Почему же губы ищут на его губах приюта?

Тайный недуг был разделён с сестрой. Большего Лика от Риты не требовала. Рита без того сделала многое: выслушала, поддержала, в одночасье с юмором и пониманием покритиковала, не стала вызывать чувства вины перед женихом Лёшей, в конце концов, угостила тортиком! А тортик — это самое доброе. Тортик — это самое святое. Жизнь без тортика — это не жизнь. Тортик как смысл жизни. Тортик как философия. Тортик как панацея от пожаров, наводнений и мрачных мыслей. Лика шла по улице и улыбалась, как дурочка, с такой вот дребедени, выдуманной однажды с Ритой. Ей захотелось присесть на скамейку и, отбросив юмор, сполна окунуться в осень, посвятив и ей свою меланхолию и свою отраду, свою неправильную любовь и чувства, проходящие сквозь жизнь красной нитью — а первый красный стежок начинался с Тёти Собаки (Светы Соколовой), Тома, Спаниэльки, Зайчика, Цацы и «Розовых роз». Столько любовных тайн люди оставляют жаркому июлю, поре скоропостижных курортных романов, и январю — его новогодним праздникам, когда самое то рассказать хоть кому-то, хоть чему-то о самом сокровенном. А разве не заслуживает доверия тайны ноябрь? Сырой, промозглый ноябрь, к две тысячи двадцатому году невесть откуда взявшему ветра, которых отродясь не было в славянских странах. Ноябрь, дважды укравший у Лики горячо любимых прародителей; но в том нельзя было его винить, ведь точно так же любой из двенадцати месяцев каждый год дарил жизни младенцам и забирал жизни у них же, у детей и подростков, у молодых людей и у стариков. Скамейка белела от дождя. Лика порылась в сумке, достала салфетки и протёрла кусочек скамьи. Что не дотёрлось, то впитали брюки. Но не страшно — всё равно надо было стирать. Почувствовав, как не то с неба, не то с дерева срываются остатки непонятных осадков — дождя или первого неудачного снега, — Лика втянулась вся в себя, как воробушек, и натянула на голову капюшон. В таком виде она очень нравилась её Лёше, но вряд ли бы в её сторону, даже если б был не женатым, посмотрел Алексей Глызин. Слишком уж она была… ребёнком. Двадцатичетырёхлетним ребёнком. Лика приземлилась в самом конце улицы. Сзади над ней возвышались девятиэтажки, в одной из которых жила Анжела. Ещё выше, знала Лика, строились панельные многоэтажки — «Вавилонские башни», теснящие дома всех периодов СССР, подчиняющие себе городскую архитектуру, только начатые и уже двадцатиэтажные, только отштукатуренные и уже крашеные во все цвета радуги, аляповато или стильно, но в глубине души всё ещё непривычно для тех, кому было больше восемнадцати. Впереди шли гаражи, за гаражами виляла, как ужик, улочка пгт, а по улочке между старыми, убитыми, но и между вполне себе ухоженными домиками можно было пройти к железной дороге. Железная дорога… В дни без карантина по ней вовсю грохотали и электрички, и поезда, и «товарняки», и тепловозы. В марте и апреле остались одни «товарняки», а теперь движение потихоньку возобновлялось. Лика пока не спешила к железной дороге, хотя в общем и в целом её романтизм тянул её и туда. Ей показалось честным исповедоваться перед тяжёлым серым цветом гаражей, заслоняющих тусклую полосу солнца между сплошной серостью неба. Ей показалось правильным, как сувенир, оставить часть своих чувств здесь, у светофора из тонких красных листьев, поникших от дождя, вбитых в землю жёлтых колёс и мелкой зелёной травы. Пробиваясь между иссохлым, охровым быльём, новая трава выросла кудрявой. Её можно было бы нарвать домашним животным, если б только была уверенность, что её не обнародовали метящие бродячие звери. — Я люблю тебя, — сказала Лика своему жениху. Своему милому Лёше, который знал её, который любил её. Сильно. Взаимно. Навсегда. Лика попробовала сказать: «Я не люблю тебя» или «Я не люблю вас», представив образ Глызина как какой-то отстранённый образ, но у неё