горит.  Я сижу, не закрывая глаз, потому что знаю: не засну, и не хочу. Тишина вокруг уже не пугает, но и не утешает. Просто смотрю в окно, как на горизонте небо становится мягче, чуть светлее, как будто кто-то осторожно выливает свет поверх чернил.  Долго не шевелюсь, дышу тихо, боясь нарушить чужой покой. В какой-то момент взгляд сам скользит обратно – туда, где под плоской тенью покрывала лежит Чишия. Он почти не двигается, словно во сне продолжает быть тем же, кем был наяву: спокойный, отстраненный, будто весь этот мир – не более чем карточная игра, в которую он согласился играть просто потому, что ему было скучно.  Но все равно в нем есть что-то… не то чтобы теплое, скорее, странное, любопытное, словно он знает больше, чем говорит, и молчит не из равнодушия, а потому что слова давно стали лишними.  Что он забыл здесь, на Пляже? Зачем остался, почему играет в этот «Домик спасения», в эту выживающую театральность, где люди бьют, убивают, удерживают насильно? Он наблюдатель? Манипулятор? Или такой же как они?  Я тихо выдыхаю, откидываясь глубже в кресло, потягиваюсь, чувствуя, как ломит плечи и спину из-за драки с Нираги, и как первый луч солнца – мягкий, почти невесомый – ложится на пол, как обещание нового дня.  Спустя пару часов солнце уже растекается по полу, мягкими бликами пробираясь сквозь щели в занавеске, и дверь вдруг распахивается – без стука, без тени сомнения, просто хлопок, как выстрел, и в комнату вваливается Нираги.  Я машинально вжимаюсь в кресло, напрягая плечи, словно этим могу стать меньше, незаметнее, прозрачнее. Внутри сразу откликается напряжение – не страх, скорее осторожность, натянутая тишина между ударами сердца. Автомат у него на плече, не в руках – и это почему-то сразу кажется странным. Его лицо не кривится в раздражении, не налито злостью, наоборот – в этой полуулыбке будто есть что-то почти легкомысленное.  – Подъем, красавица. Тебя ждет своя комната. – говорит бодро, даже слишком для этого утра.  И я краем глаза замечаю, как на кровати шевелится Чишия, медленно приподнимаясь на локте, словно ленится даже полностью проснуться. Нираги откидывает взгляд к нему, чуть дернув подбородком в мою сторону.  – Пыталась сбежать?  Чишия лениво моргает, голос у него с хрипотцой сна, ровный и чуть скучающий:  – Нет.  Я не сразу осознаю, что замираю на этом слове, не потому что оно важное, а потому что он мог сказать другое, мог рассказать, как я смотрела на дверь в фойе, как хотела выйти, и о моих словах. Но он не стал, и причина пока что мне не известна.  Нираги довольно хмыкает, почти с одобрением, и кивает, как будто я прошла какой-то первый экзамен.  – Быстро учишься. За мной. – бросает, разворачиваясь.  Я нехотя поднимаюсь, снова чувствуя, как ломит спину после этой ночи – кресло, драка, тревожный сон. Перед тем как выйти, бросаю последний взгляд на Чишию – он уже снова лежит, откинувшись на подушку, и растворяется в одеяле, словно его ничего не касается: ни я, ни утро, ни Нираги.  Мы выходим в коридор, я иду чуть позади, и взгляд сам скользит по профилю темноволосого парня – я замечаю, что в нем что-то изменилось: он не дергается, не раздражен, даже походка другая – не резкая, а какая-то свободная. Нираги действительно в хорошем настроении, и это немного настораживает. Он бросает на меня взгляд вполоборота, с какой-то ленивой игрой в глазах.  – Чишия уже посвятил тебя в правила Пляжа?  Я молча киваю, мимо нас проходят какие-то люди в купальниках, и я не задерживаю взгляд ни на ком – только на автомате, что все еще болтается на плече Нираги. Он вроде бы расслаблен, но этот металл – напоминание, что все может смениться в один миг.  – Тогда тебе нужно найти купальник. – добавляет, словно между прочим.  Нираги открывает дверь одной из комнат и жестом показывает внутрь, не останавливаясь – будто все уже решено за меня. Я вхожу первой, автоматически скользя взглядом по обстановке: здесь все почти как у Чишии – та же кровать у стены, те же выцветшие обои, тонкие, как кожа, и слабый запах сырости, впитавшейся в текстиль, словно комната давно никому не принадлежала, а  теперь вдруг ожила, едва я переступила порог. Разве что помещение чуть меньше – теснее, глуше, будто стены здесь ближе и дышат в спину.  Я подмечаю: на двери нет замка, даже фиксатора, просто гладкая ручка, за которой коридор, шумный, чужой. Хочется спросить, почему, но голос застревает – сама же понимаю: здесь нет приватности, нет тишины, нет настоящей безопасности. Пляж прямо дышит в затылок, тут за всеми следят, это как воздух – его не видно, но он всегда вокруг.  Нираги осматривается, словно проверяя, что все на месте, и вдруг поворачивается ко мне, вытягивая руку.  – Шляпник передал браслет. – говорит просто, а в голосе отголоски чего-то будничного.  Я принимаю его – темная нитка и камешек с выточенным номером: 313. Цифры холодят кожу, будто это не номер, а клеймо, но я молча надеваю браслет на запястье, хотя в голове все еще звучит голос из сна, а запах дыма не уходит до конца, и язык сам формирует вопрос:  – Ночью… я слышала звуки. Предателей здесь убивают?  