Изабель: молитвы и поцелуи

***

      Солнце медленно опускалось к горизонту. Город оживал заново: кто-то гулял, не думая о заботах, кто-то спешил домой после работы, к семье, а кто-то возвращался из школы — как я. Я сидела у окна в автобусе, прикрыв глаза — нет, не от слепящих последних лучей солнца и не от усталости, а потому что мысленно молилась, прижимая Библию к груди так, будто она приросла ко мне. Сквозь молитвы доносились тихие смешки позади. Это были ученики моей школы, занявшие все задние места автобуса и говорившие обо мне так, чтобы я услышала. Но меня эти разговоры не тревожили — по крайней мере, сейчас. Я молила Господа понять меня, простить за ложь, которую я везла домой родителям, и помочь избежать неприятностей. Я несколько раз прокручивала в голове ответы на мамин вопрос: «Что случилось? Почему твоя одежда в пыли?», но голова словно опустела, и кроме оправдания вроде «Я просто упала» ничего не приходило. Оставалось лишь надеяться на удачу и милость Бога.       Подойдя к двери дома, я остановилась, не решаясь повернуть ключ. Руки дрожали предательски, как бы я ни старалась усмирить нервозность. Пальцы побелели от крепкого сжатия Библии, обложка которой местами была потрёпана от частых перелистываний и сегодняшней потасовки. Внутри что-то защемило, но я не могла понять, что именно чувствую: жалею ли о содеянном или нет. Долго стоять под дверью было бессмысленно — это не давало ответов. Я тихо повернула замок и осторожно вошла в дом. Там царила умиротворённая тишина и запах ладана, смешанный с ароматом маминых комнатных цветов, за которыми она ухаживает, словно за собственными детьми. Я сделала шаг, прислушиваясь, ожидая услышать бормотание отца или шум посуды на кухне, но дом молчал. — Спасибо тебе, Господи, — выдохнула я, сложив руки перед одной из икон Всевышнего, которыми были уставлены стены вместо семейных фотографий. Родителей не было. Сами Небеса смиловались надо мной — мои молитвы в автобусе были услышаны. Не теряя времени, я сбросила туфельки и поспешила в свою комнату, снимая блузку с отчетливыми следами школьной передряги. Родители могли вернуться в любой момент — каждая минута была словно благословение, и я не хотела его терять. Одежда полетела в стиральную машину, портфель — на стол, я же побежала к гардеробу, хватая первые попавшиеся вещи для дома. Взглянув в зеркало, я выдохнула. Вроде всё. Нет причин для волнения. Пользуясь моментом, я села за стол и достала дневник, замаскированный под обычную тетрадь, который прятался между учебниками и молитвенниками. Провела рукой по заломленным краям обложки и открыла его, словно раскрывая книгу запретных заклинаний. Моя рука зависла над чистой страницей — я впервые не знала, с чего начать. За один день со мной произошло больше, чем за все дни в церковной школе. Хочется вместить всё на бумагу, но боюсь, листов может не хватить. Я пролистала старые записи, сделанные до перевода в обычную школу — максимум два коротких абзаца, не занимавших даже половины страницы. Тогда мне было нечего сказать… Только сейчас я поняла, какой однотонной и скучной была моя жизнь: утренние молитвы — церковная школа — снова молитвы, строгие правила, звучавшие как заевшая пластинка, благотворительные работы с родителями — церковь — молитвы — дом — ужин — молитвы — сон. И снова всё сначала. Но сегодня, попав в новый мир, где нет строгих правил, где не нужно просить прощения за малейшую оплошность и благословения у Господа, чтобы просто поесть, я будто сделала глубокий глоток свежего воздуха. В этой школе нет чёткого плана — в любой момент может произойти что-то неожиданное, чего нет ни в правилах, ни в Библии. Это пугает, но…это делает меня живой. Да, меня не приняли, на меня тыкали пальцами, шептались за спиной, но даже такие неприятности заставляли сердце биться по-новому. «…Это моя первая ложь родителям. Один грех в копилку. Или два? Мальчики — «запретный плод», папа повторял это несколько дней перед моим переводом в обычную школу. Я помню его слова, но… Кажется, моим «запретным плодом» стал Ли Минхо. Как можно не заметить его? Как не смотреть в его сторону? Он — словно ходячее искушение. Тот самый соблазн, из-за которого совершаются грехи, но что делать, если сердце уже трепещет, стоит мне лишь подумать о нём? Среди всех мальчиков он — словно свет небесный, ангел, спустившийся с облаков. Сегодня он улыбнулся мне, принял мой батончик и сказал: «До завтра». Мне кажется, он особенный. Возможно, мы сможем стать ближе. Я бы очень этого хотела. Хотя бы друзьями. О большем не смею мечтать. Скорее бы уже наступило это «завтра»…» Рука дернулась от звуков за дверью. Я отбросила ручку и быстро захлопнула дневник, пряча его между книг. Гомон родителей стал отчётливее. Я схватила портфель и быстро разложила книги на столе, создавая учебную атмосферу. Сердце колотилось, словно я совершила преступление. И ведь действительно, то, что произошло в школе, родители не одобрят. Если они узнают — это будет слишком. — Бель, ты уже дома?! — мама заглянула первой. — Да, только недавно вернулась, — ответила я, сжимая пальцы на краях юбки. — Рассказывай, как всё прошло? Как день? Ничего не случилось? — мама села на край кровати и схватила меня за руку, словно я — ценность всей её жизни. — Изабель, как твои дела? — вошёл и папа, словно я вернулась из другого измерения, способного навредить. Мне стало не по себе. Я готовилась к этому, но, увидев их глаза, почувствовала стыд, хотелось провалиться сквозь землю, и получить наказание. Но ущипнув себя за кожу, набралась сил: — Всё хорошо. Вам не стоит волноваться. Господь был со мной. — Какое облегчение, — выдохнула мама. — Папа каждые два часа звонил твоей учительнице, чтобы узнать, всё ли в порядке. — Правда? — я не удивилась. — Не стоило так волноваться. Со мной Бог и Библия. Я молилась каждую перемену и думала только об учёбе, — каждое слово жгло язык. Это была ложь, впервые сказанная людям, которые доверяют мне всем сердцем. — Всё равно, не забывай… — начал папа, но я поспешила перебить: — Я всё помню, пап. — Я приготовлю ужин, — мама поднялась. — Я позову тебя. Пойдём, дорогой, не будем мешать ей, — она положила руку на плечо отца, который бросил на меня проверяющий взгляд, но последовал за мамой, закрыв дверь. Я выдохнула, но выдох был прерывистым. Внутри всё сжалось, словно колючей проволокой. Я так виновата перед ними. Перед Господом, которому клялась стоя на коленях, что не совершу ничего, что заставит усомниться в моей вере. Взгляд упал на книгу по корейской литературе, но мысли были о другом. Я корила себя за то, что так легко поддалась искушению «нового мира», позволила себе больше, о чём мечтала. И всё же перед глазами всплыл образ Минхо. Я снова спросила себя: жалею ли? Ответ пришёл мгновенно, вместе с его улыбкой в моей памяти — не жалею. Я всё ещё жду завтра и всё ещё глупо мечтаю стать для него кем-то большим, чем просто «монашка».