ничего не получилось. Потому что… это была неправда. Светофор из листьев, колёс и травы (мозг с иронией успел прокомментировать слова «колёса» и «трава») превратился в другой светофор — из клипа «Треугольник» в фильме «Приморский бульвар». «Треугольник, знак дорожный, мне напомнил: «Осторожно!» — пел Алексей, и сознание Лики растворялось в его неземном голосе. Взгляд, цепляясь за запрещающие красные треугольники, за светофор, красным, жёлтым и зелёным цветами поочерёдно подсвечивающим рукава серой, с красными и зелёными вставками, Алексеиной футболки, фокусировался на бодром Лёшином лице, его лучистых глазах, его похожих на солнышко волосах. «Волосы Глызина — как отдельный вид искусства» — говорила Лика, и ей всё время хотелось что-то с ними сделать: запустить в них свои маленькие тонкие пальцы, взлохматить, просто любоваться ими… — «Смотришь ты в зеркало или в окно — волосы вьются по ветру. Даже не знаю, за что мне дано счастье увидеть все это», — тихонько пропела Лика и, оглядевшись, постеснявшись хозяина авто, отпирающего гараж метрах в двадцати от неё, допела уже мысленно: «И не потом, и не сейчас не разлучить нас с тобою. Люди когда-то, задолго до нас, это назвали любовью». Мысль о любви, словно машина, вильнула в сторону пошлости, но тут же выровняла, выбрав, точно путь, картину прекрасного Лёшиного пресса и белоснежной спины. Алексей как-то сам представился Лике без верхней одежды, но… не более того. Но даже этого хватило ей, чтобы тот пресс и та белоснежная спина неудержимо тянули её душу к его душе! А её тело — к его телу. Ей страстно захотелось быть с ним рядом — с ним совсем юным, только-только взявшим в руки гитару и поющим в «Самоцветах», этаким баловником, направившим баловство на юмор и свой труд, свой заработок; с ним в его золотые годы, во время «Весёлых ребят» и дружбы с Александром Барыкиным, с Александром Буйновым; и с ним — сейчас. Вот с таким, каким он был сейчас. А был он таким, что поклонницы признавались: «Алексей Глызин — как отличный коньяк. С годами всё вкуснее». (Под одним таким комментарием Лика солидарно отправила смайлик бордового напитка). Рита… Рита бы могла пошутить про геронтофилию, добавить что-то типа: «Ну ты чё, мать, с дуба рухнула?!» Но Лике нравился этот шестидесятишестилетний мужчина с сединой в некогда золотистых, с тёмными корнями, волосах, со всё ещё прекрасным телом, по которому она бы дала Алексею на десяток лет меньше. Она вспомнила его пляжные фотографии из юго-западных городов и поняла, что пропала. Просто пропала. Ей захотелось подойти к нему в купальнике — в каком-нибудь не броском, но симпатичном, например, синем, как у той же Дашки в исполнении Анны Назарьевой в «Приморском бульваре», и под ненавязчивый шёпот волн родом из Туапсе или Анапы поздороваться с Алексеем, обнять его, вдохнуть его запах и поцеловать. Лика, оставляя без внимания самое сильное своё желание, представила поцелуй не в губы, а в шею и скулы. Впрочем… что бы она ни представила, с какой градацией, с каким напором ни хлынули ли бы её чувства, все они были неправильными и, может, для неё самой и честными, но такими бесчестными по отношению к Алексею, к его прожившей с ним долгие годы и живущей с ним ныне жене, по отношению ко всей его семье! В то же время что бы ни представила себе Лика, для внешнего мира это всё оставалось смешной ИЛЛЮЗИЕЙ, стуком в закрытую дверь и не повлекло бы за собой ровным счётом никаких последствий. Любовь. Со знаменитостями. Невозможна. Почти невозможна. И это «почти» греет и терзает душу, дарит слепые надежды. Заставляет грезить о НЁМ, ездить к НЕМУ и вслед за НИМ, покупать билеты на каждый ЕГО концерт. Как много исключений, когда знаменитый человек женился на фанатке? Один процент или того меньше? Много ли тех, кто смог сфотографироваться и вживую поговорить со знаменитостью? Чуть больше. Но