Нираги усмехается, уголки губ ползут вверх, но в этой улыбке что-то чужое, почти волчье – острое, опасное. Он чуть наклоняет голову, словно примеряясь к ответу, и тянет, с ленивый ядом:  – Будешь пытаться сбежать - узнаешь.  Я сжимаю губы, не давая себе отреагировать ни гневом, ни страхом. Просто держу лицо – и это, наверное, худшее, что можно сделать здесь: показать, что не прогнулась, не заплакала, не задрожала. А он продолжает, и голос становится мягче, тягучим:  – Расслабься, тебе здесь еще понравится. А если будешь хорошо себя вести, – его взгляд лениво скользит по моему лицу, – Никто тебя не тронет.  Я коротко выдыхаю через нос, выталкивая из себя раздражение, отвращение и усталость, но затем выгибаю бровь, рассматривая парня.  – А ты чего это такой вежливый? – резко спрашиваю.  Он вскидывает брови, делает шаг ближе, почти вплотную, и на лице снова та полуулыбка – дерзкая, самодовольная, нарочито игривая.  – А тебе нравится, когда с тобой грубо?  Я хмурюсь, инстинктивно отступая назад, чуть мотаю головой из стороны в сторону, пытаясь стряхнуть с себя это – голос, интонацию, приближение, но он не останавливается.  – Любишь плохих парней?  Когда чувствую, что Нираги начинает переступать грань, то резко задираю подбородок, взгляд цепляется за его – прямой, открытый, острый.  – Если это попытка флирта, – проговариваю медленно, не моргая, – То ты не в моем вкусе.  Он смеется – тихо, коротко, почти беззвучно, и в этом смехе нет ни легкости, ни настоящего веселья, только что-то странное, оценивающее, будто я – новая игрушка, и он все еще решает, как с ней обращаться. Делает шаг ближе, смотрит в глаза, почти в душу, голос понижается до едва слышного:  – Это мы еще посмотрим, куколка.  Я резко отворачиваюсь, злясь на себя за то, что сердце все-таки дернулось – не от слов, а от того, как он их произнес, словно знает, что это вызовет во мне раздражение. И прежде чем я успеваю снова шагнуть назад, Нираги берет меня под локоть – не грубо, но с той меркой силы, которая говорит, что я не вывернусь. Пальцы ложатся цепко, как крючки, а я дергаюсь, едва слышно пискнув: – Эй! Куда ты меня тащишь?  – Прогуляемся. – отвечает небрежно, даже весело, как будто все это - безобидный розыгрыш, а не демонстрация власти.  Я пробую вырваться, но это бесполезно – его хватка цепкая, как у зверя, что уже не выпускает. Приходится волочится – быстро, злясь, за то, что он слишком много себе позволяет. Мы спускаемся по лестнице на первый этаж, коридоры больше не кажутся пустыми – здесь жизнь, шум, оживленные разговоры, чьи-то шутки. Кто-то дерзко смеется, кто-то курит у колонны, кто-то ругается на карточной раскладке, одни смотрит на нас, а другие намеренно не оборачиваются.  Я чувствую на себе взгляды – тяжелые, пронзающие, некоторые с любопытством, другие с безразличием. Иду в этой мимолетной роли, будто меня вывели на сцену, которую я не выбирала.  Нираги выводит нас во внутренний двор, и там становится еще ярче, еще безумнее: громкая музыка, люди танцуют, несколько смеются в голос с бутылкой в руках, один уже сидит на земле, обняв колени. И все это – как сон при высокой температуре: слишком цветасто, слишком абсурдно, слишком весело, чтобы быть правдой.  Не могу поверить, что эти люди смеются так, будто завтра не будут снова бороться за жизнь.  Бар в углу двора – деревянный, небрежно сколоченный, и Нираги, конечно, ведет меня туда, словно я его спутница, хотя я ощущаю себя не более чем трофеем, за которым он тянет невидимую ленту.  Он усаживает меня на высокий барный стул, а я выдыхаю, как будто выпала из капкана – его пальцы наконец отпускают, и локоть еще жжет от напряжения. Поворачиваюсь к нему, нахмурившись.  – Ну и зачем ты привел меня сюда? – злостно бросаю, – Я не хожу по тусовкам.  Нираги, вместо ответа, наклоняется к бармену – молодому, в заляпанной майке и серьгой в ухе – и что-то шепчет ему, одновременно показывая два пальца. Бармен лишь коротко кивает, ничего не переспрашивая.  Я сижу в этом шуме, как выброшенная на берег – сердитая, все еще с запахом сна, с голосом Хару в голове, и с ощущением, что здесь, на Пляже, любой миг может стать последним. И почему-то это становится яснее всего именно сейчас – в этот фальшиво-веселый, разрисованный чужими улыбками день.  – Теперь ходишь. – улыбается Нираги во весь рот, слишком весело и широко, словно все происходящее - его личная комедия.  Я устало закатываю глаза, и с трудом сдерживаюсь от того, чтобы не стукнуться лбом об эту барную стойку, но в этот момент бармен уже ставит перед нами две рюмки – маленькие, прозрачные, наполненные какой-то жидкостью янтарного цвета.  Секунду просто смотрю на нее, как на что-то сомнительное. Запах доносится едва уловимый – спирт, сладость, липкий привкус чего-то, что оставляет горечь. Беру рюмку, подношу ближе к носу, вдыхаю и непроизвольно морщусь.  Рядом Нираги уже залпом выпивает свою, со звоном ставит рюмку обратно и смотрит на меня с легкой насмешкой.  – Пей. – приказывает.  Я хмурюсь, упрямо, раздраженно, будто только это и могу себе позволить в этом месте. Смотрю ему прямо в глаза, и мои губы почти трясутся от накопленного за ночь напряжения.  – Почему я должна? – спрашиваю, – Это не входит в правила Пляжа.  Он склоняется ближе, и мне в лицо ударяет резкий запах алкоголя и чего-то резинового, химического, словно сам воздух рядом с ним обжигает.  – Не зли меня. – шепчет, и это угроза, сдержанная, хищная.  Я медленно выдыхаю, понимая, что выбора сейчас нет, что он просто играет, растягивает эту нитку власти между нами, и если я дерну – она может порваться не в мою пользу. Уже подношу рюмку к губам, собираясь выпить.  – Это кто? – сзади доносится грубый мужской голос, заставляя меня остановиться.  Я тут же инстинктивно оборачиваюсь – за мной стоит мужчина в черной майке, с широкими плечами, в камуфляжных штанах, взгляд цепкий, как прицел. Лицо каменное, как скала, но глаза – быстрые, внимательные, даже слишком.  – Это Хина. – отвечает Нираги, откидываясь на спинку стула, – Я привел ее вчера.  Мужчина делает шаг вбок, словно оценивает меня под другим углом – и в этот момент я вижу, кто стоит за ним. Тот самый парень, у которого все лицо в татуировках, а в руках катана, он слишком молчаливый, лицо не выражает никакого интереса, будто ему безразлично, и он в этом мире – не участник, а призрак.  Я перевожу взгляд на мужчину – он продолжает разглядывать меня так, словно я товар, который он привык оценивать молча и быстро, глядя не в лицо, а на форму, на предполагаемую выносливость, на крепость костей.  – Полезная? – спрашивает, не отрывая глаз.  Нираги, будто нарочно, хватает мою рюмку, залпом опрокидывает жидкость, криво морщится, и, уже с легкой ленцой, подносит палец к подбородку, где расплывается синяк, напоминая о вчерашнем.  – Дерется неплохо. Вон, синяк мне поставила.  Мужчина издает короткий смешок, будто камень упал в глухой колодец.  – Тебе даже девчонка задницу надрала. Теряешь хватку, Нираги.  На секунду я хмыкаю – едва заметно, почти внутренне, позволяя себе это крошечное, колкое самодовольство, но оно сразу же тает, как дым от выдоха, потому что следующая фраза мужчины словно гвоздем впивается в воздух:  – А она ничего. – произносит ровно, но с ноткой чего-то грязного, – Приведи ее ко мне.  У меня внутри все сжимается – и грудная клетка, и желудок, и горло. Я открываю рот, но не могу ничего сказать, кажется, что все тело, каждая клетка будто застыла, как в старом кошмаре, где хочется бежать, но нельзя даже пошевелиться.  Слежу за выражением Нираги – он медленно моргает пару раз, словно оценивает риск, и его взгляд становится резче, хмурится еле заметно, но не возражает.  Мое сердце в ту же секунду срывается в бездну – я уже вижу, как меня ведут в комнату, как захлопывается дверь, и я снова беспомощна, и никто мне не поможет. Паника стучит в грудную клетку изнутри, будто пытается вырваться.  – Ты меня не слышал? – повторяет мужчина чуть громче, не меняя интонации.  И тогда я действую – быстро, молниеносно, не думая. Мои пальцы цепляются за ремень автомата на плече Нираги – все тело двигается как по наитию, словно давно репетировало это. Я сдергиваю оружие, тяжело, но уверенно, вскакиваю, разворачиваюсь, и уже держу ствол, направляя его в грудь мужчины в черной майке. За его спиной движение – парень с катаной почти успевает сорвать ножны, но я резко перевожу автомат прямо на него.  – Не дергайтесь. – шиплю сквозь зубы, срывающимся голосом, но в нем слышится решимость.  Мужчина смотрит прямо мне в глаза, без ужаса, без напряжения, будто смерть – старая знакомая, и он уже видел ее лицо не раз. Я не отрываюсь от этого взгляда и только тогда понимаю: они действительно такие, здесь никто не боится умереть, но это не значит, что я позволю им решать за меня.  Нираги не двигается, не хватает автомат, не вскакивает и не орет – просто сидит, словно наблюдает за спектаклем, в котором он, вроде как, и не участник. Может, дает мне шанс спастись – хотя в это и не верится – а может, наоборот, позволяет мне зайти еще глубже в яму, из которой уже не выбраться. Его лицо почти скучающее, будто все происходящее – это утреннее развлечение за завтраком.  Но я не отступаю, не опускаю оружие, руки дрожат, но я держу их крепко, потому что если ослаблю хватку – все кончено. И тут я замечаю, как гомон вокруг начинает стихать, люди поворачивают головы в нашу сторону, сначала лениво, затем с удивлением: открытые рты, тихие выдохи. Становится тише, воздух будто загустевает – висит между нами и толпой.  – Что здесь происходит? – вдруг слышится женский голос, четкий, уверенный.  Я, почти машинально, оборачиваю голову на секунду и вижу у входа в отель девушку: каре, темно-красная помада, черные шорты, белая блузка без рукавов. Стоит уверенно, словно этот двор – ее сцена, а мы – ее актеры.  И в эту секунду все рушится: парень с татуировками, что стоял за спиной мужчины, пользуется заминкой – он резко двигается, и я даже не успеваю понять, как это происходит – мои ноги отрываются от пола, тело откидывается назад, автомат вырывается из пальцев, больно задевая кожу. Я с глухим звуком врезаюсь спиной в барный стул, падаю прямо на сиденье, а когда поднимаю голову – ствол уже направлен прямо на меня.  – Ах… – вырывается из меня, почти отчаянно.  