До полюса

На бескрайних зелёных лугах мирно паслись ягнята. Маленькие, белоснежные, словно спустившиеся с небес облака, они щипали сочную траву, то и дело поднимая головки и настороженно оглядываясь по сторонам. И было отчего тревожиться: на склонах холмов бродили волки. Серые тени мелькали среди кустарников у кромки леса — голодные, терпеливые, выжидающие удобный момент. Чуя знал их слишком хорошо. Сидя здесь уже какое-то время, он наблюдал, как они притаились и с жадностью поглядывали на овечье стадо. Если бы у него была возможность, он попытался бы предотвратить неизбежное нападение. Но Чуя был лишь безмолвным свидетелем — таким же неуловимым, как ветер, что теребил белоснежную овечью шерсть. Любой ягнёнок с ранних лет знал простое правило: не отбивайся от стада, держись рядом с теми, кто такой же, как ты. Поэтому они теснились друг к другу, утыкаясь мордочками в мягкий белый мех, такой же пушистый и тёплый, как их собственный, искренне веря, что близость способна защитить. Раньше рядом была мать — теперь остались лишь братья и сёстры, такие же потерянные и беспомощные. Никого ближе, чем те, кто стоит рядом. Но всё рушилось в одно мгновение, стоило лишь показаться волкам. Опасность ломала привычный порядок, и тогда страх разрывал стадо на части. Ягнята метались в разные стороны, жалобно блеяли, думая только о том, как спасти собственную жизнь, забыв и про правила, и про взаимную защиту. Как и сейчас. Волк появился внезапно — и вся реальность обернулась хаосом из рёва, топота, паники. Они сбивались в кучи, а потом вновь разбегались, не понимая, где искать спасения. Но внезапно всё остановилось. Жертва была поймана — и остальные ощутили облегчение: главное, что не они, главное — кто-то другой. Чую же пробрал до нутра настоящий ужас, когда он смотрел на несчастного пойманного. Его убивала собственная беспомощность, бесполезность, никчемность. Жалобно блея, попавший в волчью пасть ягнёнок дёргался из последних сил, пытаясь спастись, но челюсти сомкнулись на его шее, лишая дыхания, а затем прокусили нежную кожу… И всё окрасилось алой кровью. Распахнув глаза, Чуя долго лежал на спине, пытаясь понять, где находится. Как выяснилось — в гостиной. На фоне шумел телевизор, за окном шёл осенний дождь, громко стучавший по водоотливам. От неудобного положения затекли ноги. Было до ужаса неприятно, некомфортно. Зажмурившись, Чуя выключил телевизор и перевернулся на другой бок, пытаясь размять затвердевшее тело. Вроде бы стало легче, но перед глазами всё равно вспыхивали кадры с загрызенным ягнёнком, и казалось, что железистый запах крови всё ещё бил в нос, заставляя почувствовать удушающую тошноту. Раньше кровавые сцены были последним, что могло вызвать у него отвращение. На миссиях они с Дазаем видели столько мерзости, сколько не покажут даже в самых жестоких фильмах ужасов. Но теперь тело предавало — и Чуя переносил всё физически тяжело. Даже убийство волком ягнёнка заставило его почувствовать дурноту. Первый триместр вообще дался тяжело во всём. Ему постоянно было плохо от самых разных вещей, и пришлось полностью пересмотреть своё питание. Большинство ранее любимых продуктов были ему теперь недоступны. В таком состоянии он то и дело дёргал Мори, заставляя находить ему всё новые блюда из самых разных ресторанов Йокогамы. И тот не мог отказать. Это странное рвение помочь удивляло: Мори самоотверженно пытался выполнить любое его желание или прихоть. Но в этом было даже особое удовольствие — заставлять его побегать и напрячься. Чуя не без удовольствия пользовался властью, пусть и в таких ограниченных рамках. Его собственное настроение