Почему же губы ищут на его губах приюта?

Две тысячи второй год оказался счастливым и в то же время тяжёлым для Лики. Она теперь была не просто Ликой, а Ликой Константиновной Кольцовой, ученицей первого «Б» класса. В её комнате появилась парта, выпиленная из досок, склеенная, забитая гвоздями и полакированная руками дедушки и бабушки. Папу просили, но папа что-то не хотел помогать. — Вам надо — вы и пилите, вы и строгайте, — сказал он равнодушно. Лике показалось, что папа вообще злился и не ответил злобным тоном лишь потому, что сильно устал. — Костя, пожалуйста, — сквозь слёзы заговорила мама, — хотя бы сейчас… Мама ушла с папой в другую комнату. Оттуда доносились приглушённые голоса, и девочка расслышала отдельные фразы: «Лика уже взрослая» и «У нас серьёзно, а у меня с тобой — уже не знаю», сказанные папой, и притворилась, что не поняла, о чём речь. Бабушка и дедушка притворялись ещё лучше. Заглушая голоса дочери и зятя, они старались чем-то грюкнуть, чем-то стукнуть, что-то подвинуть. — Как тебе парта? Удобно сидеть? — спросил дедушка. — Да, — неуверенно сказала Лика. — Точно? Лика поёрзала на стуле: — Удобно, но высоко. Я боюсь упасть. Дедушка обидчиво развёл руками: — Разве ты когда-нибудь падала с моих табуреток? Все табуретки в доме тоже выпилил, хорошо закрепил и полакировал дедушка. Бабушка ему немного помогла. Отец ни разу не ударил молотком и не сделал ни одной ножки. — Нет, не падала. — Ну вот! — улыбнулся дедушка. — А то, что немного высоко, так это хорошо для осанки. — Да, — сказала бабушка. — Хватит уже над своими рисунками и игрушками в три погибели сидеть. А то так сколиоз можно заработать. — Лика интуитивно поняла, что это. — Вот посмотри, — покрутилась бабушка, — я всю жизнь правильно сидела — и у меня какая спина ровная. И у дедушки тоже ровная. Лика очень скоро научилась правильно сидеть за партой. Ей нравилось, что теперь у неё красивая осанка, но дело было не только в ней. Что бы там ни происходило у мамы с папой, дочь они любили, папа больше не был к ней равнодушен. Порой он, правда, «для галочки» спрашивал: «Как дела в школе?», но, едва заслышав ответ, с увлечением продолжал диалог. Лика хвасталась перед папой, как, впрочем, перед всеми членами семьи: первой написанной строчкой, первыми прочитанными словами, первым школьным рисунком, первой поделкой из каштанов, первой пластилиновой фигуркой… Новыми ручками, карандашами, первыми в её жизни учебниками. А ещё — бантами, большими, ярко-белыми. Наверное, ничего на свете не могло быть белее и светлее тех бантов! Глядя на них, Лика представляла пятиклассницу Светку Соколову и всё пела и пела про розовые розы. — Мама, — спросила Лика, — а когда Светка Соколова училась в первом классе, у неё были такие же большие и белые банты? — Были. Были, — ответила мама. — Тогда все девочки носили бантики и школьную форму. Ты вот ходишь в бордовом пиджачке и бордовой юбочке. У девочек из твоего класса тоже есть бордовые пиджачки, есть зелёные, есть синие. А тогда у всех девочек были коричневые или чёрные платья. И фартушки — белые и чёрные. Ты бы знала, как я их не любила! — Я такие видела в бабушкином альбоме. — Да. В бабушкином альбоме они есть. — Мама… — Взгляд Лики вдруг стал очень серьёзным. Настолько, что у мамы мелькнула мысль: «Сейчас Лика заговорит со мной о разводе», но этой мыслью она ни с кем не поделилась. — А куда делись мои кассеты? Ответ она узнала сразу. — Твои? Разве твои? Общие! — бросил проходивший по коридору отец, остановившись в дверях в Ликину комнату. — Я их положил в другое место, чтобы не мешать тебе учиться. А то нахватаешься двоек — вырастешь дворником. — М-м… — замычала мама. — Боже мой. Какие