даже тогда шанс выпадает не каждой. Нужна ли была Лике любовь с женатым человеком, старше её на сорок два года? Нужна ли была Лике новая любовь взамен любви к её Лёше или вторая любовь для какого-то странного полигамного мира, «манямирка»? Нет. Эти вопросы звучали один чуднее другого и более того — кощунственно! Нет, нет и нет, промозглый ноябрь, серый ноябрь, ноябрь, забравший дедушку и бабушку (и в другом смысле — отца). Лика чувствовала, что не имела права даже задавать эти вопросы, а уж думать в этом направлении… Нет, нет и ещё раз нет. Она хотела выйти замуж за любимого человека, мечтала о его ласке, о его поддержке, о жизни с ним и с их общими детьми. Но она также понимала, что сильно влюбилась в другого человека, и не могла делать вид, что этих чувств не существует. Взор её, играя с разумом, рождал новые и новые образы Глызина. Память выхватывала детство, прошедшее с ним и с «Весёлыми ребятами». Но то, что происходило теперь, не было одной лишь ностальгией. Ей нравился не просто певец, чьи песни поддерживали её в непогоду безоблачного поначалу детства, а мужчина, который наполнял её мысли СЕЙЧАС. Да, ей хотелось жить со своим Лёшей, сильно и давно хотелось, но… Следующая мысль промелькнула в голове, как молния, и, проскочив по телу, ударила в самое сердце! Если бы она тоже родилась в тысяча девятьсот пятьдесят четвёртом году или около того, или если бы он был вдруг до сих пор или уже не женат, если бы она была до сих пор одна, она готова была бы на многое, чтобы быть С НИМ. Только с ним. Она бы прожила бок о бок с ним, наслаждая его своей любовью и наслаждаясь его, переживая не только радости, но и горе советских, особенно последних, лет — моменты, связанные с Чернобылем, с Афганистаном и просто с безденежьем, полным крахом советского рубля, купонами и карточками, от которых советским певцам и артистам вряд ли жилось слаже, чем простонародью. Во все времена лучше всех живут только бандиты. Она бы всё прожила и пережила. Лишь бы с ним… Разум вторил: «Это не твой человек». А сердце говорило: «Этот человек мог бы быть твоим». Он вызывал возвышенные и в то же время самые простые чувства. И сам он был самым простым человеком. — Как бы я хотела просто посидеть с тобой, просто выпить чаю… — зашептала Лика и улыбнулась, вспомнив «Чашку чая» в исполнении «… ребят». Бесконечно можно было смотреть на три вещи — как течёт вода, как горит огонь и как позитивный Алексей, облачённый то в чёрную, то в оранжевую жилетку поверх белой рубашки, под заводную музыку, будто счёты, перебирает висящие на нитях бублики. Р-раз — и бублики переправились слева направо, два — и по другой связке заскользили новые бублики. А Алексей поглощён этим делом, точно бухгалтерским отчётом. Отдельное выступление нравилось Лике больше, чем исполнение в «Приморском бульваре». Там был юморной и галантный, с хитринкой в лице и открытый Глызин. Там, на сцене, был воссоздан уют застолья с этими бубликами, с чаем, от которого «пьянели без вина», известное дело, от любви, со всякими-разными кушаньями и талантливыми музыкантами… — Девочка! — оборвал Ликины мысли мужской голос. К Лике подошёл какой-то дядя и спросил: — Девочка, извини. Я хотел спросить: сейчас в классах надо в масках сидеть? Или маску только в фойе надевают? — А? — не поняла Лика, а потом иронично засмеялась. — Извините, я не знаю. Человек не понял, почему «девочка» смеётся и ушёл себе. А Лику одолела грусть. Ну почему, почему, почему она выглядит как старшеклассница? Спасибо, что не первоклашка! Её даже за студентку не принимают! Только за школьницу. Оттого их с Алексеем разница в сорок два года казалась вовсе пропастью невиданных размеров. Не его возраст волновал Лику, а её. Глызин-то… Глызин-то в любом возрасте красив, обаятелен… сексуален. В голову вновь полезло то, что не должно было лезть, но снова, будто