Но мужчина в черной майке спокойно поднимает руку, не отводя взгляда от меня, и качает головой. Парень с катаной тут же опускает автомат, даже не вопросом, а просто будто слушает не начальника, а нечто древнее, сильнее страха.  Девушка с помадой медленно и спокойно подходит ближе, взгляд у нее цепкий, она останавливается у барной стойки, смотрит на меня – долго, оценивающе, изучающе. Я чувствую, как она считывает каждую черту: глаза, блики в зрачках, напряженные плечи. А потом она небрежно отворачивается, словно решила, что я не представляю угрозы, и смотрит на мужчину.  – Агуни, тебя звал Шляпник. – говорит, – Сказал, что это срочно.  Мужчина ничего не отвечает, просто кивает, делая короткий жест – парень с татуировками возвращает автомат Нираги и подчиняется, а затем они уходят, растворяясь в толпе так быстро, как будто их и не было.  Девушка поворачивается к Нираги, и голос у нее все такой же спокойный, но в нем уже слышится оттенок контроля:  – У вас тут проблемы?  Нираги молча берет с барной стойки чужую рюмку – даже не свою, просто первую попавшуюся, и медленно выпивает ее, словно это даст ему выиграть время. На этот раз он кривится сильнее – на лице гримаса разочарования, будто вкус не оправдал его ожиданий. Затем он бросает на меня косой взгляд и с усмешкой произносит:  – Да, эта куколка умеет их создавать.  Девушка с каре смотрит на парня чуть дольше, чем этого требует обстановка – не осуждающе, не с интересом, а словно пытается на весах прикинуть, стоят ли его слова хоть чего-то. В ее взгляде нет суеты, только тихая, цепкая рассудительность.  – Как ее зовут? – наконец спрашивает, спокойно и четко, – Когда попала на Пляж?  Нираги уже открывает рот, и я вижу, как его губы растягиваются в ухмылке, но не даю ему возможности выговориться.  – Я Хина. – говорю резко, ровным голосом, прежде чем он успевает, – Этот бешеный притащил меня сюда вчера.  На лице темноволосого – удивление и досада вперемешку, будто я испортила ему реплику. Он вскидывает брови, смешок выходит коротким, из горла, словно не решился на полный смех. Затем Нираги снова отворачивается к бармену, лениво наклоняется и шепчет тому что-то – слышу только обрывки: «что-то другое… с мятой…», и уже неинтересно.  Девушка снова переводит взгляд на меня, и на этот раз ее глаза цепляются за подвеску у меня на шее – небольшой кусочек стекла, запаянный в медную оправу, почти игрушка. Она хмыкает, то ли с иронией, то ли просто отмечая.  – У тебя еще нет купальника. – обращается ко мне, – Идем со мной.  – Смотри, чтобы она не натворила делов. – бросает Нираги, – Я за нее в ответе.  Она коротко кивает, не оборачиваясь, а я медленно встаю со стула, только сейчас осознавая, насколько сильно трясутся колени, и иду за ней. Внутри словно провал, хочется лечь и исчезнуть, но я держу спину ровно, потому что, если и научилась здесь чему-то за полсуток, так это не показывать, насколько тебе страшно.  Мы проходим через фойе, и я ощущаю, как на спине еще держится остаточный взгляд толпы, кожа прямо зудит от чужого внимания, и я только надеюсь, что это закончится хоть на время.  Девушка идет передо мной ровно, в каком-то спокойном, уверенном темпе – не спешит, но и не тащит. Я ускоряюсь, чтобы поравняться, и спрашиваю тихо, почти извиняясь:  – Как тебя зовут?  – Анн. – отвечает, не замедляя шага.  – Ты тоже… исполнитель?  Она не смотрит в мою сторону, просто кивает один раз, четко, почти формально, а я не задаю больше вопросов, мне многого и не нужно – сейчас хватит того, что рядом с ней я чувствую себя не в ловушке, а почти в безопасности.  Мы поднимаемся на второй этаж – коридор тихий, уставший, будто выдохся от чужих ног и шорохов. Я уже собираюсь спросить, куда мы идем, но в следующую секунду понимаю это сама. Мы приближаемся к массивной двойной двери – я видела их вчера, это кабинет или комната Шляпника.  Анн делает три четких стука, и почти сразу с другой стороны двери раздается щелчок, два парня с автоматами открывают ее – одинаково серьезные, с выбритыми затылками и отсутствием эмоций в глазах. И я чувствую, как внутри все снова напрягается, словно под кожей зажужжали тонкие шестеренки тревоги.   Девушка входит первой, и я следую за ней – шаг в шаг, чуть настороженно, как тень, которую случайно пустили за порог. Воздух внутри кабинета плотный, пропитанный табачным дымом и чем-то более сладким, удушающе терпким. Тусклый свет из окна скользит по стеклянным бутылкам, по кожаным подлокотникам диванов, по обнаженным плечам девушек, что лениво раскинулись по углам – кто-то смеется, кто-то смотрит на нас с любопытством.  Агуни стоит в стороне, все такой же недвижимый, со скрещенными на груди руками, и сосредоточенным лицом, словно никогда и не отключается. Рядом с ним – тот парень с катаной и татуировками, его взгляд цепляется за меня на мгновение, но тут же соскальзывает, будто я пылинка, не достойная внимания.  Посередине комнаты стоит Шляпник – высокий, чуть театральный, в солнцезащитных очках, которые не уместны в этом тумане. Он оборачивается к нам, его внимание сразу пронзает меня, и у меня по позвоночнику пробегает тонкая струйка холода.  – Ух ты, какие люди. – голос у него легкий, почти насмешливый, – Ты уже прижилась тут?  