Почему же губы ищут на его губах приюта?

Если вспомнить, с чего всё началось, всё началось с Тёти Собаки, Тома, Спаниэльки, Зайчика и Цацы, лежащих в «гараже» — на нижней полке книжного шкафа. — Пересядь, пожалуйста, к «гаражу», я открою форточку. Ну Лика! Пожалуйста, пересядь к «гаражу». Я открою форточку — и тебя продует. А я не хочу, чтобы ты болела. Надо проветрить в твоей комнатке. Лика… — твердила мама. Лика Кольцова нехотя переходила к «гаражу». Мама открывала форточку, пока девочка с грохотом и перерывами на катание машинок разгребала всё, что лежало, стояло и с трудом было втиснуто на несчастную полку; пока часть втиснутого катилась подобно валунам с гор и падала или на пол, или на ковёр — жёлтый, точнее, жёлто-серый от времени, прямоугольный, на всю комнату ковёр. Он бы стал пылесборником, если б мама, папа, бабушка и дедушка не воевали за чистоту в доме. Лика продолжала возить машинки, придумывая им марки, не зная никаких из них, кроме «Волги», «Запорожца» и «Джипа». Затем дудела в дудки, звенела в колокольчики, щёлкала два маленьких синтезатора с отходившими контактами и батарейками размером с жучков, высаживала, как детей в садике или в школе, кукол и переодевала их. А потом… О-о-о… Потом начиналось самое интересное. Тётя Собака ходила на работу… Вы знаете, кто такая Тётя Собака? Нет, конечно. Но не страшно, я вам сейчас расскажу. Тётя Собака была розоватой, немного рыжей резиновой болонкой с прожилками волосков на роскошных ушах. Она была милой и строгой бизнес-леди былого времени, и Лике поначалу чем-то напоминала маму Дяди Фёдора из «Трое из Простоквашино». Так вот, Тётя Собака, так же, как мама, папа, бабушка и дедушка Кольцовы, ходила на работу — за стекло, на полку того же самого, «гаражного» шкафа, только этажом выше. Она стояла напротив толстых красных книг Жорж Санд, строго посередине четырёх томов, слева от неё находился Жюль Верн, а справа — О.Генри. Стоя рядом с этими книгами час или два в день, Тётя Собака зарабатывала тридцать или шестьдесят гривен. — У Тёти Собаки в час больше зарплата, чем у бабушки! — журилась бабушка. — А как ты посчитала, что за два часа твоя игрушка… — под суровым внучкиным взглядом бабушка исправилась, -… твоя Тётя Собака заработает шестьдесят гривен? — Ну как же ты не знаешь! Как же ты не понимаешь! — воскликнула трёхлетняя Лика. — Ты же учительница математики! Нужно тридцать умножить на два — это будет шестьдесят. — Вот это да! — восхитился вошедший в комнату дедушка, суховатый, долговязый человек с чёрными, а не седыми волосами, и красивым, свежевыбритым лицом. — Внучка уже считать умеет. Вот что значит наши гены! Зиночка, — это он бабушке, — я поставлю чаёк? Он не уточнял, какой. А разнообразия и не было. Чай всегда был чёрный да чёрный — самое то под цвет экрана «Берёзки». — Поставь, Лёнечка. И на долю Машеньки с Костенькой. Печенье у нас где-то ещё было, да? — Да. — Ответив, дедушка спросил внучку: — Ликуся, супчик будешь? С картошечкой. Вот любили они с бабушкой уменьшительно-ласкательные суффиксы! Все к этому привыкли, никого не раздражало и, напротив, умиляло. — Н-нннь… Нет, — ответила Лика. — Лёнечка, разогрей, пожалуйста. — У-у! — возмутилась Лика. — Разогрей, — настаивала бабушка, — она потом захочет. Сейчас у неё просто Тётя Собака работает. — А! Понял. Дедушка с улыбкой вышел из комнаты и побрёл на кухню. А Лика давай рассказывать бабушке: — Сейчас Тётя Собака работает час или два. А потом будет работать три часа. И зарабатывать миллио-о-он гривен. — Да? А что же она такого полезного делает? — Просто стоит. — Как это — просто стоит? Деньги нужно платить за труд, а не за то, что человек или собака просто стоит. По три, а не по восемь часов в день. Лика, вот у нас там книжки. Может быть, Тётя Собака библиотекарь? — Нет. Она… э-э… просто считает количество строчек и букв на каждой странице. Она будет считать, сколько