авто, самые неправильные мысли притормозили, уступив дорогу грёзам о поцелуе. Но на этот раз о самом сладком поцелуе — в губы. Всё же Ликины губы до сих пор искали приюта на его, Алексея, губах. Песни пролетали в голове, как листки календаря. «Мне без любви даже рая не надо. Рай без любви называется адом» — одни из самых мощных, истинных слов из песен Глызина проникали в сознание и отрезвляли. Когда люди начали жить в аду? В лихие девяностые? Или ближе к две тысячи двадцатому? Когда всё самое ужасное, нечеловеческое полезло из одних душ и заразило другие? Когда началась эта пандемия?.. Когда любовью стали звать в лучшем случае выгоду совместного проживания двух нормальных, спасающихся от катастрофы людей, а в худшем — романтизацию страшного, полного запретов отношения мужиков к нормальным девушкам, равно как и меркантильного, истеричного отношения баб к нормальным парням? Всё это было пеклом — и куда худшим того, о котором пел Глызин. Он хотя бы имел в виду внешнюю красивую картинку, которой не хватало свежих, круживших голову чувств; а вот бывает так, что и с первого взгляда в отношениях людей не видно ничего хорошего, никакой красивой картинки, ещё как бывает, и все это замечают, и все не с этим — так рядом с этим живут. Душа Лики не признавала ада и стремилась в рай. К её любимому жениху Лёше. И вот теперь — к теплу, к нежности, к доброте Алексея Глызина. Ничто не могло остановить её полёта. Он был её спасением, но снова-таки не потому, не только потому, что был замечательным советским певцом и артистом. Чем-то вот зацепил Лику не Щукин, не Маликов, не Салтыков, не кто-то там ещё, тоже талантливый, тоже обаятельный, а именно Алексей Глызин. Его вдруг стало ужасно не хватать — до боли, до бесконечных мыслей о нём, до бешеных радости и печали. Он нужен был Лике рядом прямо сейчас. Но она могла с ним увидеться ТЕОРЕТИЧЕСКИ лишь весной две тысячи двадцать первого года — если не позже. Если б она умела телепортироваться, как в фантастических фильмах… Сфериться, как Пейдж в «Зачарованных»… Появляться из воздуха в любой части земного шара и сейчас — в России, в Москве, где живёт Лёша, или в одном из городов, по которым он колесит на своём авто. Вот бы оказаться рядом с ним, пристёгнутой ремнём безопасности, и смотреть на дорогу… Вперёд, налево (где сидит он!), направо. По одну сторону тянулась бы осень, по другую — перед осенним пейзажем возникали бы все четыре времени года всех шестидесяти шести лет, встреченных Алексеем. Лика смотрела бы на недлинные седые волосы, некогда бывшие белоснежными прядями, внимала бы каждой чёрточке милого лица (в «Инстаграме» Алексей называл подписчиков «милые мои», и отныне слово «милый» прочно ассоциировалось у Лики с Лёшей), его серьёзным, сосредоточенным на дороге глазам, боялась бы и переживала за него так, словно он был за рулём впервые в жизни, любовалась бы им, знала бы о его семье, но не хотела бы его отпускать — хотела бы провести с ним как можно больше времени. Просто ехать. Вдыхать запах его машины и врывающийся в нарочно оставленную щель дождливо-ледяной воздух, предвестник беспощадной зимы, заставляющей засыпать деревья в зимнем саду. Смотреть, как он на секунду-две (безопасные для отвлечения на просторном шоссе и не самой большой скорости) поглядывает в её сторону, как держит руль, как из-под его канареечного пиджака выглядывают рукава тёмного свитера. Угадывать, о чём он думает кроме дороги. Впрочем… Не всякую мысль Лика имела права угадывать! Например, она совершенно не знала, ЧТО должен чувствовать человек, чьи друзья, такие же великие певцы и артисты, уходят один за другим и, дай Боже, живут на небесах. ЧТО должен чувствовать человек, в друга которого стреляли прямо на сцене: не так давно Лика, заинтересовавшись биографией Глызина, узнала, что Игорь Тальков был его близким другом. Она в