Почему же губы ищут на его губах приюта?

Лика попросилась поработать дома, а начальник по телефону сказал: — Без проблем, Лика, без проблем. — Лика, хоть и не видела начальника, представила, как он согласно выставил ладонь правой руки. — Удивлён, что ты до сих пор ездишь в офис. Карта «приватовская» есть, дома тепло, уютно, жених. — Да я не езжу — я хожу. Я люблю много ходить! — Это, конечно, здорово. Но подумай. Алёна давно на удалении. Руслан со своего ноутбука дома программирует. — Тут начальник тихо добавил сам себе, и Лика еле расслышала: — Скоро повысят арендную плату. Лучше совсем закрыть офис и перевести всех на удалёнку. — Но делать этого реально он пока не собирался. — Ликочка, милая, отредактируйте то, что просил Степнов, про коронавирус. Бог с ним, со строительным магазином — завтра им займётесь. Сроки пока не горят. И… Едьте к бабушке и дедушке. — Спасибо, Владислав Николаевич. До свидания. — Всего доброго, Лика. Лика доделала статью про коронавирус, отправила заказчику, заказчик всё одобрил. Потом Лика всё же повозилась со строительным магазином, изучила их сайт, порылась в интернете, создала «каркас» для статей, а в час с минутами была свободна. Лёша сумел подъехать к двум. Он отвёз Лику к белым воротам кладбища. Припарковав машину, он немного посидел с Ликой, о чём-то подумал, а потом поцеловал её в макушку и сказал: — Я с тобой. Я всегда с тобой. Они молча прошли к тому ряду и к тем двум местам, которые показала Лика. Лёша впервые увидел могилы, к которым приходила любимая: гранитные плиты с выгравированным «Зинаида Александровна Кольцова, 8.06.1943 — 09.11.2004» и «Леонид Прохорович Кольцов, 25.09.1942 — 10.11.2002», без памятников, но с морем искусственных — но не дешёвых, не обтрёпанных и не пыльных — цветов. Живые цветы тоже были: изредка их приносили чужие люди, а ещё старый добрый сторож, чувствовавший себя одной ногой среди почивших людей и таким образом отдающим им дань, и, разумеется, Лика и её мама. Сейчас на бабушкиной могиле лежали две красных, а на дедушкиной — две белых розы. Лика вспомнила, как они все вместе слушали «цветочную» кассету, как её просили перекрутить кассету ручкой, и еле сдержалась, чтобы не заплакать. Лика положила на могилы по букету полевых цветов, сказала бабушке и дедушке добрые слова и извинилась перед Богом за то, что обращается к родным напрямую, рискуя вместо них быть услышанной нечистым. Лёша, будучи агностиком, сам бы посчитал свой такой разговор причудой, но понимал любые действия, любые чувства возлюбленной. — Дети войны, да? — осторожно спросил он, когда подумал, что уже можно говорить. Он смотрел на даты рождения. — Да, — тихо ответила Лика. Потом они помолчали. С неба закапал мелкий дождь, который бы Лика и не заметила, если б не вытянула голую, без перчатки, руку. И тут вдруг Лика почти повторила свои недавние мысли, но теперь — перед женихом: — Не представляю, что он должен чувствовать… Потерять Игоря Талькова. Узнать, что лучшего друга убили на сцене! Нет Евгения Осина. А он по нему скорбит. А на фото они оба живы, и он, — среди прочих имён Лика не называла лишь одного имени, — стоит рядом с Осиным улыбчивый, счастливый, такой весь… такой, в джинсах и полосатом свитере с каким-то орнаментом. Такой весь СВОЙ, родной для всех. Три года назад не стало Слободкина. Барыкина нет. Я помню год, я помню день, когда Барыкина не стало, и помню, как он пел накануне… Нет Петерсона. Лермана. Мушкамбаряна. Казанцев ушёл, помню, между днями смерти моих бабушки и дедушки. В две тысячи третьем году. Кудишин. Многие поуходили, хотя многие и живы. О боже… Дай-то бог ему самому ещё долгих лет жизни. Аминь. Жених не увлекался ретро, ему нравились «инструменталки», особенно — саундтреки к американским фильмам, но, как и все, как и его Лика, в детстве он бесконечно слушал советские песни и много кого знал по именам и фамилиям. — Тальков… Барыкин… Слободкин… К чему ты о них вспомнила? Кому ещё — долгих лет жизни? Ликина душа ушла в пятки. Она побледнела, будто бы её только что уличили в измене. Она молчала, думая, о чём думает Лёша. А Лёша в уме перебирал фамилии. Лика чувствовала, что если она сказала «А», то надо было говорить «Б». Отвратительно, бесчестно было бы не признаться накануне свадьбы, что она… как сказать… не любит другого ВМЕСТО своего Лёши, но любит двух Алексеев. Звучало бредово, но так-то оно и было. — Лёша, — начала она издалека, боясь, что потеряет его, если во всём признается, и боясь, что потеряет его, если не признается вовсе. — Помнишь, я позавчера спрашивала, — она сделала паузу, массируя холодные костяшки пальцев и уже без надобности скрепляя пальцы в замок, — как ты относишься к чувствам поклонниц? Вот как-то так я спросила… — неуверенно сказала она. — А если девушка очень-очень сильно любит своего мужчину, готова быть с ним в горе и радости, но вот как-то сильно ей нравится один музыкант, певец, то вот как?.. Она осквернила свою речь ещё несколькими междометиями и витиеватыми оборотами, прежде чем смогла спросить, как бы Лёша отнёсся не просто к чувствам поклонницы, а именно к ЛЮБВИ поклонницы. — А что говорит об этом Бог? — спросил он тупо. — Погоди. Мне нужно переварить информацию. — Перевари, — тихо сказала Лика и опустила голову. — Бог его знает, — так же тупо ответила она, сейчас не соображая, что есть грех, а что — не грех. Затем Лика осмелилась взглянуть на Лёшу. Запомнить каждую чёрточку милого лица. Запомнить его голос, даже если этот голос будет её бранить. Запомнить — потому что он мог уйти. Может, для кого-то в порядке вещей бесстыдно изменять друг другу, а кто-то не изменяет, но не считает грехом много думать о других людях, мысленно целовать и хотеть их, но Лику напрягало даже последнее. И, главное, она находилась во власти обоих своих, «правильного» и «неправильного», чувств и не могла или не хотела справляться с «неправильным». — Пойдём в машину, а то уже холодно. Если ты, конечно, поговорила с бабушкой и дедушкой и не хочешь остаться ещё. — Я… Поговорила. А не был ли холодным Лёшин голос? Вроде нет. Лика, как под конвоем, пошла вслед за женихом. В машине Лёша улыбнулся и сказал: — По-моему, я понял! Если мне не изменяет память, ты с детства любила слушать моего тёзку. Алексея Глызина. Ты в него «вглызилась»? Теперь всё будет потеряно. Но отступать некуда. — Да. Лике показалось, что она покраснела и побледнела одновременно, а сердце её будто бы бешено забилось и будто бы навеки замерло. Ей понравилось, как Лёша сказал «вглызилась». Лёша не прогнал, не обругал Лику. Он, улыбнувшись, протянул: — Поня-я-ятно. — «Понятно» — это хорошо или плохо? — спросила Лика. — Поехали домой, — воодушевлённо сказал Лёша и пошутил: — Сегодня я разденусь перед тобой так, как не раздевался ещё никогда. Покажу тебе свой скелет. Скелет в шкафу. Страх сменился интересом. — Скелет в шкафу? У тебя он разве есть? — Поехали — узнаешь. И не будешь так переживать из-за своей «двойной» любви. Было бы из-за чего! Любовью к хорошим людям, к артистам, певцам или нет, не важно, нужно гордиться. Лика расплакалась и начало-о-ось: — Я боялась, что тебе это не понравится. Что ты меня бросишь. Но ты со мной. С-с-спасибо тебе. Я люблю тебя. Очень сильно люблю. — И я тебя очень сильно люблю. Боже. Ну вот правда. Вот было из-за чего расстраиваться! Давай лучше ты будешь смотреть на меня и в окошко, а я буду смотреть на тебя и на дорогу. Лика вспомнила, как волновалась за одного Лёшу, когда он в её фантазиях и в реальной жизни был за рулём, а теперь вот волновалась и за другого. Но повода не было. Жених ездил хорошо. Приехав домой, Лёша почти сразу подбежал к шкафчику и достал оттуда коробку. Лика округлила глаза. Ей показалось, это была её коробка с кассетами! Но нет, это была похожая коробка, из-под той же обуви, но внутри вместо кассет лежали кебсы, обёртки от жвачек, киндеры — бегемотики, лягушата и акулы — из девяностых, картинки с Терминатором и картинки с Зачарованными. И ещё кое-что, что Лика обнаружила не сразу. — Вот, смотри! — похвастался Лёша. — Уго, у тебя богатство! Лика бережно взяла пару киндеров и положила на место. — Я помню, мне их покупали по гривне. Однажды я баловалась, и бабушка только достала и сразу спрятала гривну. Сказала: «Будешь баловаться — тётя не продаст киндер». Так что-то вспомнилось. — Понимаю, ты бабушку очень любила… Мне не бабушка — мне мама говорила, что тётя