Почему же губы ищут на его губах приюта?

— Приветик! — Приветик! — М-м-м! — М-м, цём! За окном догорала осень. А в доме благодаря кондиционеру царило лето. Две взрослых девушки расцеловались и плюхнулись на диван перед столиком на колёсиках — пить чай и есть тортик «Берёзка» с нежным бело-зелёным кремом. Первая девушка выросла невысокой и тоненькой, похожей ну максимум на старшеклассницу, и в цветочных магазинах её частенько спрашивали: «Девочка, в каком ты классе?» Двадцатичетырёхлетняя девушка подсчитывала и отвечала как есть: «В восемнадцатом». Второй девушке, этакой ого-го даме с пышными формами, метр семьдесят девять ростом, той, которую принимали за опытную бизнес-леди, только-только исполнилось шестнадцать. Из семьи первой отец когда-то ушёл в семью второй, а из семьи второй — в семью третьей или третьего, а может, к женщине без детей. Не важно, ведь и там давным давно стёрся его след. Некогда беспечного Костю мать вразумила и женила на хорошенькой Машеньке, и долгое время Костя играл, а, влюбившись, полностью вжился в роль честного семьянина (прямо как в песне «Не волнуйтесь, тётя!»); ему верили все — жена, дочь, тёща и тесть. Но вот такие же «искренние, высокие, тёплые» чувства он потом долго испытывал к Анжеле, а потом… вроде бы следующую женщину звали Анной. Получив свободу после двух браков и давно не слушая мать, Константин Климашенко, Кольцов, Руднев и снова Климашенко ходил по квартирам, точно вор, и ездил по городам, словно убийца, скрывающий свои преступления. Он в самом деле убивал. Убивал души — своих бывших жён и любовниц. Рита Руднева, дочь Кости и Анжелы, та самая шестнадцатилетняя девушка, выглядящая старше своих лет, по-современному высказала мысль двадцатичетырёхлетней Лике: — Знаешь, нашему папке нужно было признать, что он такой, и примкнуть к какому-нибудь свингер-клубу. — Рита! — Ну, а что, я не права что ли? Ему бы там хорошо было, — при слове «хорошо» Рита с чувством отрезала кусочек торта. — На, держи. — Спасибо. — Теперь я себе. Надеюсь, будет вкусным… Я считаю, если человек выбрал немножко неправильный путь, если он, там, гей или — я не знаю — ну, как наш папа, многолюб, главное, чтоб он это признал и сразу жил, как ему удобно. Чтоб не обманывал надежды тех, кто хочет традиционную крепкую семью. Поправь меня, если я не права. Лика пожала плечами: — Наверное, ты права. Просто сказать себе: «Вот я такой» и пойти искать те отношения, которые сделают тебя по-настоящему счастливым и не причинят несчастья другим, сложно. Общество не одобрит. Но ведь если не признаться перед любящими людьми, не отпустить их, любящим людям тяжело. — Да уж, — Рита посмотрела на свой кусочек торта, как на горчицу, — тяжело. Тебе было шесть, когда на твою долю столько всего свалилось: дедушка, папа, потом бабушка, да? — Бабушка — позже… В две тысячи четвёртом году. Девятого ноября. За день до дедушкиной даты. — Ох… Это так больно — терять родных. — Рита выдержала паузу, прежде чем заиметь моральное право говорить о себе. — Твой папа был нашим папой три года. Эх… Ну козлы все мужики, просто козлы! Чтоб их бороды козлиные да пооблысели! Чтоб у них по две пары новых рогов вылезло! Чтоб их… пидняло та гэпнуло, ВОТ! Мать после папы, ты ж знаешь, не вышла замуж. Крутит мужиками, как хочет. Берёт у них, что хочет. Так им и надо! Так им и надо! Лика не поддерживала столь вольного поведения Анжелы, но и, как прежде, не осуждала. Хотя, казалось бы, женщина, с которой начался разрыв её собственной семьи, заслуживала пронесённого сквозь годы праведного гнева. А Лика не гневалась. В девятом классе, когда ей исполнилось тринадцать, спустя годы забвения, она без всяких разрешений/ запретов/ судов пришла в гости к тёте Анжеле и попросилась на чашку чая. Та, немного удивившись, была, однако, не против визита; лишь сказала что-то типа: «Так твой папа с нами теперь тоже не живёт». Тогда же Лика увиделась с красивой пятилетней дочерью Анжелы. С того самого дня девочки дружили. — Нам с тобой повезло! — воскликнула Рита. — Едим и не толстеем. Будем нравиться нашим