принципе всю жизнь задавала вопрос, какими скотами надо быть, чтобы убить человека за то, что он пел правду. Ответ был очевиден — лжецами! А недавно она очень сильно испугалась за Алексея: как только ему те же «люди» не сделали ничего плохого? И тут же возрадовалась тому, что, тьфу-тьфу-тьфу, — Лика постучала по деревянной скамье — у Лёши был хороший ангел-хранитель. Лика не родилась в советском прошлом, что же поделать. Не ей выпала честь прожить жизнь с Алексеем, повезло Сании Бабий. Но она любила Алексея долгие годы — как дорогого сердцу певца, а теперь и как дорогого сердцу мужчину. Любовь рекой разливалась по венам. Пот под шапкой, мёрзлые руки, серость и унылость кругом, остатки жёлтых, мокрых и грязных листьев — каждая простая и неблаговидная деталь становилась яркой, светлой, особенной благодаря любви. Лика нарушала заповедь «Не сотвори себе кумира», тут же грезила о чужом муже, тут же мысленно предавала своего жениха, но при этом поступала и так, как велел Бог — любила. (Рита бы шутливо ругалась: «Чёрт бы побрал этот две тысячи двадцатый. Одни расходятся. Другие вены режут. Третьи влюбляются в актёров и певцов. Четвёртые в религию ударяются. У тебя что, сестричка, последнее и предпоследнее — два в одном?! Ох! И этот человек старше меня на шесть лет!») Лика всё думала и думала об Алексее — поддавшись течению своей любви. У неё всё происходило в точности по плану песни Пугачёвой: «Надо же, надо же, надо ж такому случиться. Надо же, надо же, надо ж так было влюбиться. Надо бы, надо бы, надо бы остановиться. Но не могу, не могу, не могу, не могу». И с особой интонацией — «Не могу и не хочу». Далее в её мыслях звучала музыка Аллыной песни, и ноты смешивались с нотами песен, написанных Зацепиным для Глызина. И в душе лился необыкновенный голос Алексея, чудные и чудесные его переливы, будь то шутливое «Ла-ла, ла-ла-ла. Ла-ла, ла-ла-ла», под которое в «Не волнуйтесь, тётя!» Глызин закатывал глаза, балдел и открыто улыбался, или серьёзное, полное жизненности и боли «Но не согреемся мы на пепелище любви-и-и», когда звук «и» переходил в натянутое «ы-ы-ы». Лика пробовала петь так и так, но медведь, хоть и не побродил по её ушам, видимо, сжал лапой горло и провёл лапой по голосовым связкам. Лика благодарила мир за чувства, так неожиданно вспыхнувшие к очень хорошему человеку. Они свалились на неё, как снег на голову, будучи в разы лучше той полудождливой, полуснежной массы, которая летела с неба на шапку, как птичий помёт. Свет его улыбки… Лёгкая желтизна или седина его волос… Его нежные и сильные руки… Передержавшие тысячи микрофонов, воспитавшие детей, перекрутившие влево и вправо руль автомобиля. Его брюки и пиджаки, неброские, интеллигентные и его старый «билайновский» наряд с жёлто-чёрной полосатой рубашкой и чёрными штанами… Лике хотелось мысленно и неосязаемо касаться прожитых Алексеем лет так же сильно, как и вполне материально коснуться его скул или волос, поцеловать его. — Почему же губы ищут на твоих губах приюта? — в сотый раз спросила она саму себя. … А потом какая-то сила толкнула её вон со скамейки. И Лика судорожно зашла в фотоальбом на телефоне, листая фото себя и своего жениха, убеждаясь, что любит, конечно же, любит его. Но… Он был не единственным любимым ею Алексеем. Подскочив с места, Лика поняла, насколько замёрзла сидеть, покуда грела сердце прекрасными мыслями. Лика решила пойти к ж/д. Она сама не знала, зачем. Просто пойти. Она вообще любила такие вот, тихие, почти деревенские места, но, готовясь к свадьбе с любимым человеком, проводила с ним больше времени, чем наедине со своими мыслями в какой-нибудь глуши. Подтянув лямку сумки, Лика устремилась вниз по узкой, разбитой лестнице, по деревяшке, перекинутой через водосток, к домам частного сектора. Позади неё возникли парни, громко говорившие про «…сайт, на котором я с