металось невероятно резко. От ярости до полного спокойствия, от раздражения до какой-то странной эйфории. Никогда прежде его состояние не было таким размотанным. Скажи ему кто-нибудь, что он будет так часто плакать — он бы покрутил пальцем у виска. Но теперь любая ерунда могла вызвать пусть не слёзы, но сухую истерику. Он просто тихо скулил, утыкаясь лицом в подушку и не желая никого видеть. В такие мгновения он особенно был благодарен за то, что почти всё время проводил в одиночестве. Мори с Дазаем постоянно находились в офисе Портовой мафии и приходили к нему обычно лишь по вечерам — иногда вместе, иногда по отдельности. Осаму в целом жил здесь, но часто уезжал в командировки, поэтому Чуя оставался один и на ночь. И это его даже устраивало. Его нестабильное состояние было настолько неконтролируемым и пугающим даже для него самого, что он предпочитал закрыться в четырёх стенах и выплёскивать всё лишь наедине с собой. С момента начала беременности прошло уже около пяти месяцев, и теперь это было заметно даже внешне. Живот, когда-то плоский и с идеальным прессом, стал увеличиваться — пусть пока и не сильно, но, стоя перед зеркалом, Чуя теперь мог видеть подтверждение случившемуся. И каждый раз с ужасом убегал прочь, стараясь как можно дольше не смотреть на себя такого. Это было его поражение во всём. И в том, что он когда-то подпустил к себе альфу. И в том, что не нашёл силы избавиться от плода, пока это ещё было возможно. После неудавшейся попытки выпить смесь из таблеток были ещё несколько таких же — и каждая заканчивалась провалом, когда ему становилось до ужаса плохо. Один раз он и вовсе чуть не оказался в больнице, и лишь чудом сумел восстановиться, не выдав при Мори ни малейшего признака содеянного. Ведь если бы тот узнал истинную причину его состояния — Чуя даже думать не хотел, что тогда произошло бы. Слова угрозы всё ещё звучали слишком отчётливо, и если за свою жизнь он не особо переживал, то подвергать опасности Дазая ему совсем не хотелось. Разве Мори способен причинить вред Дазаю? Полгода назад он бы сказал, что это бред, что Мори на такое не пойдёт. Но теперь он уже не был в этом уверен. Произошедшее показало: тот готов на многое — даже на то, что раньше невозможно было представить. И потому сказанное могло быть как пустым блефом, так и настоящей угрозой. Проверять это Чуя не хотел и действовал максимально осторожно — пока ещё пытался что-то изменить. Но теперь он оставил любые попытки изменить положение вещей. Казалось, всё происходящее было против него, и в какой-то момент он смирился, позволив себе думать: как только спустя девять месяцев он освободится, просто отдаст ребёнка Мори, а сам продолжит жить дальше. Сам он к нему не притронется, даже смотреть не будет. Он так и сказал, на что Огай лишь насмешливо хмыкнул, словно не воспринимая сказанное всерьёз. Чуе было всё равно. Пусть думает, что хочет. Нянчится и воспитывать его не заставят. И сейчас он буквально жил с мыслью — это временно, и рано или поздно всему придёт конец. Сначала казалось, что это предчувствие будущего поможет ему держаться, но с каждым днём становилось всё хуже. И дело было не в чём-то внешнем. Он так же сидел дома, получал всё, что хотел и когда хотел. Но изменения в собственном теле и осознание происходящего вгоняли его в тихий ужас и беззвучную истерику. Однажды он поймал себя на мысли, что, глядя в панорамное окно, слишком часто думает о смерти. О шаге, который так просто сделать: отключить способность, шагнуть вниз и позволить голове разлететься на части, ударившись о нагретый солнцем асфальт. Откинув это наваждение, Чуя вернулся