Я снова смотрю в сторону Агуни, чувствуя, как сердце предательски пропускает удар, но заставляю себя кивнуть, пусть и немного запоздало. Кажется, он следит за каждым движением, за каждым жестом, как хищник, играющий с добычей.  – Как видишь, у нее нет вещей. И у меня кое-что закончилось. – спокойно и уверенно подает голос Анн, – Я бы хотела сходить в торговый центр неподалеку. За Хиной я присмотрю.  Я не сразу понимаю, что она только что сказала, но спустя пару секунд смысл доходит до сознания, и я округляю глаза. Мельчайшая искра, почти забытая – надежда – вспыхивает внутри, слабая, но отчаянно живая. Я чувствую, как губы предательски растягиваются в легкой улыбке – не до конца, не слишком, чтобы не выдать себя полностью.  Шляпник склоняет голову набок, будто рассматривает картину, в которой пока не уверен. Он молчит, и мне чудится, что даже дым в комнате замирает, словно все ждет его разрешения. Я почти вижу, как прищуриваются его глаза за темными очками, а губы подрагивают от какой-то невидимой мысли. И потом он произносит:  – Ну, раз это так важно, то пускай.  Мне хочется выдохнуть, подпрыгнуть, схватить Анн за руку и побежать прочь, но я сдерживаю себя, стискивая пальцы так сильно, что почти чувствую, как побелели костяшки. Только бросаю короткий взгляд на Агуни – его глаза прожигают насквозь, и в них холодное неодобрение, словно я уже совершила что-то непростительное.  – Спасибо. – коротко кивает Анн, – Мы вернемся до вечера.  И мы выходим, дверь за нашими спинами медленно захлопывается, и я впервые за утро ощущаю, что могу вдохнуть глубже. Идем по коридору без спешки, и мне хочется сказать «спасибо», выдохнуть слова благодарности, пусть даже неуклюжие, неловкие, но честные – за то, что Анн вытащила меня отсюда, за возможность выбраться хотя бы ненадолго.  Но в этот момент слышится знакомый женский голос, яркий, живой, как солнечный луч, прорезающий весь этот плотный воздух:  – О, Анн!  Я машинально поворачиваю голову вбок и вижу Куину – все такая же светящаяся, в синем купальнике и джинсах, с идеальным высоким хвостом, который чуть покачивается, пока она приближается к нам. Уверенная, красивая, она идет к нам навстречу, будто танцует – легкой поступью, без малейшего сомнения, что ей рады.  Мы с Анн не сбавляем темпа, только чуть сдвигаемся вбок, чтобы вписаться в это неожиданное сближение, и Куина говорит весело, с легким прищуром:  – Приветик, а вы куда?  – Привет. – ровно отвечает Анн, без лишнего тепла, но и без отторжения, – Мы в торговый центр. Только не говори никому.  Куина вскидывает брови, словно эта новость – билет в рай, и, не замедляя шага, уже ступает рядом, в унисон.  – Умоляю, возьмите меня с собой. Мне так скучно без Чишии… Обещаю, я могила!  И я, вопреки внутреннему ожиданию, чувствую, как ее присутствие будто разбавляет воздух вокруг, делает шаги легче. Я не против – даже наоборот, с ней все как-то… проще.  Анн на секунду замирает, словно оценивает не только слова, но и саму Куину – ее взгляд, ее легкость, ту неуловимую искру, которая ускользает у большинства, но в ней пульсирует открыто. Затем просто кивает, и мы продолжаем идти уже втроем – каждая в своем ритме, но в одной линии.  – Спасибо, ты спасла меня от скуки. – бросает Куина, довольно улыбаясь, – Не знаю, что бы я без вас делала.  Анн, будто между делом, как человек, который всегда держит в уме главное, спрашивает:  – А где Чишия?  Я тоже оборачиваюсь, смотрю на Куину – ее лицо, губы, как они меняют выражение, переходя от легкости к какой-то тени за глазами.  – Он пошел на игру. – отвечает, – Надеюсь, с ним все хорошо.  Анн кивает кратко, сдержанно, и я тоже отвожу взгляд, но мысли цепляются за это «надеюсь» и за ту тишину, что скользнула после слов.  Мы втроем покидаем Пляж – этот странный, зыбкий островок хаоса – и шаг за шагом уходим прочь от отеля, от всех тех, кто остался позади: вооруженных, обнаженных, равнодушных, выживающих. Шаги отдаются глухо в пустом пространстве, и дорога перед нами кажется одновременно широкой и одинокой. По обочинам кривятся машины, давно уже заброшенные, а где-то под ногами – пластиковые бутылки, обертки, бумажки и чьи-то растоптанные очки.  На теплом, сухом асфальте – бурые, засохшие пятна, но все еще узнаваемые – следы чьей-то крови, чужой боли, чьего-то конца. В этой дороге, в этой пустоте, разговор звучит особенно четко – Куина вдруг поворачивает голову ко мне, ее голос мягкий, искренне интересующийся:  – Как тебе, кстати, на Пляже? Уже свыклась?  Я чувствую, как мышцы на лице чуть дергаются – от усталости, от желания быть честной хотя бы сейчас, хотя бы рядом с теми, кто не держит оружие в руках, кто не смотрит на меня, как на угрозу или трофей. Я морщусь, чуть пожимая плечами.  – Если честно, то у вас там происходит черт знает что.  Куина смеется – не громко, не насмешливо, а как будто понимает, разделяет это ощущение. Анн, которая идет чуть впереди, поворачивает голову и говорит спокойно, почти с долей восхищения:  – Я вышла во двор, а Хина там направляла автомат прямо на Последнего Босса и Агуни. Ее смелости еще нужно поучиться. Даже Нираги сидел тихо.  