ней познакомился… любит хлестать плетью, извращенка», отчего у неё глаза на лоб полезли. Лика ускорила шаг и скрылась от того, что ей было неприятно услышать, хотя она и понимала, что это не её дело — осуждать людей за их личную жизнь. Она была счастлива пройтись там, где не было вообще никого, за исключением одной бабушки, закрывающей за собой калитку. Вереница синих, красных и зелёных заборов, доходчивые таблички «Стоять! Собака откусит *опу!» на железных дверях с камерами наблюдения, рыжие, чёрные и черепашковые кошки, послушные, будто бы медитирующие, и зашуганные, срывающиеся с места при звуке Ликиных шагов, — всё это сопровождало Лику до небольшой автомобильной дороги. Там были и зебра, и светофор с кнопкой для пешехода, но Лика, увидев, что нет машин ни слева, ни справа, быстренько перебежала дорогу в неположенном месте. Это было не самое большое её нарушение за сегодня. На другой стороне было больше убогих, но каких-то таких родных домов — будто не в черте города, а в самом деле где-то в деревне, где есть такие бабушки, как Зина, и есть такие дедушки, как Лёня, ещё живые, угощающие чаем и баранками, не отпускающие тебя из гостей, пока ты не попробуешь все их пирожки; бабушки и дедушки с советским прошлым в каждом предмете их обихода и в каждом на их памяти рассказе. Лика шла и со странным удовольствием портила сапоги. Наступила на гвоздь, к счастью, не поранив ногу, и убрала его салфеткой. Вымазалась в грязь. Поскользнулась на мокрых листьях. Чуть не упала. Но упорно шла туда не знаю куда, как будто её путь мог как-то повлиять на встречу с Глызиным! Разумеется, не мог, но хотя бы упорядочивал мысли… хотелось надеяться. Слева, будто призраки в безлюдном городе, возникли дети с отцом и его другом, то глядящими в оба за детьми, то обсуждающими ремонт. Лика улыбнулась. Для деток соорудили хорошую площадку, и это не могло не радовать. Рядом с площадкой качалась жёлтая берёза: тоненькая, она пыталась выстоять на жутком ветру, выравнивала ствол, а ветер его всё наклонял и наклонял. Спорил с ней, непокорной. Светофором (вновь напомнившим песню «Треугольник») стояла рябина: рыжие, почти красные ягоды, а листья — наполовину жёлтые, наполовину зелёные. Если бы Лика постояла рядом с площадкой и теми деревьями подольше, её поэтичной душе точно бы пришло в голову сравнить стойкость рябины и беззащитность берёзы со своей жизнью и со своей любовью так, что Андрей Болконский мог бы вырвать дуб с корнем и постоять вместе с ним в уголке, нервно куря свободной рукой. Но на морозе и ветру соображалось не так хорошо, и Лика двинулась дальше. Сразу за площадкой шла узкая дорога для машин, а над ней, после линии лысеющих кустарников и каменистой насыпи, высилась железная дорога. В воздухе слабо запахло смолой: её аромат съедал ветер. Серость неба быстро перешла в безжизненный синий оттенок, и дальние шпалы слились с ним. В убогих домиках не спешили включать свет. Казалось, во всём мире никогда его и не было, будто бы Томаса Эдисона убил до его рождения незадачливый путешественник во времени. Лика кинула взгляд на многоэтажки, стоящие на холме, от которого она отошла достаточно далеко. В тех домах зажглись огни, но выглядели они ущербно. Их тепла и света не хватало на то, чтобы осветить и согреть целый поздне-осенний мир. Единственное, что могло согреть человека после золотой поры и до новогодних праздников, это любовь… Лике позвонил взволнованный жених (связь тут ловила, не доходя всего на одну рисочку). Стоя в колючках посреди грязной дороги, измазав сапоги, брюки, шмурыгая носом, ничего кругом не видя, Лика сообщила, что гуляет. — Ты точно полезла в какие-то дебри, — сказал Лёша, знающий свою невесту. Он угадывал всё по её интонации и — банально — по начинающемуся насморку. — Там хоть люди-то есть? — Э-э… Есть, — Лика считала, что тут можно немножко