в реальность и крепко сжал пальцами край стола. Несмотря ни на что, он дал себе слово, что справится. Возьмёт себя в руки, стиснет зубы и пройдёт через это. Потому что пока он ещё ощущает собственное тело, проживает эмоции, видит этот мир своими глазами — значит, есть смысл бороться. Мерзкая, отвратительная, недостойная никакой любви реальность всё ещё держала его — и Чуя был готов побороться за неё. Странное, абсурдное желание: жить назло, будто он хотел доказать всем вокруг или хотя бы самому себе, что смысл всё ещё есть. Однако эта самая реальность продолжала приносить сюрпризы, к которым он всякий раз оказывался абсолютно не готов. То утро сильно отличалось от других. Чуя почувствовал это уже тогда, когда неожиданно открыл глаза раньше обычного. Без необходимости соблюдать хоть какой-то режим его дни давно превратились в хаос: он засыпал под утро, просыпался днём, иногда даже не вставая с кровати, лениво переворачиваясь с боку на бок и скролля бесконечную ленту в телефоне. Но сегодня он проснулся около семи — и не понимал почему. Сон словно испарился, не оставив ни следа. Зато он чувствовал другое — тоску. Едкую, кислую, засевшую под сердцем тяжестью, отчего каждый вдох давался невыносимо трудно. И как ни старайся — она не уходила. Сидела там, словно змея, делая его существование с каждой минутой всё хуже. Прикрыв глаза, Чуя попытался отвлечься. Обычно это помогало заземлиться, а ещё было бы лучше — стиснуть другого в объятиях. Но сегодня он был один, как и в последние дни. И если раньше это его не тревожило, то теперь стало задевать. Ему не хотелось быть одному, потребность в близости зашкаливала все возможные пределы. Но Дазая не было. Ни вчера, ни сегодня, ни неделю назад. В последние месяцы он постоянно был на выездах, и у Чуи уже начали закрадываться мысли, что Мори делает это специально. Зачем — непонятно, но слишком часто Осаму теперь находился вне Йокогамы, отчего Чуе приходилось проводить дни напролёт в этой огромной квартире в одному. Чем больше времени проходило с момента беременности, тем дольше становились периоды разлуки. И если раньше он даже радовался возможности побыть здесь без свидетелей, то теперь одиночество ощущалось почти физически. Почему Мори это делает? Предположений было множество, и ни одно из них не успокаивало. Единственное, что Чуя понимал для себя — ему до невыносимой, удушающей горечи хотелось ощущать Дазая рядом. И сейчас это была не просто пресловутая влюблённость, которая кружила голову полгода назад. Это была именно тупая физическая потребность, противная ему своим естеством, но всё ещё оставшаяся и мучившая, словно самая ужасная пытка. И вот сейчас она обострилась. Чуя лежал на кровати в полумраке комнаты и ощущал, как невыносимо его тянет к Дазаю. Проведя ладонью по простыням, он на миг представил его рядом — и тяжесть в груди будто усилилась, заклокотала, затрещала, заставляя чуть ли не заскулить. Если бы он в последний момент не одернул себя — заскулил бы, так сильно его не хватало. Внезапно промелькнуло навязчивое желание позвонить, просто чтобы услышать. Но на дворе было раннее утро, а Дазай, возможно, был на миссии. К тому же Чуя представлял его реакцию. Такого удовольствия он ему доставить не мог. Он всё ещё не хотел показывать свои чувства, боясь показаться до ужаса уязвимым. Его уязвимость и так бросалась в глаза — начиная от положения и заканчивая тем, что он был омегой. А влюблённость, любовь, потребность в другом… нет. Чуя не мог позволить себе подобное и быстро отказался от идеи звонка. К тому же потребность в Дазае была именно физической. Хотелось быть рядом, ощущать