двойки? Им оценки ещё почти не ставят. Какой дворник? Костя! Чем тебе кассеты мешают? — Ничем. А ЕЙ ВОТ, ЕЙ ВОТ будут скоро мешать! Лика заплакала прежде, чем решила, что «ей вот, ей вот» звучит слишком грубо. Прежде, чем оценила, насколько неприятен ей выставленный отцом указательный палец. Он тыкал и тыкал этим пальцем, как дулом пистолета. — Я показываю ей, что мне не всё равно! — рявкнул отец. Мама на миг застыла на месте и округлила глаза. — Это худшее, что ты мог сказать! — ответила мама. И они ушли. Ушли на десять или пятнадцать минут. Лика слышала, как они на повышенных тонах говорят о чём-то своём, а потом по своему имени поняла, что о ней. Очень чётко она расслышала: «Как Лика решит», и что бы там ни значили эти слова, в отличии от трёх слов «Я тебя люблю», ЭТИ слова внушали страх и ужас. Спустя пару минут после них дверь из родительской комнаты открылась, хотя Лике на тот момент показалось, что родители закроются на вечность. Лика сделала вид, что смотрит на доярку и корову в середине букваря, а сама застыла, неживая, как мумия, думая-гадая, в каком настроении мама и папа, особенно мама, и что дальше будет. Надвигалась буря, которую от неё тщательно пытались скрыть с помощью затяжного спектакля, а Лика послушно аплодировала после каждой удачной (или не очень) сцены. Мама была грустная. Но делала вид, что не грустит. Она слабо улыбнулась, вынеся из комнаты и поставив перед дочерью изогнувшуюся под тяжестью кассет коробку из-под обуви. К две тысячи двадцатому году коробка сохранилась, но запах её не отдавал ничем кроме старого картона, а тогда, в две тысячи втором, ещё не ушли в небытие запахи самых дешёвых, но хороших сапог, липких губных помад, маленьких голубых теней и благовонного масла из их красивой церквушки (по словам Лики, «за́мка») на углу улиц. — Вот кассеты. Я для тебя отвоевала! — гордо заявила мама. Секунду назад такой гордости у неё не было. — Папа сказал: «Ладно. Но пусть только хорошо учится». — Спасибо, — расплылась в улыбке и тут же начала шарудить среди кассет Лика. Но что-то у неё не шарудилось, как надо. — Ой… — она, нахмурившись, толкала туда-сюда по нескольку кассет, вынимала и клала на место каждую кассету. — Где же он? Она обычно спрашивала: «Где же ЭТО?» И вот впервые: «Где же ОН?» — Кто — он? — Да сейчас найду. Я же отмечала сердечком. — Бесит меня это сердечко! Как же бесит… — в дверях снова стоял отец. Он опёрся о дверной косяк и, зажмурившись, стал тереть глаза и висок. — Бесит — иди бесись в другую комнату, — велела мама. — А Лику мне больше не расстраивай! Отец открыл глаза и с выражением лица «Как же вы меня достали» удалился в комнату, хотя Лика думала, что он будет орать. Мама поняла, что дочь что-то отметила сердечком на специальных, вставленных в футляры для кассет, листочках в линеечку. Мама писала на них названия песен. Лика, как оказалось, красным фломастером нарисовала сердечки напротив всех песен Глызина, а в футляр с кассетой, на которой было больше всего песен этого исполнителя, положила сложенный вдвое рисунок с большим разноцветным сердечком. Его-то и выкинул раздражённый папа. Мама с ним по этому поводу не ссорилась. Но утешила дочь, разрешив нарисовать другое сердечко. — ДРУГОЕ я уже не хочу… — грустно сказала Лика. В её грусти не было боли. В её грусти была нежная весна. Маме даже показалось, что Ликино лицо обсыпало веснушками. Лика не могла объяснить, что с ней происходит, но дня через два, оставив учёбу и игрушки, она подбежала к своему блокноту так, как в канун Нового года подбегают к ёлке, схватила красный маркер, вновь нарисовала сердечко и под ним написала большими печатными буквами: «Г Л Ы З И Н». Улыбнулась. Перечитала