приврать. Ну, дети-то недавно были. Ну как недавно — в начале вот этой вот грязной дороги. — За тобой надо приехать? — Нет. Жених, чувствовала Лика, сильно волновался, но взял себя в руки. — Ты хоть знаешь, где ты? — спросил он. — Примерно. — Да. Я… Я от Харьковской вниз спустилась. К железной дороге. — О Господи. Вот это тебя понесло! Аккуратней там будь. Вот любишь ты всякие дебри… От ж/д хоть ещё дальше в глушь не заходи, там неблагополучный район и два заброшенных завода. Оно вот нафиг сейчас не нужно. Лучше двигаться к дому. — Да, лучше. — Лика расцвела и мгновенно приняла решение: — Я хочу домой. Но я хочу приехать не к маме, а к тебе! К тебе… — Хорошо. — В одном этом слове Лика услышала столько теплоты, что все её фанатичные «глызиномысли» отошли на второй план. Но — не пропали. Лика двинулась дальше по грязной дороге, параллельно напевая себе «Если ты идёшь по грязной дороге, ты не можешь не выпачкать ног» «Наутилуса Помпилиуса», и ориентировалась лишь на слабый свет первых звёзд, и на фонари, которые только-только включили, и те светили совсем тускло. Позже ориентиром дважды была железная дорога: первый раз Лика увидела красный симафор, и тогда же вверху прогрохотала тёмная электричка с яркими пятнами света в окошках, второй раз — огонёк ж/д будки на повороте. — Куда же меня занесло? — прошептала Лика обветренными губами. А занесло её туда, где пешеходной дороги не было. Был крутой, круглый выезд/ заезд для машин. Лика пошла по нему на горку. В одном месте её облаяли собаки с какого-то склада. Лика аж испугалась, что они её покусают, а собаки явно почуяли адреналин и залаяли громче. В другом месте ей встретилось цокающее на маленькой станции электричество. Лика почувствовала себя потерянным ребёнком и уже запаниковала, но вскоре дорога вывела её к маленькому перекрёстку. — Ура! — обрадовалась Лика. А у самой в душе заиграла песня группы «Ура!», песня Лёшиной группы: «Ясным солнышком ты была. Зачем же стала тучей?» Проигрыш в начале песни ей напоминал начало припева у Газманова в «Только дождись у меня», но Глызин был лучше Газманова! На битве поклонниц с Ликой поспорили бы, но для себя она всё решила. Дальше пошли незнакомые места, но Лика сориентировалась в большом школьного дворе тоже с большим, с железным синим забором, стадионом. На стадионе без всякого мата, по-доброму, кричали мальчишки, выбивая друг у друга мяч, чернеющий в гуще вечера. Стук мяча напоминал о том, что не всё потеряно в этом мире, не все ребята заняты оскорблениями в интернете и буллингом в реальной жизни. Это были ВЕСЁЛЫЕ РЕБЯТА. А рядом с весёлыми ребятами, не боясь, что мяч прилетит в голову, мамы привели двухгодичных деток. Кутанные в цветные курточки, маленькие девочка и мальчик заинтересованно смотрели во все стороны, поднимали головы, чтобы рассмотреть фонари (тут свет был уже хороший) и ходили вокруг труб. За школьным двором выросли большие дома, и мир наполнился многолосьем людей, шумом колёс авто по лиственной смеси, бибиканьем, тяжёлым стуком тележек собирающихся домой торговок. Запахло пылью — не самым лучшим, но хоть каким-то запахом помимо мороза, заполняющего собой лёгкие. А потом Лика заметила знакомые места. Она набрала Лёшу: — Алло! — Алло! Лика, ты где? — По-моему, я выбралась. Я сделала круг и теперь на… Темно, не вижу, что на доме написано. — Лика прищурилась, но даже не увидела, где находится табличка с номером, зато вспомнила карту города без приложения «Maps». — А! Блин! Это же Роберта Рождественского. Я скоро выйду к остановке двадцать седьмого трамвая со стороны этой… церкви Святой Софии. — Лика, туда от Харьковской полгорода идти! — поразился Лёша Ликиной выносливости. — Ты как туда сумела дойти? — Ну не полгорода, а только четверть, — усмехнулась Лика. — Лёша, всё, я побежала. Пока. — Давай. Жду тебя. Через час, предупредив маму о