Я не могу сдержать улыбку – усталую, но настоящую, и вдруг чувствую, как внутри становится чуть легче, словно в груди расправляются крылья. Куина округляет глаза, бросая на меня взгляд, полный искреннего удивления.  – Ну ты даешь! – почти вскрикивает, – А что они такого сделали?  Я хмурюсь, взгляд опускается на трещину в асфальте, мимо которой проходим, и слова выходят сами, без давления, просто потому что их больше нет смысла прятать:  – У Агуни на уме было что-то явно нехорошее… А еще он жуткий, как и этот ваш Последний Босс, и Нираги вместе с ними. Они опасные.  Куина кивает, снова хихикая, но уже чуть более напряженно, а Анн, не останавливаясь, спокойно говорит:  – Они со всеми такие первое время. Главное - не давай себя в обиду.  Я киваю в ответ, позволяя себе запомнить это – как мантру, как правило, которое пригодится в этом месте, где все зыбко, где союзников нужно узнавать не по словам, а по взглядам и жестам, где любая опасность – как кровь в воде.  А потом, наконец, появляется силуэт здания: когда-то торговый центр – теперь серая глыба с выбитыми витринами и черными пятнами копоти. Но все равно внутри что-то отзывается теплом: мы идем туда вместе, без автоматов, без команд и угроз, и это – почти что свобода.  Мы втроем заходим в торговый центр, и внутри становится особенно глухо – даже шаги звучат иначе, будто стены давно отвыкли от человеческого присутствия, и теперь любой звук здесь словно чужероден. Нас поглощает пространство – серое, пыльное, полное застывших теней и случайных следов. Я иду чуть позади Анн, осторожно, оглядываясь по сторонам и стараясь замечать все: свисающие плакаты, витрины без стекол, брошенные пакеты, одинокие ботинки и следы – кто-то здесь уже побывал.  Анн отмахивается от пыли, не громко кашляет, и в этом звуке есть что-то странно живое, даже ободряющее. Куина, идущая рядом со мной, вдруг наклоняется ближе, глядя на серые, потрескавшиеся стены.  – Такое ощущение, что это здание заброшено уже лет десять. – шепчет, – Как это вообще работает в чертовом Пограничье?  – Надеюсь, мы скоро это выясним. – спокойно отвечает Анн, не оборачиваясь.  Я прижимаю локти к бокам и крадусь дальше, стараясь не наступать ни на один обломок, ни на один пустой стаканчик, но тишина вдруг резко взрывается – Куина спотыкается, с глухим шлепком падает на плитку, и я вздрагиваю так, что сердце тут же оказывается где-то в пятках.  Резко оборачиваюсь и вижу ее, раскинувшуюся на полу, с комичной, возмущенной мордочкой. Только сейчас замечаю, что она наступила на какой-то скользкий листок – вроде бы чек, смятый и блестящий.  Анн тихо смеется – я даже не сразу понимаю, что этот звук идет именно от нее, потому что впервые вижу эту редкую, красивую улыбку на ее лице, и она почему-то запоминается, как теплая вспышка посреди общей серости.  – Чего ты ржешь? – шипит Куина, поднимая голову, – Хоть бы помогла!  – Ты меня напугала до чертиков… – шепчу ей, все еще в полушоке от резкого звука.  Протягиваю ей руку, Куина хватается, поднимается и отряхивает свои джинсы с такой сосредоточенностью, что становится смешно. И мы вдруг обе начинаем смеяться – звонко, по-настоящему, и Анн снова не сдерживает легкой улыбки.  – Какой идиот выбросил здесь этот чек? – фыркает Куина, поднимая этот злополучный листок.  Я улыбаюсь шире, все еще не до конца отпуская остаточное напряжение, и говорю, стараясь, чтобы голос звучал легко:  – Наверное, тот, кто в панике сбегал с распродажи.  И мы снова идем вперед, наши шаги уже не такие осторожные, даже воздух кажется чуть мягче, словно сам этот мертвый торговый центр, хоть ненадолго, разрешил нас чувствовать себя живыми.  Сворачиваем в один из бутиков на первом этаже – там, где когда-то играла музыка, крутились манекены и звучал смех женщин, примеряющих дорогие платья. Сейчас все молчит, и везде лежит та знакомая пыль, как напоминание, что это место давно забыло, что такое жизнь.  Но, удивительно, здесь кое-что уцелело – сумки на полках, сверкающие платья, блестящие туфли, словно замершие в ожидании чьей-то вечеринки, которая так и не началась. Анн молча берет с полки большую сумку с логотипом какого-то дорогого бренда, вытирает с нее пыль тыльной стороной ладони, чтобы потом сложить в нее обновки.  Куина, как ребенок, устремляется к стойке с аксессуарами, ее пальцы ловко хватают голубой шарфик, и она накидывает его себе на шею, потом надевает ярко-красные очки в форме сердечек, разворачивается к нам театральным жестом, и почти по-детски спрашивает:  – Как я вам?  Я не удерживаюсь от легкого хихиканья, подхожу ближе, поправляю ей шарф, немного затягивая его сбоку, будто мы действительно готовимся выйти на улицу.  – Тебе только не хватает какого-нибудь дешевого парика.  – Эти очки подошли бы Шляпнику. – тонко усмехается Анн, – Он такое любит.  Куина заливается смехом, снимает с себя все эти нарядные безумства, и, кажется, ей самой немного легче от этого беззаботного момента. А я улыбаюсь, так мягко, словно улыбается не лицо, а что-то внутри – забывшее, каково это, когда все не про выживание.  