тепло его кожи, чувствовать запах, дотрагиваться до мягкости волос. Казалось, только такая близость могла облегчить его состояние, а звонки с приторно-сладкими сообщениями лишь сильнее раззадорили желание. Включив смартфон и зажмурившись от яркого света, Чуя открыл вкладку с календарем. Сегодня уже 15-е. Почему ты ещё, блять, не в Йокогаме? Теперь он начинал злиться. Перевернувшись на бок, обнял себя руками и уткнулся носом в подушку, на которой обычно спал Дазай. По коже побежали мурашки — как же она пахла! Невозможно приятно, тем самым свежим эвкалиптовым запахом, уникальным запахом Осаму. Резко притянув её к себе, Чуя обнял, понимая, что ему не хватает этого буквально физически. Его тело, глупое тело, которое каждый раз мучало его, словно самое страшное проклятье, требовало Дазая. Прямо здесь и сейчас. Сердце разрывалось в клочья. Он был готов сию минуту броситься отсюда в Токио или где бы он там ни был, просто чтобы поймать, притащить…. Внезапно в голову яркой вспышкой пришла мысль — одежда. Переехав сюда, Дазай захватил с собой и свои немногочисленные вещи, включая офисные костюмы с плащами и домашние футболки с пижамными штанами. В командировку он почти ничего не брал, всё оставалось здесь. И это пахло им. Даже свежее, постиранное — оно было пропитано его уникальным запахом. Чуя замечал это каждый раз, когда открывал шкаф, чтобы достать полотенце или что-то из своих вещей. Резко подскочив, Чуя бросился к комоду и быстрым движением открыл самую верхнюю полку. В нос сразу же ударил плотный поток запаха, обволакивающего подобно одеялу, пронизывающего настолько, что всё внутри затрепетало. Наконец-то, наконец-то оно рядом. Дрожащими пальцами Чуя зацепил за край футболки и потянул на себя, утыкаясь лицом в мягкую ткань. От соприкосновения стало совсем невозможно. Перед глазами вмиг встал образ Дазая, который, казалось, никогда не был настолько притягательным. Хотелось чувствовать сильнее, во всём, чтобы не расставаться ни на минуту… А ещё хотелось его. Внизу живота тянуло, медленная волна возбуждения накрывала с головой. Сгребя в охапку все оставленные Дазаем вещи, Чуя перетащил их на кровать, где бросил в хаотичную кучу, а потом улёгся сам, зарываясь, прижимая к себе. И стало лучше. Стало легче. Чувство тоски притупилось, и он неожиданно почувствовал себя в безопасности, будто всё стало так правильно, так определённо. Чуя не понимал, что с ним происходит, и, вырываясь из наваждения, осознавал, насколько нелепо выглядел, лёжа на кровати среди его вещей, однако сделать ничего не мог. Это было выше его сил. Впервые за долгие дни одиночества он почувствовал себя лучше, и если ради возврата к душевной нормальности ему будет нужно потерпеть унизительность всего происходящего — так уж тому и быть. Находясь здесь, Чуя потерял счёт времени. Прошло несколько часов, а может, и дней. Он не знал и не хотел знать. Блэкаут-шторы не пропускали солнечный свет, и время дня и ночи полностью перемешалось, оставляя его в абсолютном неведении. Чуя продолжал ждать звонка от Дазая, но тот так и не вышел на связь, и он откинул любые попытки ему позвонить. В любом случае, не маленький и вполне сам справится. И с тоской, и с возбуждением, и с тем непонятным хаосом, который ураганом проходится по его душе и телу. Ему снова снились страшные сны про овец, что погибали на бескрайних зелёных полях. Иногда он был наблюдателем, иногда становился одним из них. Ужаснее всего было чувствовать погоню. Чуя умел быстро бегать, но тут ноги вязли, и он падал, ощущая, как со спины, с открытой пастью, на него набрасывался волк. Странно было чувствовать во сне