женихам. («Я Лёше и так нравлюсь» — подумала Лика). У тебя когда свадьба-то? Через месяц? — Да. Через месяц. — Лика замычала, собираясь с мыслями. Она должна была, должна была поделиться с кем-то своим безрассудством. Она вздохнула и задала вопрос, после которого не было пути назад. — Рита, а вот скажи… Меня посетили такие, чисто теоретические мысли… Рита засмеялась: — Мысли все теоретические. На то они и мысли. Лика, ты меня не пугай со своими теоретическими мыслями. А то у тебя такое лицо, будто ты уличила меня в измене со своим Лёшей. Шутка. Шучу я! От такой шутки Лика «подвисла», а потом таки спросила: — Рита, ты никогда не влюблялась в мужчин гораздо старше тебя? А, подожди, тебе ведь шестнадцать. Наверное, нет. Ну, может, ты знаешь кого-то, кто влюблялся в мужчин гораздо старших по возрасту? Теперь «подвисла» Рита. Она не понимала, почему без пяти минут замужняя подруга и сестра спрашивает о таком. — Забавные у тебя вопросы за месяц до окольцевания, Кольцова. Лика выжидающе посмотрела на Риту. — Ну вот ты знала про Никиту, который мне нравился. Он был старше на пять лет. Чтоб больше — есть, конечно, такие примеры, но не у меня. — Рита сощурилась и, поддержав подбородок рукой, спросила: — А какая разница в возрасте тебя интересует? Десять, двадцать лет? Лика замялась: — М-м… Скажем, лет тридцать или сорок. Сорок лет. — Хо-хо! А почему сорок, а не пятьдесят? Если это просто пример, дорогая. Это ужасно… — Рита визуально подробно представила молодую наивную девчонку с дряхлым, морщинистым стариком, а затем — отвратительную, сложенную из силикона и резиновой, тонированной кожи куклу Барби, положившую глаз на богатство ещё более морщинистого деда. — Да ну. Не знаю, о какой любви может идти речь с такой-то разницей. Или женщина хочет денег. Или славы. Или золотой клетки. Чем мужчина богат, того, в общем, и хочет. Или её не тянет на молодых людей, потому что у неё какие-то травмы психологические. — Вроде наших? — спросила Лика. — Травм, связанных с отцом. — Ага. — Судя по интонации, Рита была недовольна наукой психологией, гребущей всех под одну гребёнку, обобщающей, сжимающей всех на свете людей до нескольких типов тех-то и тех-то. Рита засмеялась: — Нет. Ну вот у нас обоих был отец, один и тот же тип, который — фить — и исчез. — Рита, засвистев, метнула в сторону четырьмя пальцами ладони. — По идее, у меня должна быть психическая травма от этого. Она есть, не отрицаю. Есть. Но, блин, она если и влияет на отношения с противоположным полом, то только косвенно. Я не ищу мужчин — ни сознательно, ни подсознательно, — как-то похожих на отца или, наоборот, кардинально от него отличающещещихся… Тьфу ты, язык сломаешь. Я не тянусь к тем и не избегаю тех, чьи достоинства или недостатки похожи на его. Собственно… Что я об этом начала? Ты же у меня про большую разницу в возрасте спрашивала. — Мне нравятся люди, способные уцепиться за одну тему, чтобы начать другую, — призналась Лика. — И если мы об этом говорим… Как думаешь, возможно ли влюбиться в человека, который старше тебя на сорок лет… то есть на сорок два года, лишь потому, что влюбилась? Вот просто раз — и появилась искра. Счастье. — Она чуть не напела «Счастье ты моё», а в её голове уже нарисовался синий костюм Глызина в составе его группы «Ура!» — Никаких тебе травм, связей с отцом. Когда, напротив, человек спасал и спасает тебя от всех травм детства и юности, от всех горестей на свете! Когда он — частица твоей души! Лика сказала эти несколько предложений с таким благоговением и с такой самоотдачей, что Рита пощупала ей лоб и решила заварить малиновый чай. За чаем Рита внимательно посмотрела на Лику и прямо спросила: — Итак, подруга, какой именно мужчина старше ТЕБЯ на сорок два года? Скажи честно — ты мечешься между своим Лёшей и дедушкой шестидесяти шести лет? — «Дедушка» шестидесяти шести лет — тоже Лёша, — вырвалось у Лики. — Но он никакой для меня не дедушка. Он до сих пор обаятельный мужчина. Он… Как по мне, он даже лучше Димы Маликова, о молодости которого не шутила лишь новорождённая. Он необыкновенный. Когда