букв у Жорж Санд! — Много, — усмехнулась бабушка. — Книжки лучше писать и читать. Но если твоя Тётя Собака считает, значит, она бухгалтер. — А это полезная профессия? — спросила Лика. — Конечно, полезная. Звери разные нужны, звери всякие важны. Лика расцвела. Бабушка признала Тётю Собаку полезной обществу! Советскому обществу, дух которого всё ещё витал в квартирах постсоветских людей; и конец лихих девяностых, самый его «хвост кометы», не смог искоренить тот дух в бабушках, дедушках, мамах, папах и даже во внучках и во внуках. Незримый дух человечности обогащал всех и каждого и был поводом для гордости. — Бабушка, — сказала Лика, — а у Тёти Собаки есть помощники! — Какие? — Томка, Спаниэлька и Зайчик. Они живут в сарае. — О Господи! Кто ж живёт-то в сарае?! — ахнула бабушка. Лика загремела, доставая из «гаража» розового, с зелёным языком котёнка Тома, не то бежевую, не то белую собачку Спаниэльку породы, соответствующей её имени, и стеснительного, несчастного вида зайчика Зайчика в зелёных штанишках. Последний много раз терялся на улице и дома, но Кольцовы его всегда находили и возвращали. Спустя пару лет троица стала играть гаррипоттеровские роли: Том был Гарри Поттером, Спаниэлька — Гермионой, а Зайчик — Роном. Но то через пару лет… Пока они все были племянниками Тёти Собаки, а сараем (Лика не знала, как он выглядит, понимала лишь, что это здание; ей просто понравилось слово, прозвучавшее в «Операции Ы»: «Целый час мы репетируем, ради этого я позволю изуродовать свой собственный сарай, и никакого толку») звалась сложенная в углу, не нужная дедушкина шуба, на которой отдыхали и под которой спали резиновые звери. Мама Маша, глядя на «сарай», часто говорила: «Почему у тебя животные валяются?» А Лика отвечала: «Они не валяются — они спят!» И ни в какую не давала наводить порядок в районе шубы. — А как они помогают? — всё расспрашивала бабушка. — Спаниэлька самая умная. Она считает. Том учится считать, он в следующем году пойдёт в школу. Бабушка, а можно я поеду к тебе в школу, измеряю, сколько миллиметров… длинные… э-э… в длину твои парты? Мне надо, чтоб Том поместился, если он к тому времени увеличится. Он ведь подрастёт! Зайчик… э-э… будет учиться с Томом, — сбивчиво пояснила Лика. — А ты хочешь учиться в школе? — ДА! — Ликины глаза засияли. — А что ты будешь делать в школе? Тоже считать? — Да. Считать. Читать. И ещё ПИСАТЬ! Лика, оставив игрушки, подбежала к бабушке. Бабушка обняла её. Лика запомнила запах её красного, в синюю полоску платья-свитера, дряблую кожу рук и расплывчатый белёсый след прививки на левой руке. Тут пришёл дедушка. Он заварил чай и разогрел суп. — Суп! Суп! Суп! — обрадовалась Лика. Суп тоже имел свой неповторимый запах, который Лика запомнила на всю жизнь. Один и тут же суп пахнет по-разному, если готовить его у «Берёзки» и у плазменного телевизора, у радио и у включённого на смартфоне «Ютуба», из картошки, вырощенной в девяносто девятом, и из картошки, купленной в две тысячи двадцатом году. Разные кухни и — хоть это так сразу незаметно — разные продукты. И уже другие люди в твоём доме… И ты другая… В две тысячи двадцатом году у Лики осталась только мама, но в тысяча девятьсот девяносто девятом с ней были все родители. Вот вернулась с работы мама. Она грустно сообщила, что папа задерживается на работе. Но через каких-то пять-десять минут он появился с радостным известием: — Мероприятием займутся лоботрясы. У начальника хорошее настроение. Меня он решил не мучить! — Вот здорово! Мама поцеловала папу, и Лике стало тепло-тепло на душе. Лика хотела, чтобы и мама целовала папу, и папа целовал маму всегда-всегда! Как будто чувствовала, что «всегда-всегда» не будет. Но её детский разум не распознал тревоги. Он приняв тревогу за надежду. Лика хотела, чтобы бабушка и дедушка жили ещё очень долго, называя друг друга Зиночкой и Лёнечкой. И хотела, чтобы бабушка начала