боль, но он чувствовал. Когда клыки волка сжимались на его шее, раздавался хруст и на языке ощущался вкус собственный крови, что медленно вытекала из открытого рта… В комнате раздались шаги. — Кто тут у меня? От неожиданности Чуя дёрнулся, выходя из наваждения и переводя взгляд к дверному проёму, откуда, хитро улыбаясь, на него смотрел Дазай. И его появление настолько выбивалось из происходящего, что Накахара подумал, что это лишь видится, будто иллюзия из сна перешла в реальность, став настолько правдоподобной и реалистичной. Однако это был самый настоящий Дазай. По пальто и костюму, которые были влажны от дождя, стало понятно, что он только вернулся из командировки и по пути его застал осенний ливень. — Где тебя, блять, носило? — тихо прошипел Чуя. Тот не ответил. Стянув пальто с плеч, он бросил его на пол и сделал несколько шагов к кровати. Дазай голодным взглядом впивался в него, и по его выпирающим в районе паха штанам стало понятно, что всё происходящее тоже производило сильный эффект на него. Он чувствовал феромоны Чуи — по факту, Чуя сам их чувствовал, отчего вообще удивлялся, как Дазай умудрялся держать себя в руках. И впервые ему было даже жаль, что тот настолько себя контролировал. Опустившись на колени, он втянул носом воздух. — Как же ты пахнешь… — голос Дазая дрожал. Прижавшись ближе, Осаму уткнулся ему в макушку, и от его прикосновения внутри Чуи всё завибрировало. — Ты не ответил на мой вопрос… — Ты тоже. — Я ждал тебя ещё вчера, но ты не только опоздал, но и игнорировал все мои сообщения… Дазай не дал ему договорить. Рывком навалился сверху, тесно прижал к кровати. — Ты точно хочешь сейчас это обсудить? — рука Осаму спустилась ниже, коснулась ягодицы и крепко сжала. — Мне кажется, нам обоим хочется немного другого. Чуя оскалился. — Думаешь, можешь исчезать, а потом вот так вот появляться? — Я работал, ты же знаешь. — Мне просто хотелось получить от тебя сообщение. Неужели это было так сложно? Обычно их пререкания могли продолжаться бесконечно, однако сейчас Дазай не стал этого делать. Проводя пальцами по его бёдрам, Осаму почти виновато прошептал: — Я не подумал, слишком много всего навалилось… Но я очень скучал. Глупо отрицать — Чуя тоже скучал. И эта сваленная в кучу одежда, среди которой он спал, была тому подтверждением. Чуя на мгновение подумал, насколько глупо выглядит и насколько приятно Дазаю за этим наблюдать, только вот ему было всё равно. Главное — Дазай наконец рядом, и теперь его запах можно было ощущать не только на кусках ткани, но и на коже, волосах, в момент прикосновений пальцев и губ. Когда Осаму прижался ближе, почти соприкасаясь своей промежностью с его, Чуя почувствовал сквозь одежду чужое возбуждение. Его хотели. Очень сильно хотели. И мысль о том, что он способен настолько сильно вмиг воздействовать на другого, своего альфу, приятно гладила самолюбие. Не только он сам скучал и хотел, но и его желали, и хотели. И Чуя был уверен, что сейчас ради близости с ним тот будет готов на что угодно. Скажи: «Достань луну с неба», — и тот точно уже будет на полпути, пролетая по космическому небу между множеством звёзд. Только вот Чуя не собирался ничего больше говорить. Он уже показал своё недовольство, возможно, вернётся к этому разговору позже. Сейчас он хотел лишь чувствовать Осаму на себе, чувствовать тяжесть его тела и нежность поцелуев, которыми тот осыпал его шею, спускаясь по ней к плечам и открытой груди. — Ты ждал меня, Чуя… Скажи, что ждал, — повторял Дазай, находясь в мутном наваждении из желания и страсти. — Сдался ты мне. — Глупый Чуя. Совсем не умеешь врать. Подмяв его под себя, Дазай