Мы идем дальше, по этому чертовому зданию, среди отражений в разбитых витринах и одежды, которая так и не нашла своих хозяев. И я вдруг ловлю себя на мысли, что все это странно приятно, словно мы трое – просто подружки, сбежавшие с уроков и болтающиеся по магазинам в поисках чего-то красивого, чтобы надеть на свидание.  В одном из следующих бутиков, где на вешалке висит купальник такого ярко-оранжевого цвета, что он почти режет глаза, я, перебирая ткань пальцами, не удерживаюсь и тихо спрашиваю:  – А почему на Пляже оружие носят не все?  Анн поворачивается ко мне, смотрит на меня с привычной серьезностью, но голос у нее остается мягким:  – Те, кто носят автоматы, называются боевиками. Они, так сказать, охраняют Пляж и следят за порядком. Агуни, которого ты назвала жутким, глава боевиков. А Нираги и Последний Босс - его ближайшие помощники.  Я продолжаю медленно гладить ткань, будто она помогает мне думать, и, не поднимая глаз, говорю:  – Чишия скудно объяснил мне про ваши правила… Зачем Шляпник собирает карты?  – Мы думаем, что если пройти все игры и собрать все карты, то можно выбраться из Пограничья.  Я резко поднимаю глаза, отрываясь от купальника, и смотрю на нее с каким-то странным замираем в груди, словно кто-то приоткрыл дверь, за которой до этого была только темнота.  Возможность… выбраться?  Под ребрами набухает надежда, тяжело, как отложенный вдох, и я хочу спросить: «Кто «мы»? Откуда такая уверенность?», но в этот момент из примерочной, хлопнув занавеской, вбегает Куина, восклицая с восторгом:  – Смотрите, что нашла! Мы с Анн машинально оборачиваемся, и я даже не сразу понимаю, как долго стою, глядя на нее. Платье – нежное, ярко-желтое, с мягким силуэтом, обнимающее ее фигуру, как будто его шили на заказ именно на Куину. Оно странно контрастирует с пылью вокруг, с обшарпанными стенами и с разбитым зеркалом сбоку – как нечто живое и теплое, как-то неуместное в этом полураспаде.  Анн смотрит восхищенно, впервые позволяя глазам светиться чем-то настоящим, и тихо кивает, приговаривая: – Ты… Да, это определенно твое.  Я хлопаю глазами, едва не растерянно, и почти сама не замечаю, как из моих уст срывается: – Была бы я парнем, Куина…  Она заливается легким и переливчатым смехом, отмахивается, словно от чего-то неловкого, но приятного.  – Я, конечно, знала, что я ничего такая, но вы меня прямо смутили.  Я тоже смеюсь, с каким-то щемящим ощущением внутри, как будто на пару секунд мы снова в каком-то нормальном месте, где можно просто говорить глупости, не боясь за то, что будет в следующий момент. – Бери. – говорю, кивая на платье, – Наденешь на свидание с Чишией.  Она тут же начинает кашлять, словно поперхнулась воздухом, резко вертит головой, будто отгоняет саму мысль, и чуть охрипшим голосом выдавливает:  – Нет… Чишия просто мой друг.  Анн улыбается, словно знает больше, чем говорит, а потом бросает в мою сторону, чуть лениво:  – Чишия у нас, вообще-то, волк-одиночка. Сомневаюсь, что он заинтересован хоть в ком-то, кроме себя.  Я моргаю, чуть вскидывая брови, и какое-то время просто думаю – прокручиваю в голове его лицо, его манеру говорить, ход мыслей, а потом тихо произношу:  – Мне кажется… он просто слишком закрытый, чтобы показать, что чувствует на самом деле.  И в ту секунду я понимаю, что сама не до конца знаю, почему говорю это. Может быть, потому что вижу в нем что-то свое – ту же тишину внутри, тот же страх привязаться, когда все может закончиться в любой момент.  Куина все-таки берет это желтое платье, аккуратно снимая его с себя и складывая в сумку, будто оно уже стало чем-то больше, чем просто вещью – чем-то, что принесло радость. Мы продолжаем бродить дальше, перескакивая из одного бутика в другой, словно это маленькое приключение, и мы вдруг позволили себе поверить, что все это – просто магазин и трое девушек, уставшие от сумасшествия и насилия.  В одном из магазинов, чуть в глубине, где полки еще держатся на стенах, я нахожу купальник – нежно-голубой, будто выцветшее небо, с аккуратной драпировкой и маленьким металлическим украшением на лямке, простым, но почему-то цепляющим. Долго держу его в руках, почти не дыша, и вдруг чувствую, что мне хочется выглядеть красиво, даже здесь. Я примеряю его, осторожно выходя из примерочной, и Анн с Куиной сразу оборачиваются, обе кивают – не просто из вежливости, а искренне, с теплотой в глазах.  – Тебе очень идет. – говорит Куина, и в голосе у нее нет ни капли зависти, только что-то радостное, будто ей приятно видеть, как кто-то снова чувствует себя человеком.  – Берем. – добавляет Анн, уже протягивая руку, чтобы положить купальник в сумку, которая к этому моменту заметно потяжелела от всего, что мы успели выбрать.  Мы еще немного бродим по рядам, находим пару маек, джинсы, какие-то простые платья, и Анн все терпеливо складывает в свою большую брендированную сумку. Потом мы заходим в небольшой магазин гигиены, и я чувствую странное облегчение – мы берем мыло, салфетки, зубные щетки, шампуни, все то, что в обычной жизни кажется мелочью, а тут – словно шаг в нормальность.  На выходе из аптеки Куина вдруг резко тормозит у одной из полок, хватает узкую серую упаковку и, смеясь, поворачивается к нам:  – Кому-то нужны презервативы?  