каждую буковку прекрасной, запавшей в душу фамилии. И стояла над своим рисунком, как над святыней. — «Счастье ты моё, горе ты моё, пожалей меня, мне не до сна», — тихонько, без Алёшиного надрыва напела девочка. Она была слишком юна, неопытна и ординарна, чтобы так же хорошо владеть голосом. И она была слишком мала, чтобы сказать «Счастье ты моё» лично Алексею, чтобы понять, насколько он ей дорог. В качестве КОГО он дорог. Это взрослым, дабы избежать душевной путаницы и не преступить моральной черты, непременно нужно знать, кто есть друг, кто — брат, кто — сват, кто — муж. Лика просто слушала голос на кассете, а он, этот голос, пронизывал всю её душу. А потом, когда, казалось бы, было не до Глызина, его песни как раз помогли Лике. Сцены, разыгрываемые перед Ликой, перестали быть игрой. И актёрам, и зрителям пришлось несладко, потому что никто не был готов ни к новым декорациям, ни к страшным поворотам сюжета пьесы. В конце сентября заболел дедушка. Был-был здоровым, крепким — а тут в нём будто сломалась какая-то пружина. Слёг. Ходил только до туалета. Папа перестал появляться дома, и бабушка с мамой сами возились с дедушкой. — Лёнечка, я ещё супчик тебе разогрею, — говорила бабушка, вспоминая, как дедушка сам любил всего накупить, приготовить и всех угостить. — Папа, я сама! — звонко, как девчонка, говорила мама, если в доме что-то ломалось. Она справлялась и с трубами, и с розетками, и с лампочками. — Машенька, я понимаю, что ты всё умеешь, ты умничка. Но ты бы разрешила папе поработать, — посоветовала бабушка. — Глядишь, он бы почувствовал себя лучше за работой. — Твоя правда. … Но лучше папа мамы Маши и дедушка Лики себя не почувствовал. Десятого ноября две тысячи второго года его не стало. Бабушка и мама сильно плакали. А Лика замолчала — на дни похорон. Голос вернулся к ней прежде, чем напуганные мама и бабушка собрались везти её к врачу — так же неожиданно, как и пропал. Правда, вторую неделю девочка заикалась, хотя у неё никогда раньше такой проблемы не было. «Бедняжка. Такая утрата… любимый дедушка» — опечалилась какая-то пожилая дама, а Лика аж раскраснелась, желая объяснить ей (и сдерживая это желание), что дело не только в дедушке, но и в папе. Семье помогли двое безбедных дедушкиных сослуживцев и даже один моряк дальнего плавания. Похороны не стали затратными для Кольцовых. И Новый год семья отметила не скудно, но только так — «отметила» — и можно было сказать о две тысячи третьем годе; ни у кого бы не провернулся язык сказать «отпраздновали». Только миновала одна беда — во всю дала о себе знать вторая. Мама всё собиралась, собиралась, и, когда прошли Рождество и старый Новый год, присела рядом с Ликой, чтобы кое-что сказать. Вздохнув и приласкав Лику, мама сказала то, что её дочь и так давно знала. — Лика… Я хотела с тобой поговорить. Ты ведь заметила, что папа давно уже не дома? «Да неужели?! — хотелось иронизировать Лике. — Я-то думала, у меня проблемы со зрением. Случай дальтонизма (она знала это слово) — не вижу папу. Интересно, какие слова мама подберёт, чтобы рассказать о папиной другой тёте?» Не к месту в голове заиграло «Ой, напрасно, тётя!», но Лика выключила воображаемый ансамбль и терпеливо выслушала маму. Честно говоря, однажды ночью (уже после дедушкиной смерти, незадолго до Нового года) Лика проснулась и, не раскрывая глаз, услышала, как мама с бабушкой говорили о папе. Чтобы не заснуть опять и услышать всё, Лика всё же открыла глаза и старалась не двигать ими: ей казалось, блеск склер может отразиться в каком-нибудь зеркале, и мама с бабушкой поймут, что дочь не спит. Лика тогда узнала ВСЁ, что ей безумно хотелось и в то же время совсем не хотелось