рассказывать о своей любимой группе. Это желание исполнилось как по взмаху волшебной палочки. Папа поставил семье магнитофон, выбрал одну из двадцати или двадцати пяти кассет, недовольно поморщился и протянул Лике кассету и тонкую синюю ручку. — А ну, дочь, покрути-ка нам кассету! Вот в эту сторону. Лика вставила ручку в кассету и с удовольствием начала мотать. Когда дело было сделано, папа поставил музыку, и на всю комнату заиграли «Розовые розы». Лика напала на остатки супа, на чай, угостилась белым хлебом с маслом, посыпанным сахаром, и заслушалась, как бабушка хвалила «Розовые розы». — Мы под неё встретились с Лялей, моей одноклассницей. Послушали «в память наших школьных, в память наших школьных дней». Вспомнили тебя, Лёнечка. — Да-а-а? — Да-а-а. Каким ты был. Ух! Ты ведь всегда дарил мне розовые розы. И до сих пор даришь эти прекрасные цветы. — До сих пор дарю, — встал из-за стола дедушка, — потому что до сих пор люблю тебя, моя Зиночка. И всегда буду любить. Он поцеловал бабушку в щеку, и бабушка расцвела, будто бы ей снова было пятнадцать. Внучка, наблюдая их любовь, сидела, слушала песню, ела, а потом пустилась в пляс. — «Розовые розы. О-о-о!» — кричала она, обхватив детский микрофон с четырьмя цветными кнопками. — «Светке Соколовой. О-о-о! Светке Соколовой. О-о-о! Однокласснице мое-е-ей. О-о-о!» Перед её взором стояли тот душистый, огромный букет розовых роз, которые дедушка дарил бабушке, которые наверняка какой-то реальной Светлане дарили вокалисты группы, которые ей хотелось сейчас же взять и поставить в вазу. Она расплясалась до красноты, распелась до хрипоты, а потом, когда на «цветочной» кассете началась «Незнакомка с белой розой» Акимова (а потом должны были идти «Белые розы», а потом — «Три розы белых, белых лягут на стол»), Лика спросила: — Мама, а что, Светка уже такая взрослая? Ей тридцать лет? — Да. — УГО! — поразилась Лика. — Это она уже очень-очень взрослая. Тридцать лет казались ей далёкими летами. В тридцать, думала Лика, уже у всех есть взрослые дети, есть жёны и мужья, родители у всех пожилые, и своя старость не за горами. В тридцать как будто уже всё потеряно, но то, что нажито, семья ли, деньги ли — всё навеки твоё. Лике казалось таким странным, что Светлану называют Светкой, как будто дразнятся на переменках, в то же время это было мило: как когда бабушка называет дедушку Лёнечкой, а дедушка называет бабушку Зиночкой. Целый день «Розовые розы» не выходили у Лики из головы. А на следующий день Лика, показывая Тётю Собаку, заявила всем членам семьи: — Это Тётя Света Соколова! Отныне ей нравилось, что на работу ходила не просто какая-то собака, а женщина с именем. Тома, Спаниэльку и Зайчика Лика переименовывать не стала. С ними происходило другое. К зверятам приходила собака по имени Цаца, одного с ними тремя размера, полая, как Том и Спаниэлька, белая, цвета седины, с розовым донышком с пищалкой. Почему Цацу звали Цацей? Потому что Лика однажды услышала, как мама с выражением сказала о ком-то на папиной работе: «Ишь какая цаца!» Лика решила, что цацей называют кого-то гордого, имеющего необычные заслуги, кого-то благородной профессии, и дала такое имя собаке — медсестре и доктору в одном лице. Цаца лечила Тома от скарлатины, бронхита, дифтерии и других заимствованных из рассказов и стихов Чуковского болезней. Спаниэльку Цаца слушала воображаемым фонендоскопом; Лика запомнила, что называть фонендоскоп слушалкой неправильно. После чего и котику, и собачке давала СЛАДКИЙ красненький сироп. А вот Зайчик не болел. Зайчик только притворялся, что больной, чтобы не помогать Тёте Свете Соколовой. Цаца выписывала ему таблетки от хитрости и заставляла трудиться. А по вечерам Лика всё слушала и слушала то «цветочную» кассету, то песни одной только группы — «Весёлые ребята». — А мои игрушки тоже слушают «Весёлых ребят»! — с радостью сообщила Лика. Мама посмотрела