начал стягивать немногочисленную одежду — фланелевую рубашку и мягкие пижамные штаны. Всё время Чуя был дома и почти не переодевался во что-то многослойное, поэтому тому не составило труда быстро раздеть его и кинуть вещи на кровать рядом. Следом Дазай начал раздеваться сам. Оно было сложнее — рубашка, галстук, штаны. Чтобы не тратить времени, Осаму лишь расстегнул пуговицы и приспустил штаны, освобождая давно ноющий член. Чуя же лежал перед ним совсем раздетый. Была в этом некоторая уязвимость, которая лишь сильнее подстёгивала желание Дазая. Тот вообще сходил с ума от подобных сцен, Чуя знал, однако никогда ему не подыгрывал, за исключением случаев, когда получалось само собой. Как сейчас. Чуя не имел ничего против быть в подчиняющей роли, если дальше секса оно не выходило. Выдохнув сквозь зубы, Осаму прижался к нему ближе, проводя пальцами между его ягодиц и размазывая выделяющуюся смазку между подушечками пальцев. — Почему ты такой мокрый? — прошептал ему на ухо Дазай. — Ведь это же сейчас нерационально, в плане биологии… Но мне так нравится. Как же мне нравится, Чуя. Ты такой восхитительный... Он нёс абсолютный бред. Бессмысленные фразы сливались в словесный неразборчивый поток, который смешивался со влажными поцелуями. Чуя в любом случае ничего не мог ответить. Он понятия не имел, почему его тело реагирует таким образом, почему он, будучи беременным, снова истекает смазкой, подобно течной суке. И ещё множество вопросов… но всё перестало иметь какое-либо значение, когда Дазай провёл членом между его ягодиц, а потом резким толчком погрузился внутрь, входя сразу на половину. Громко простонав, Чуя выгнулся навстречу, крепче обхватывая Дазая за плечи, вонзая слегка отросшими ногтями в его кожу и оставляя на ней красные следы. Болезненно, но лишь на миг. Надо было привыкнуть, и дальше будет хорошо — уже было хорошо. До космоса. До звёзд. Наконец, Осаму был везде. Он чувствовал его терпкий, эвкалиптовый запах, ощущал мягкость его кожи и трогал где угодно и как угодно. Всё происходящее было нереальным. Слишком сильным, слишком чувственным. И когда Дазай задвигался, входя резкими, быстрыми движениями, совсем не жалея, Чуя полностью потерялся в собственных эмоциях, и его разум полностью отключился, уступив дорогу животному, неподвластному. И всё происходило на разбросанном по комнате шмотье Дазая. Сваленное в кучу вместе с постельным бельём и пледом, что до этого прикрывал кровать, оно превратилось в сплошной хаос, сминалось под их телами, с каждым толчком норовя сползти на пол. Но ничего не имело значения — сейчас существовало только ощущение друг друга, только жадные объятия и приглушённые стоны, вырывающиеся помимо воли. Каждый из них гнался за собственным удовольствием, совершенно не думая о том, что происходило вокруг. Им потребовалось совсем немного времени. Даже странно, насколько легко они могли достигать разрядки вместе. Чуя кончил первым — тёплые брызги испачкали штаны и рубашку Дазая, которые тот так и не снял. Но едва он перевёл дыхание, как уже сам Дазай резким толчком вогнал узел, грубо скрепив их. Чуя резко всхлипнул, выгибаясь под ним — ощущение было слишком острым, переполняющим, и от этого его тело дрожало в каждом прикосновении. Осаму простонал высоким, надрывным звуком и излился глубоко внутрь, прижимая Чую к матрасу так крепко, что тому не оставалось ничего, кроме как сдавленно задыхаться в этом жарком, цепком плену. Комната кружилась. Всё перед глазами плыло. Какого чёрта? Что происходит. Чуя с трудом мог вспомнить, когда в последний раз во время секса настолько терял голову. Возможно, только в течку. Именно