знать. Мама ничего не утаила от дочери, но смягчала слова. Например, имя «Анжела» и слова «любовница», «цаца» и «коза», употребляемые в рассказе для бабушки, в рассказе для дочери имели лишь один синоним — «тётя». Мама рассказала, что папе уже давно нравится другая женщина. Он работал вместе с ней, весёлой и заводной, когда мама была погружена в быт. Иногда задерживался, прикрываясь особым доверием начальника выполнить какую-то дополнительную работу. Теперь же переехал к ней. — Так получилось, — со слезами на глазах сказала мама, — что папа будет жить в другом доме. Мы с папой об этом уже говорили. Мы решили, что ты будешь со мной и бабушкой, а к папе сможешь приходить в гости. — Мама не знала, как об этом помягче сказать. Она лишь сделала паузу. — Возможно — только ты, пожалуйста, не пугайся — одна тётя будет спрашивать, с кем ты хочешь жить. Она послушает тебя и постарается сделать так, как ты хочешь. Я предупрежу тебя, если так будет. Мама поговорила с дочерью сдержанно. А бабушка, ласковая, добрая Зиночка, потеряв любимого мужа Лёнечку, выплеснула всё, что у неё наболело после его смерти, всё, что разорвало ей грудь, вынув частичку души, и всё, что она раньше видела и ненавидела в зяте, не смея о том сказать, в один бокал. Не стесняясь чувств и эмоций, она нарекла Костю козлом, сволочью, трутнем, заразой, даже сукой, а потом и словами похуже, два или три из которых точно стали для Лики в новизну. — МАМА! — возмутилась мама Лики. — Можно, пожалуйста, без этих слов? — Нельзя, — отрезала бабушка. — Нельзя. Иначе Лика может выбрать его! Маша, ну какое «Возможно, тётя будет спрашивать»?! Ты должна объяснить Лике, как надо отвечать! — Мама, если мы сейчас будем на неё давить, поверь, она выберет, как ты называешь, суку. — Ой! Будто вы в последнее время называли друг друга как-то иначе. Уж как он на тебя говорил, думая, что я не слышу, вообще кошмар! Машенька, очнись. У тебя ребёнка могут забрать! Лика в ужасе уставилась на маму, потом — на бабушку. — Да кто заберёт-то? Ты с ума сошла? — Да не сошла я с ума. Я видела по телевизору… — Поменьше смотри телевизор. Давай закончим наш спор. Я не хочу, чтобы Лика ещё раз замолчала. Второй раз это может затянуться! Но они закончили спорить только, когда Лика отвернулась к стене и начала плакать. По разыгравшейся сцене можно было подумать, что мама и бабушка никогда не относились друг к другу с уважением, но на самом деле они спорили считанные разы в жизни, а ссорились… пожалуй, никто бы и не припомнил их ссор. Потому что их не было. … Весной состоялся суд. Лика очень хотела видеть папу, но не хотела жить с ним. Она понимала, что если не сделает выбор в пользу мамы, её с мамой могут разлучить. То есть… они же хорошо, пусть и не богато живут, мама не пьёт, не курит, и папа сам виноват, папа от мамы ушёл, а не мама от него, но всё равно Лика боялась того мизерного шанса страшного сценария. Страшного сценария, однако, не произошло. Лика осталась с мамой. — Приходи к нам в гости. По воскресеньям. С двенадцати до трёх, — сказал папа каким-то чужим голосом, когда всё решилось. То ли папа был расстроен и понимал, что из-за него ничего уже не исправить. То ли он искусно смеялся над Ликой, вложив в свою интонацию незнакомые первокласснице ноты общения взрослых офисных конкурентов, если не врагов. — Х-хорошо, — выдавила из себя Лика. Раз, ну два в неделю, не чаще, она всё ещё заикалась. Она понятия не имела, как правильно ответить. И не знала, хочет ли в гости. Мама прежде, чем к тому же решению пришла сама Лика, запретила Лике видеться с новой папиной семьёй. «Суд с кем разрешал видеться Лике? Только с тобой, — строго сказала мама папе. — И речи