том, что ночевать она будет у жениха, Лика была у Лёши. Перед Ликой стояла самая любимая душа, облачившаяся в тело тридцатилетнего тёмненького, смугловатого парня, чьи бабушка и дедушка жили на границе России и Казахстана и ныне остались с одной молодой родственницей. Родители же были в Украине, в его же городе. Лика несла, как божественный огонь в ладонях, пять лет со дня их знакомства, пять лет, полных его дружбы, а затем — любви, его серьёзности и юмора, его бережного отношения к ней, ласки, нежности и страсти. Лика бросилась к нему и положила голову на грудь. Зарылась в морозный, не снятый после работы свитер, под которым билось влюблённое сердце этого человека. — Чего ты? — растерялся Лёша. Они часто обнимались: то он её обнимет, то она — его. То одновременно решат обняться и обнимутся. В этом не было ничего странного, но Лёша уловил какой-то не такой Ликин настрой. — Что? — Ничего. Рада, что к тебе приехала. Он провёл по волосам на её затылке и сказал: — Тебе грустно, да?.. Десятого поедешь к бабушке и дедушке, как обычно? — Да, поеду. Лика ездила к ним обязательно на Радоницу и обязательно десятого ноября, и в какие-то другие из позволяемых христианством дней. (Таких дней предостаточно, но есть определённые рекомендации). До четырёх-пяти, иногда шести раз в год. Психолог в одной интернет-группе сказал, что Лику нездорово тянет к прошлому: к советскому времени и к советским песням, к почившим родным, к соблюдению правил, к которым многие современные люди относятся фривольно. Рита сказала, что слова про нездоровую тягу — туфта, и если даже Лику в чём-то иногда заносит, это не повод так, в общем, судить чувства и мотивы другого человека. «Бредятина это. Если тебя что-то волнует, говори мне. Или заплати нормальному, живому психологу». — Хочешь, в этот раз я поеду с тобой? Или ты сама? Лика всегда ездила сама. Но тут сказала: — Хочу. Хочу, чтоб ты всегда был рядом. Лёша… Она захотела признаться в… Собственно, в чём? В чувствах поклонницы? Так мало ли кому кто из знаменитостей нравится. В измене? Она не изменяла! И никогда бы так не поступила! В том, что именем «Лёша» она теперь называла и другого человека? Который её знать не знает, хоть и значит очень много. Вот как об этом сказать, если оно терзает душу, но в то же время и повода для терзания, если мыслить объективно, нет? Лика ушла от темы с Глызиным. — Десятое — это что у нас, вторник? — представляла она календарь, но на фоне календаря стоял взлохмаченный, горячий, в блестящем синем костюме Глызин. — Я постараюсь пораньше освободиться, где-то в два, и поехать к бабушке и дедушке. — И будешь там в три. А через час-два уже стемнеет. — Да. — Так что хорошо, что я поеду с тобой. — Лёша! — чуть не крикнула Лика. — А? Лика, ты какая-то взволнованная. Точно ничего не случилось? Я вот вижу, что у тебя штаны и сапоги в грязи и колючках. Мыть сейчас будем! — Он лукаво усмехнулся: — И ты будешь ходить передо мной в трусиках. По идее, Лика должна была отреагировать на «трусики» и завестись, но этого не произошло. Лика взглотнула слюну и виновато посмотрела в честные глаза жениха. — Лёша, а… быть поклонницей какого-то певца или артиста — это хорошо или плохо? Если девушка, как я, выходит замуж. — Э-э… — «подвис» Лёша. — С чего это должно быть плохо? Причём тут ты? Я против что ли, чтоб тебе всякие Дениэлы Редклиффы нравились? Лёша засмеялся. Он был человеком, настроенным достаточно феминистически насчёт чувств и свободы женщин, и своей невесты. Не понимал он только сексуальных измен — как женских мужчине, так и мужских женщине. К чувствам поклонниц он относился как к их хобби, неотъемлемому элементу их интереса к таланту знаменитости. — Да нет, Редклифф мне уже не так сильно нравится, — сказала Лика. — А кто? Да, честно было ответить «Глызин». Но правда была двойной. И Лика ответила иначе: — Ты.