или дядя чего-то не продаст. Хорошее было время… Смотри, что здесь ещё есть. Смелее! Ты можешь смотреть всё! Лика зарылась в содержимое коробки. Она долго рассматривала каждую хранящую энергетику прошлого вещь, а потом громко спросила: — Погоди. Что?! Лика, разинув рот, смотрела на письмо, расклеенное серьёзными марками и адресованное Лёше из… США! Адресатом значился, понятное дело, её Лёша, Alexey Smirnov, а адресантом — Alyssa Jayne Milano. — Тебе писала Алисса Милано?! — восхитилась Лика. — Да! В две тысячи седьмом году. Это письмо я отправил в этот самый день, десятого ноября, и не надеялся на ответ. Было приятно просто, что я решился, что написал его и отправил. Ве́рхом мечты было, что Алисса, моя любимая ведьмочка из «Зачарованных» и восхитительная женщина, в которую я был влюблён, прочитает это письмо. И отложит куда-нибудь, а я останусь в её памяти всего на несколько минут. И вот спустя до-о-олгое время, уже двенадцатого марта, мне пришёл ответ! Лёша помнил каждую строчку долгожданного, маленького, но очень-очень тёплого письма. В нём по-английски Алисса приветствовала его, Алексея, благодарила за любовь к её творчеству, должно быть, с проверенной осторожностью не ответив на любовь к ней самой, пожелала успехов в жизни и поблагодарила за стихотворение, которого Лёша написал и в английском, и в русском варианте. — В этом письме всего семь предложений, — сказала Лика. — Семь — священное число. Офигеть! — задрожала она. — Я держу письмо от самой Алиссы Милано! С её автографом! Она долго не верила своим глазам. А потом радовалась. А потом сказала: — Я знала, что тебе тоже ведьмочки нравятся, но не знала, что настолько! — Я не скрываю своего «тайничка девяностых и двухтысячных», — улыбнулся Лёша. — И хотел и так тебе о нём сказать. Подумай, почему я показал письмо от Алиссы именно сегодня. — Ну… Потому что я сказала, как мне нравится Глызин. А ты хотел показать, что это нормально, что у тебя тоже были увлечения. Но… — неправильное чувство всё ещё гложило её. — У тебя ведь прошли сильные чувства к этой актрисе. А вот у меня… Они непозволительно сильные. Мне Глызин понравился КАК МУЖЧИНА, понимаешь? И я понимаю, что это может быть неприятно тебе как моему настоящему мужчине, который реально знает меня, а не где-то далеко даёт концерты. Я хочу быть с тобой! И буду! Но когда я смотрю на его белые в молодости волосы и приятную седину сейчас, когда вижу в клипах, в интервью, какая у него улыбка, когда слышу его голос, со мной происходит непонятно что. Прости меня. Я… Недолго думая, Лёша поцеловал Лику в губы, и она ответила на его поцелуй с небывалой нежностью. Приблизила Лёшу к себе и приблизилась сама, припала губами к его шее, ключице, взяла его ладонь в свою и поцеловала пальцы. — Ты любишь меня? — серьёзно, но без тайной угрозы в голосе, спросил Лёша. — Да. — Тогда всё хорошо, — Лёша обнял Лику. — Что же ты так трусишься? Что же так переживаешь? — Он словно прочитал все Ликины страхи и по-доброму задал риторические вопросы: — Не обвинил я тебя? Не ударил? Не бросил? Не сказал: «Ну-ка найду другую девушку, а не ту, которую люблю уже пять лет и буду любить всю жизнь»? — У-у, — отрицательно ответила Лика. — Знаешь, то, что один человек способен столько всего чувствовать, это божий дар! Многие не умеют замечать красивых улыбок и прекрасных голосов и довольствуются автотюном всяких Бузовых. Многие не восхищаются советскими певцами так, как ты. А уж влюбляться — не влюбляются никогда. Жаль, что человек корит себя за любовь, в то время как мало кто раскаивается в подлости и малодушии. Жаль. Но в то же время это значит, что такой человек добрый и верный. Как ты. Лёша долго молчал, поглаживая волосы и спину Лики, а затем мечтательно произнёс: — Скорей бы пятнадцатого ноября… День нашей свадьбы. Нам ещё много надо сделать всего. Так что приготовим сейчас… суп с грибами и пирожки с мясом, хочешь? Лика кивнула под его крылом. — И чашку чая, — сказала она. — Хорошо. — Судя по доброму смешку, Лёша понял отсылку к песне «Чашка чая». — И чашку чая. А потом поспим. — А у меня статьи… Блин! Да! У меня же статьи по тому строительному сайту. — Завтра, Лика. Завтра. Утро вечера мудренее.