тогда он переставал себя контролировать, но сейчас для этого не было ни единой причины. Течка осталась позади уже около полугода, и его тело омеги в данный момент точно не стремилось к спариванию, отчего всё произошедшее теряло смысл. Он просто безумно жаждал Дазая, поэтому и позволил себе эти странные поступки с одеждой, запахом… Теперь, оглядываясь назад, всё выглядело почти абсурдно. Но главное — всё закончилось. После оргазма, обрушившегося лавиной, стало намного легче: разум постепенно прояснялся, возвращалось ощущение контроля, а вместе с этим исчезало то невыносимо тяжёлое чувство в груди. Можно было свободно дышать и не зажмуриваться от тоскливой боли, что будто прожигала дыру под сердцем, потому что Дазай, наконец, был рядом. Осаму тем временем продолжал лежать на нём, тесно прижимаясь к кровати. Чуя никогда не любил, когда его обездвиживали подобным образом, и сейчас это тем более вызывало дискомфорт. Хотелось потянуться, поменять положение, но его облепили со всех сторон, не давая права ни на что из перечисленного. — Может, встанешь? Ты не пушинка. Дазай приподнялся на руках, глядя на него затуманенным взглядом. Они всё ещё были скреплены узлом, поэтому совсем отлипнуть друг от друга точно не получится, однако уже даже так стало легче, и Чуя смог сменить положение правой ноги. Взгляд Дазая напрягал. Нервировал. — Ты чего на меня пялишься? — Просто… — и он снова наклонился, уткнувшись ему в шею. — Блять, я же сказал, не прижимайся. Мне тяжело! — Подожди-подожди, — зашептал Осаму, проводя носом по шее, а потом касаясь её кончиком языка. По телу сразу побежали мурашки, а внизу живота сладко дёрнулось, будто они не трахались пять минут назад. — Я знаю, ты против, но пойми… Мы всё время вместе, ты меня ждёшь, скучаешь, носишь моего ребёнка, в конце концов… — К чему ты это? — непонимающе прошептал Чуя, уже заметно напрягаясь. — Я хочу быть парой, я хочу, чтобы все знали, что ты мой, хочу быть твоим мужем, видеть свою метку на твоей… И в следующий момент его челюсти сжались на его шее. Чуя отреагировал мгновенно — резким движением, собрав все имеющиеся у него силы, он со всей мощью ударил Дазая, заставляя его разжать зубы и отшатнуться от него в сторону. Удар был не слабым, но не настолько мощным, чтобы оставить след, хотя после всего очень хотелось. Накахара безумно желал размозжить ему нос или оставить с сотрясением мозга, чтобы никакая подобная мысль никогда больше не приходила ему в голову. Дазаю повезло, что он в последний момент сконтролировал удар и не позволил себе совершить непоправимое. — Какая же ты ебучая мразь! — рычал Чуя, снова ударяя его, на этот раз более удачно и оставляя красноватый след на щеке. Из-за неожиданности и неудобного положения Дазай не мог толком себя защищать и лишь пытался прикрывать лицо, чтобы не получать слишком сильно. — Ты чё, блять, в конец ёбнулся! Чуя, прекрати, мне больно! — А мне не больно, да, мудак долбанутый? — он ещё раз ему врезал, а потом резко дёрнулся, пытаясь освободиться от вязки, отчего Осаму болезненно скривился. Видимо, оно было мучительнее всех предыдущих ударов. — Блять, Чуя, не двигайся, ты сейчас меня без члена оставишь, — прошипел он сквозь зубы. — Может, и хорошо будет, перестанешь хуйню творить. — Какая хуйня?! Я всего лишь предложил своему парню, который носит моего ребёнка, быть наконец со мной. По-настоящему! — Какой парень, какой ребёнок? — Чуя потряс головой. Ему с трудом верилось в серьёзность сказанного. — Тебя в твоей командировке башкой об стену били? Никакого ребёнка у нас с тобой не будет. По крайней мере, он перестанет быть моим в момент, когда