не шло о… твоей женщине». Отец послушался. Первое время Лика встречалась с папой, гуляла, играла или училась с ним. А потом папа рискнул и познакомил Лику со своей новой женщиной и будущей женой Анжелой. Крашеная рыжая женщина, она не вызвала у Лики особых чувств, разве что слабый интерес. Лика не собиралась никого ни в чём винить, так что не связала Анжелин образ ни с чем плохим, но ей по-прежнему было больно из-за развода родителей. — Вот тебе и весна! — однажды в апреле воскликнула Лика по пути из школы и напела: — «Кто сказал, что весна — всего лишь время года?» Вот так бывает. На улице дождь или снег — а у человека в душе весна. А тут получилось наоборот. На улице весна, а на душе кошки скребут. — Кошки, не скребите, — шутливо велела Лика и натянуто улыбнулась. Но они всё-таки скребли. — Да вы не кошки — вы бобры какие-то! Перед глазами предстали свадебные фотографии мамы и папы. У мамы было платье из тонкой-тонкой белой ткани, которая, казалось, могла порваться. На большее не хватило денег, но тонкая ткань подчёркивала воздушность маминого образа, а не портила его. На папе сидел чёрный костюм, тоже не самый дорогой, но хороший. Была фотография, как мама расписывается, а папа с улыбкой глядит на неё, на её спадающий на поверхность стола локон. Была фотография, как расписывается папа, такой серьёзный и ответственный, такой любящий и мужественный, а мама одним лишь взором дарит ему такую любовь, о которой и в сказке не сказать и пером не описать. Была фотография свадебного вальса. Было несколько фото с мамиными подругами и папиными друзьями. Где же это всё теперь?.. Бабушка всегда говорила, что свадьба — это на всю жизнь, раз и навсегда. А оказывается, бывает, что человек женится или выходит замуж во второй раз, а свою первую семью бросает. Только иногда зовёт в гости, но в гости — это ведь совсем не то! С одной стороны, Лика переживала. С другой стороны, она понимала, что многие люди посчитают её переживания смешными, засмеют, назовут слабой, скажут: «А у меня тоже дедушка умер. И что? Я не опускаю руки» и «У меня тоже родители развелись. Но я так сильно, как ты, не волнуюсь». Вот она и молчала. Всё, что тревожило её больше всего на свете, держала в себе, хотя в другом была открытой девочкой. Об уроках и куклах, о танцах и спорте, о братьях и сёстрах, о первой и любимой учительнице — об этом она говорила с удовольствием и часто сама начинала беседы. Правда… Она стеснялась, что ей нравится слушать Глызина. Казалось, её должны поднять на смех первоклассники, любящие слушать «Сливок» и «Блестящих», а не «Весёлых ребят». «Нет, — считала Лика, — меня точно не поймут. Моим друзьям нравятся Жанна Фриске и Алла Мартынюк, а не Алексей Глызин». «Мы с тобой почти чужие, словно это всё приснилось» — перед сном думая о маме, как она теперь без папы, думая о папе, как он там с Анжелой, про себя напела Лика, уткнувшись лицом в холодную стену. Закрывавший её бордовый ковёр с цветочным рисунком убрали: на свете не бывает ничего вечного, о чём способна напомнить любая мелочь. А потом вдруг голос в голове Лики раскрылся, будто бы принадлежал не Алексею, а ей самой, а может быть, их (выдуманному ею) дуэту: «В синем море ностальгией всё, что было, растворилось». Песня крутилась и крутилась в голове, заглушая все прочие мелодии на свете, заглушая всякие тревожные и пугающие мысли, наслаждая душу и сердце, пока Лика сладко не заснула. А потом в её дрёму проникла строка: «Почему же губы ищут на твоих губах приюта?» Она отложилась в подсознании — до других времён, худших ли, лучших ли, неизвестно. Наверное, до лучших — хотя бы потому, что в Ликино будущее непременно придёт Алексей Сергеевич Глызин.