как-то сквозь Лику, будто бы слово «весёлые» её расстраивало. — Что-то случилось? — прямо спросила Лика. — Ничего не случилось, — отрицала мама. Лика так не думала. Но, наблюдая за семьёй, она увидела, что всё действительно в порядке. Она перестала переживать. Теперь не только вечером, но и днём девочка ставила одни и те же песни: ритмичные «Розовые розы»; «Варшавский дождь» с шикарным фортепианным исполнением, которое мало кто решался и, в общем-то, не мог повторить; полные юношеской боли «А мне-то зачем?» и «Алёшкину любовь»; грустное, отчаянное «В последний раз»… Она слышала, что одну песню поёт женщина, другую — мужчина или мужчины, спрашивала у бабушки имена вокалистов, но не сразу всех запоминала. Первым делом она запомнила Барыкина, Глызина и Буйнова. Однажды бабушка зашла в Ликину комнату, услышав её громкий смех. А на кассете — «Весёлых ребят». — Ой Господи. Это ты так смеёшься? Я сначала подумала: мама с папой смеются. А почему так громко? Лика театрально махнула рукой: — Ой, бабушка, тут такая смешная песня! — Она пропела по складам, стараясь передать своим детским сердцем понимаемые ею взрослые переживания: — «ОЙ, на-прас-но, тётя, вы лекарство пьёте и всё смотрите в окно. Ла-ла, ла-ла. Ла-ла, ла-ла. НЕ волнуйтесь, тётя, дядя на работе, а не с кем-нибудь в кино!» Потом Лика добавила: — Эту песню поёт Цаца! Она же медсестра. Лика имела в виду: «Она же даёт лекарство, а сейчас советует тёте лекарство не пить». А в роли тёти из песни выступала Тётя Света Соколова. Лика откуда-то знала, что волнение в данном случае означало ревность, и что тётя думает, будто у дяди есть любовница. Оба этих слова, как и многие другие, похуже, слова, в семье Кольцовых не произносили, и Лика, узнавая их, никогда не признавалась в пополнении своего лексикона. — Эту песню поют Глызин и Буйнов. — Глызин?.. Лика впервые произнесла его фамилию. Она ей показалась забавной. Эта «ы». Этот слог «Глы». Как будто «глыба». А «зин» напомнило имя бабушки. Да, фамилия показалась ей забавной… Потом — необыкновенной. А потом — очень тёплой, как будто в мире не существовало никаких других фамилий. Не зная, как выглядит этот Глызин, Лика представляла мальчика с обложки «Маленького принца» Экзюпери. У них с Алексеем не было ничего общего, кроме того что маленький принц в воображении художника был блондином. Очень скоро Лика начала слушать соло Глызина, а не только «Весёлых ребят». На кассетах у неё было четыре, всего четыре его песни, и каждую она «затёрла до дыр», каждую знала наизусть. Больше всего Лике нравилась песня «Ты не ангел», и Лика всецело понимала, о чём она: о такой же любви, как у бабушки с дедушкой. Разве они ангелы? Нет. А живут душа в душу! А мама с папой… Иногда их отношения напряжны, они о чём-то спорят, но потом папа целует маму и повторяет, что она для него родная и единственная. Никто не заработал на нимб. Искусственные белые крылья для детских спектаклей не заменили бы настоящих крыльев ангелов. Но без того нимба и без тех крыльев любимый человек становится для тебя святым! Кроме «Ты не ангел» Лика слушала по сто раз, нажимая перемотку или, если та вдруг не работала, немного покрутив кассету ручкой и аккуратно, чтоб кассету не зажевало, подтягивая ногтём расслабленный кусочек ленты, «Поздний вечер в Сорренто», «Зимний сад» и «То ли воля, то ли неволя». Во взрослой жизни Кольцова, если б только не видела в этом кощунства, непременно бы пошутила, что последняя песня — о парне Толе, который подключил интернет «Воля», а он то ловит, то не ловит, вот и получается: «Толи «Воля», Толи не «Воля». В детстве интернета не было, как и шуток в стиле почти бессмысленных, развлекательных пабликов, и Лика обращала внимание на другие строки. «Мне без любви даже рая не надо. Рай без любви называется адом» — слушала Лика и всё думала, как это «называется Адам»? Рай без любви принадлежит только