я его рожу и отдам на попечение Мори. И никто — ни ты, ни он — рядом с ним меня не увидит. — Но он всё равно наш! И ты хочешь быть со мной! — Кто тебе сказал? В глазах Дазая промелькнуло нечто болезненное. Чуя даже не представлял, что может его настолько задеть. Но оно случилось всего на миг. Оскалившись, Дазай резким движением перехватил его руку, крепко сжимая. — Ты сам, когда прыгнул на мой член, стоило мне оказаться здесь, — его губы исказились в гадкой, самодовольной улыбке. Любая жалость к нему вмиг испарилась, и Чуя снова агрессивно сжал кулаки. К счастью, узел наконец ослаб, и он смог, пусть и всё ещё болезненно, освободиться, а потом тут же замахнулся так, чтобы в этот раз тот заткнул свой поганый рот и никогда больше не предпринимал ничего подобного в его сторону. — Чуя, стой! Рука замерла в воздухе. Он снова попытался пошевелиться — ничего. Тело его не слушалось, он не мог двинуться ни одной мышцей, всё будто окаменело. Такое уже случалось раньше. Воспоминания вспышкой пронеслись перед глазами — приказ. Это был точно он, как тогда с Мори, но теперь уже Дазай использовал свою силу на нём. Чувство холодного ужаса пронзило насквозь. Он снова ощутил ту беспомощность бездействия и неспособность себя защитить, хоть как-то противостоять. И стало так бесконечно страшно. Он снова попытался шевельнуться, но ничего не вышло. Дазай же стоял тоже поражённый, будто не до конца понимая, что только сделал, и только спустя долгих десять секунд, когда Чуя отчаянно впился в него обезумевшим от страха взглядом — Осаму отпустил. Способность двигаться вернулась так же быстро, как и была у него забрана. Чуя грузно уселся на кровать, уже не пытаясь сделать что-то против. Движения снова были ему доступны, но он всё ещё не до конца это осознавал. — Как ты посмел, — тихо прошептал он. — Я не хотел… Чуя, ты не оставил мне выбора. Ты бы меня убил, нахуй! — Ты знал… — Накахара сглотнул вязкую слюну, его трясло. — Ты знал и всё равно это сделал. После того, как Чуя впервые ощутил силу «приказа» Мори на себе, он поделился об этом с Дазаем и позволил себе сказать, какой ужас он испытал. Они тогда обсудили вообще сам феномен подобного управления альфами над омегами, во многом с технического характера, но Осаму прекрасно знал, насколько недопустимо и отвратительно это действие для него было, а сейчас воспользовался. Это было сродни предательству. — Убирайся. Дазай попробовал коснуться его, но Чуя резко двинул плечом, скидывая её. — Чу… — Мне повторять дважды? Тот снова попытался до него дотронуться, и тогда Чуя уже сам вскочил с кровати. Натянув на себя пижамные штаны, накинув рубашку, он бросился быстрым шагом в другую комнату. Невозможно хотелось убраться от него подальше, но этот чёртов Дазай бросился за ним, и тогда Чуя со всей силы захлопнул дверь в спальню, а сам пошёл дальше в сторону кухни, прямиком в гостиную. Хотелось остаться одному, хотелось ничего не видеть и не… Сначала он увидел свет — яркая вспышка на миг ослепила, а следом ударная волна отбросила его вперёд. Чуя врезался в стоявшую впереди книжную полку, больно ударился головой — и только тогда до слуха прорвался оглушающий грохот взрыва. Всё вокруг содрогнулось, будто само пространство прогнулось, теряясь в треске и рёве. Кашляя и ощущая, как осколки больно впиваются в колени, Чуя поднял взгляд. Половина квартиры исчезла, и там, где прежде был вход с ведущим к спальне коридором, теперь зияло месиво из обломков и пожирающего всё на своём пути пламени. И, смотря на этот хаос, он успел подумать лишь об одном. Одно слово, одно имя, вспыхнувшее в наполненной паникой голове: Осаму.