Анн тут же морщится, фыркает, как от чего-то неприятного, и отмахивается рукой, будто это глупость, на которую и реагировать не стоит, но я только хохочу, качая головой.  – Лучше отдай их Нираги. – тяну, – От греха подальше.  Куина прыскает от смеха, прижимая упаковку к груди, и с полным серьезом кивает:  – Ага. Не хватало нам еще беременных в играх на выживание.  Мы смеемся, и это тот редкий, свободный смех, который вырывается из ощущения, что стало чуть легче. С полными руками, сумкой набитой до отказа, мы выходим из торгового центра, и я, оглядываясь назад на темный силуэт мертвого здания, вдруг понимаю, что не хочу отпускать эту память.  Уже где-то на полпути к отелю я ловлю себя на мысли, что молчу слишком долго, и вдруг, почти не думая, бросаю:  – Мне понравилась наша вылазка.  – Да, это было круто. – тут же подхватывает Куина.  – Даже в Пограничье иногда бывает весело. – добавляет Анн, чуть тише, но с теплом.  Мы благополучно доходим до Пляжа, и мое настроение по-прежнему приподнятое, словно в теле сохранилось какое-то эхо смеха, легкости и света. Анн ведет нас с Куиной к себе в комнату, и все кажется обычным, почти нормальным, как будто мы и правда просто возвращаемся домой после приятной прогулки.  Внутри Анн сразу ставит сумку на стол и начинает раскладывать вещи, аккуратно, размеренно, словно это действительно имеет значение. Я переодеваюсь в свой новый голубой купальник, натягиваю поверх джинсы и, бросив взгляд на Куину, понимаю, что у нас теперь похожие образы. Она это тоже замечает и, чуть улыбнувшись, говорит:  – Ну, мы с тобой теперь точно как лучшие подружки.  Я тихо и легко смеюсь, мы еще немного болтаем вполголоса, перебираем покупки, кто бы что мог надеть и куда, и, когда за окном уже начинает клониться к вечеру, я встаю.  – Ладно, я пойду. – говорю, – Увидимся завтра.  Они кивают, не пытаясь удержать, и в этом тоже есть что-то родное. Я выхожу, аккуратно прикрываю за собой дверь, и оказываюсь снова одна, в коридоре, где воздух уже прохладнее, и каждый шаг отдается в пустом пространстве приглушенным эхом.  Иду, невольно улыбаясь от этих последних пяти часов, от их простоты, от ощущения, что все еще может быть светлым, и поэтому почти не замечаю, как за углом врезаюсь в кого-то.  Тут же делаю шаг назад, резкий вдох, и передо мной – парень, не тот, кого я знаю. Он высокий, шире меня вдвое, и смотрит на меня как-то… неприятно – слишком внимательно и уверенно. Его глаза скользят по мне сверху вниз, и я чувствую это кожей, словно что-то липкое, тянущееся.  – Прости, я не увидела тебя. – машинально выдыхаю, надеясь, что этого будет достаточно.  Но парень не уходит и не извиняется, а просто прикасается к моей руке – легко, но этого касания достаточно, чтобы все во мне сжалось. Я резко дергаю запястье, отступая на шаг, и чувствую, как в груди начинается это знакомое ощущение – даже не страх, а какое-то ледяное, тихое напряжение, которое сковывает грудную клетку и не дает нормально дышать. Я уже жалею, что свернула в этот коридор одна, жалею, что не осталась с Куиной и Анн еще на несколько минут, жалею, что вообще вышла. Он улыбается – широко, неприятно, с каким-то странным самодовольством, словно мой испуг – это часть игры, в которой он считает себя победителем еще до начала раунда. – Не видел тебя раньше. – говорит, и голос у него вязкий, с нажимом, как у тех, кто привык получать то, чего хочет, – Новенькая?  Я молчу, просто качаю головой и делаю еще шаг назад, пытаясь разорвать эту нить между нами, ищу глазами кого-нибудь, хоть кого-нибудь в коридоре, но никого, будто весь Пляж вымер в этот самый момент – и это пугает сильнее, чем все остальное. – Ну, ты чего? – бросает, с насмешливым тоном, – Строишь из себя недотрогу?  Он тянется снова к моей руке, к запястью, к телу, которому я больше не принадлежу, и я отдергиваюсь резко, инстинктивно, чувствуя, как в висках стучит паника, разворачиваюсь и, не думая, бегу обратно за угол.  – Решила в догонялки поиграть? – слышу за спиной, его голос все ближе, и мое сердце бьется слишком громко, будто хочет выскочить.  И вдруг – впереди фигура, знакомая, спокойная, словно вырезанная из другого мира. Чишия просто идет по коридору, руки в карманах, с тем самым отсутствующим выражением лица. Но именно сейчас он кажется мне спасением, или иллюзией спасения – и все равно это лучше, чем ничего.  Я резко подбегаю к нему, ловлю его за руку, мои пальцы впиваются в ткань рукава, поднимаю на него глаза, в которых, наверное, читается все сразу – страх, мольба, безысходность – и быстро шепчу:  – Пожалуйста… притворись моим парнем.  За моей спиной все еще слышны шаги, тяжелые, приближающиеся, и я оборачиваюсь всего на секунду – парень идет, не останавливаясь, все еще думая, что может что-то получить. Я снова поворачиваюсь к Чишии, он просто смотрит, слегка выгибает бровь – один из тех его взглядов, в котором невозможно ничего понять, ни согласия, ни отказа. Не двигается, словно раздумывает, взвешивает мою просьбу, и в этот момент я понимаю, что это, возможно, худшая идея в моей жизни. Но выбора у меня все равно нет.