Адаму, одинокому, несчастному, первому (и без Евы — последнему) на свете мужчине? В этом был смысл… Как бы порой ни хотелось человеку одиночества, всегда одному ему будет плохо даже в раю с вечным голубым небом и его тёплым воздухом, с вечной изумрудной травой и нежными листьями фруктовых деревьев. А «Поздний вечер в Сорренто»… Лика поначалу думала, что это песня о фильме «Невероятные приключения итальянцев в России» — о любви россиянина Андрея и итальянки Ольги. На эту мысль её наводили строки: «Улетает русский мальчик. Ждёт его ноябрь снежный». Ей думалось, у Рязанова была идея продолжения «… итальянцев», со встречей, расставанием и снова счастливой встречей темпераментных влюблённых, только уже не в Риме, а в Сорренто, поскольку они начали путешествовать по Италии во время медового месяца. Наверняка, подобного сценария на самом деле не было, и теперь уже не узнать, думал ли когда Рязанов о чём-то подобном… Песня пронизывала Лику до глубин души. И этой песни было для неё много, очень много — как будто ты пьёшь ароматный целебный напиток из огромной чаши, тебя наслаждает пара глотков, а впереди ещё вся жизнь, и напитка того хватит на все дни жажды. Помнилось, Лика ходила с мамой в поликлинику. Кровь из пальца. Прививки. И все вот эти вот дела. Бр-р… Лика ненавидела поликлиники! Да и через двадцать с хвостом лет её отношение к поликлиника не поменялось. Сидишь, нюхаешь спирт, слушаешь плачущих детей, трясёшься, когда тебя вызовут, чтобы взять кровь, у тебя даже какая-то фантомная боль в руке и в подушечке безымянного пальца, и ни-че-го не может облегчить твоих страданий. Но не тогда, когда из одного кабинета тихонько играет «Поздний вечер в Сорренто». И пальма в углу, перед кабинетом главврача, и стенды с портретами малышей, и стенды с правилами, как мыть руки, — всё кажется таким ярким, светлым, приятным. И ты без боли проходишь процедуры, а потом, подождав положенное время, с наслаждением ешь конфетки или мороженое. И жизнь вокруг прекрасна! На этом воспоминания раннего детства обрывались. Точнее — воспоминания только о Глызине. В три года Лика думала о доброте и верности бабушки с дедушкой, о маминой ласке, о папиной заботе, о маленьких чёрно-белых артистах голубого ящика, обо всём, чего семья не могла себе позволить купить, и обо всём, что удавалось приобрести. При всей любви к советской эстраде Лика не думала непозволительно много об отдельных музыкантах. Да, она однажды выделила для себя Глызина. О нём одном она подумала совсем НЕ ТАК, как о Маликове, или Барыкине, или Газманове, или Меладзе — и так далее. Она увидела в нём не просто любимого певца, а мужчину. Но так же скоро Глызин стал каплей в водовороте прочих детских увлечений. Лика никогда не думала, что влюбится в него… … Разбирая старые вещи в мамином доме, прикидывая, что взять с собой, в замужество, а с чем навеки распрощаться, в одном из шкафов Лика обнаружила коробку с игрушками. Историю каждой из этих игрушек Лика знала наизусть. Они потоком хлынули в её голову и из её головы. Вспоминая купленную мамой куклу, подаренного бабушкой пупса, принесённого дедушкой Буратино с руками и ногами на резинках или подаренный папой набор цветных лягушек с пласмассовым зелёным прудом, Лика нашла что искала. С самого дна ящика она подняла Тётю Собаку (О, да! Конечно! Тётю Свету Соколову), Тома, Спаниэльку, вконец липкого, волосатого Зайчика с погрызанным какой-то мышкой (Беленькой? Тянь-Шанем? Пиги?..) ухом и надорванную, без носа, Цацу. Лика, отмыв Зайчика, поставила всех зверушек в рядок и напела им то, что с недавних пор клокотало в её душе: — «В детстве очень давно, помню, слушала «Кино», И Меладзе, «Сябров», и «Самоцветы». И никак не пойму, полюбился почему Из «Весёлых ребят» блондин смешной. Замуж надо, а я люблю его. О-о, о-о… Ой, напрасно, тётя, Жизнью не живёте. Замуж надо выходить. Но вам будет сложно, Даже невозможно Алексея разлюбить».