я думаю о нём, мне тепло, и я не хочу, чтобы греющий меня огонь угасал. Да, это огонь! Настоящий огонь, а не пепел любви. Девушка закрыла глаза и коснулась переносицы. — Это всё какое-то наваждение, — прошептала она сквозь температуру, рождённую любовной болезнью, сквозь дурман, владеющий её сердцебиением, её дыханием, её почти осязаемыми мыслями, текущими внутри тяжёлой головы. — Я люблю своего Лёшу. Парня, за которого выхожу замуж. Но я всё время думаю об Алексее Сергеевиче. Вспоминаю, как слушала его песни в детстве. Вспоминаю, как долго не знала, кто он, а потом увидела — и влюбилась в этого блондина! Меня поглотила эта любовь. И я ничего не могу с собой поделать. — Пф-ф-ф. ХАХ! Бл**ь… Ой, бл*******… Прости, пожалуйста. — Рита вытерла слезу. — Бо-о-оже… Она расхохоталась на всю кухню, встала из-за стола, вновь приземлилась на стул. — Я поставлю торт обратно в холодильник, ты ведь уже не будешь? Я тоже не буду. Хах. Вот это да-а-а! Прости, что я смеюсь. Прости, Лика, — Рита вдоволь отсмеялась, наконец сдержалась и, отправив торт в холодильник, с умилением посмотрела на сестру. — Горе ты моё луковое! Я-то думала, ты встряла в какую-то историю. Не знаю, там, на работе мужик с песком в труханах свои яйца подкатил. Ещё где какой старый пень прицепился. А ты… Я поняла, в кого ты влюбилась. Вот особенно когда ты про пепел любви сказала! Кому, как ни мне, знать, кого ты в детстве слушала и кто, как сейчас говорят, твой краш. Лёша — это Алексей Глызин, да? Щёки Лики так запылали, а глаза обрели такую свежесть, что ответ был ясен без слов. — Что ж, Лика Константиновна Кольцова, — Рита без белого халата, очков и кипы бумаг, одним только выражением лица преобразилась в докторшу. — Посмотрим историю ваших болезней. — Она сделала вид, что листает медкнижку. — Синдром Димы Билана. Подхвачен в две тысячи восьмом году. Прошёл через год. — Ой, не надо. Это было давно и неправда. — Надо, Лика, надо. Бенобарнсомания. Тяжёлая форма. Излечились. Вирус Дэниела Редклиффа вместе с поттероманией — благополучно преодолён. Осталась безопасная форма поттеромании. Эдди Редмейновская лихорадка. Прошла. Всё лечится. Всё лечится, дорогая. Справимся и с глызиноманией. — Только я не хочу справляться, — романтично и серьёзно в ответ на шутку-поддержку Риты сказала Лика. — Я ЛЮБЛЮ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА. Она сама не поняла, с какой интонацией об этом сказала. Но увидела, как Рита побледнела. В какой-то момент Рита поняла, что шутка про болезнь — не такая уж и шутка. — А тебя серьёзно так штырит, — сказала она. — Я надеюсь, ты не собираешься из-за этой «любви» свадьбу-то отменять? — Что ты! — мгновенно выпалила Лика. — О Господи! Конечно же, нет. Её испуг порадовал Риту. — Ну вот и прекрасно. А то, что ты чувствуешь, можешь рассказать мне без зазрения совести. Здесь и сейчас. Лика больше не знала, что сказать. Она как будто сказала обо всём, с чем могла бы поделиться с Ритой, а остальное схоронила в душе как самую приятную свою тайну. Но вскоре образы переплелись со словами, а мысли перестали принадлежать молчанию. — Мы вот говорили о травмах… Ты знаешь обо всём дерьме, которое происходило со мной до встречи с Лёшей. Обо всех моих неудачных свиданиях, о парнях с гранитными камушками в шёлковых сердцах. И о моём прекрасном раннем детстве. Я согласилась бы с тем, что у меня посткоммунистическая или какая там ностальгия — по времени, в котором мне было хорошо, в котором у меня были мама, папа, бабушка, дедушка, а не одна мама, и были советские песни; и по самим советским временам, в которых меня и в планах-то ещё не было! Но как так получилось, что особенным для меня стал именно Алексей Глызин? Лика растянула его имя и фамилию, чтобы нежность «л» в имени и твёрдость фамилии остались на её языке, как мятная конфета. — Ты его чаще всего слушала. Он тебе помогал, сам того не зная. — Да. Но почему именно он? Почему я… фиг его знает, в Меладзе не втюрилась? В Цоя. В Хоя. Рита задумалась. — Великая сила рандома, — сказала она с юмором. — Да. Любовь случайна. — Эм-м… Давай мы не будем называть это любовью, окей? Ты поклонница. Тебе как поклоннице понравился певец, андэрстэнд? — Йес, андэрстуд, — в стиле Ритиного вопроса ответила Лика. А сама всё думала… Почему, почему её сердце выбрало образ Алексея и мысли о нём? Ведь были же другие советские исполнители — один достойнее другого! Тысячи и тысячи девчонок, мам и почти бабушек мечтали зарыться в ниспадающие волны волос Димы Маликова, сходили с ума от его продуманно расстёгнутой белой рубашки, от показанных в кадре волосатых, истинно мужских рук, ног и — помилуйте! — даже бёдер. Девчонки дёргались-передёргались под «Брачный кортеж» и завидовали, что не они стояли вместо «Ветлы», Натальи Ветлицкой, на сцене рядом с их вечно юным, в белом плаще, Димой. Ах, сколько девичьих сердец упали к ногам пышноволосого Виктора Салтыкова! Вслед за проникновенными, под осеннее настроение, строками «Улетели листья» и «Белая ночь» девчата слушали песнь измученного ревностью юнца «Ты замуж за него не выходи». Сколько — одна, две, с десяток или с сотню — девушек решили тогда не выходить замуж за «простых смертных» парней и увидели свою судьбу в Вите, в нём одном? В человеке, который в узких джинсах с завышенной талией и в чёрной, пропахшей как сценой с красно-жёлтыми прожекторами, так и естеством природы, куртке иной раз обращался к слушательницам и зрительницам, а иной раз так, по-простому, выходил с охапкой сена, обрамив сеном своё обаятельное, с лукавинкой, лицо, из отдела заказов «Диета» и шёл к коням в яблоках. М-м-м… Между прочим, блондин! За естество, в том же известном «Букете», можно было полюбить Барыкина. Разогнавшись на голубом «Салюте», попадая на рытвины и выравнивая руль, он бы приехал в чисто поле и собрал соцветия амми, переплетая их с жёлто-гусиным луком, васильками да цикорием. Он бы подарил букет девушке, которую любит — и каждая в ней увидела бы себя. Да. Почему бы и не могло быть такого? Так, наверное, с кем-то и было. Для любительниц горячих парней был Алексей Щукин, вокалист «Комиссара». Ох, какие же фантазии начинались с одного исполнения «Ты уйдёшь». Щукин лежит на сцене. Рука в белой перчатке — на прессе. Точно женщину, он склоняет над собой и приподнимает, туда-сюда, вверх и вниз, микрофонную стойку. Тысячи зрительниц говорят: «После того, что он сделал со стойкой, он обязан на ней жениться», и тысячи смотрят на него так же нежно и восхитительно, как Щукин, приподнявшись, смотрит на микрофон — вновь как мужчина на женщину. О, его кудри! Его взгляд! Его приоткрытый в подобии оргазма рот и полузакрытые глаза! Не всякая девичья мысль от такой демонстрации чувств останется романтической. Кто-то да захочет большего… Ох, понятно, чего. Все мы люди. Всем нам нужно. Всем нам простительно. Юноши родом из СССР, родившиеся в пятидесятых, в восьмидесятых, ближе к развалу страны; блондины, шатены, брюнеты, настолько индивидуальные, что о цвете волос говорилось в последнюю очередь после перечисления десятка достоинств; в красивых костюмах, подчёркивающих гармонию внутреннего мира — все они дарили людскую душевность и простоту, умноженные на безграничный талант, дарили тепло, доброту, ум, юность души и какую-то необыкновенную отраду. Их песнями, равно как и песнями советских женщин, к примеру, Ирины Отиевой, можно было лечиться… К две тысячи двадцатому году помимо «короны» развилось столько вирусов, что самое время было лечиться от них советскими песнями. Увы, именно тот, кто острее других нуждался в госпитализации, больше всего ненавидел «проклятый совок» и иронизировал над теми, кому нравились «такие старые», «отстойные», «древние» песни. Лика признала, что её тянуло к прошлому, в котором «трава была зеленее», что она была в целом не равнодушна к советской музыке и советским исполнителям, мужчинам, но вновь и вновь она пыталась понять — почему именно Глызин? Он ведь стал для неё особенным среди особенных. — Потому что… — ответила она себе, мысленно перебирая пальцами его бело-жёлтые, тёмные у корней волосы и несмело, но так желанно касаясь своими губами его губ.