***

Утро я встретила раньше всех в доме. Глаза распахнулись сами, ещё до едкого звонка будильника. Я подскочила с кровати, словно от сегодняшнего дня зависела вся моя жизнь. Внутри было странное чувство — не просто бодрость, а какая-то жажда. У меня появилась цель, мотивация. Раньше я едва заставляла себя сползти с постели, чтобы успеть на утреннюю молитву, но теперь всё изменилось. Или я сама изменилась. Или я просто хочу в это верить… Всё шло своим привычным чередом: сначала — молитва, и лишь потом, поблагодарив Господа за еду, — завтрак. Обычно во время приёма пищи разговоры были запрещены, и родители не напоминали мне о правилах, о хорошем и плохом. Это радовало, но не в этот раз. Сегодня у меня было что сказать, и я с нетерпением ждала момента, когда все закончат, чтобы наконец открыть рот. — Мам, пап… — начала я, сразу же запнувшись на первом слове. Родители лениво отодвинули тарелки. — Да? — отозвалась мама первой. — Я хотела кое-что спросить… — руки нервно дрожали под столом, язык словно немел. Я понимала, что разговор может быть бесполезным, но всё равно решилась. — Могу ли я записаться в школьный танцевальный кружок? Слова только вылетели, как глаза отца сжались в напряжении. Но я поспешила добавить: — Это не современные танцы. Классика. Там нет ничего плохого… — Нет, это даже не обсуждается, — папа отрезал быстрее, чем я успела договорить. — Но, папа… — я не выдержала, и в голосе проскочила мольба. — Это же не дискотека, не что-то…греховное. Там музыка, хореография, грация. Это…красиво. Отец тяжело откинулся на спинку стула, взгляд его стал ещё строже: — Красиво? — произнёс он с таким презрением, будто я сказала «разврат». — Ты понимаешь, чем обернётся этот так называемый «кружок»? Танцы — это искушение. Это демонстрация тела. Даже классика, как ты её называешь, — всего лишь завуалированное обольщение. Движения, позы… Всё это рождается не из чистоты, а из страсти. Лицо моё вспыхнуло, будто он поймал меня на грехе прямо сейчас. — Но там же девочки…и, может, несколько ребят…просто учёба… — голос срывался. — Вот именно, — отец резко ударил пальцем по столу. — «Несколько ребят». Ты думаешь, я не понимаю? Там мальчики будут смотреть на тебя, на твои ноги, на твоё тело. Ты хочешь, чтобы на тебя пялились? Хочешь быть соблазном для других? — Нет! — я вспыхнула, слова вырвались сами. — Я хочу танцевать, а не… — Танцевать? — перебил он меня. — Запомни: всякий танец — это движение плоти. А плоть — источник греха. Сколько раз я должен повторять? Ты родилась, чтобы служить Богу, а не выставлять себя на посмешище! Мама осторожно положила руку ему на плечо, словно пытаясь смягчить гнев. — Может, не всё так… — тихо начала она, но тут же осеклась под его взглядом. — Довольно, — твёрдо сказал отец. В голосе звучала последняя точка. — Я запрещаю. И точка. Если ты ещё раз вернёшься к этой теме, то забудь об этой школе. Я не позволю, чтобы моя дочь оскверняла себя этими бесовскими занятиями. Слёзы подступили к глазам, но я моргнула и сдержала их. Он даже не услышал меня. И не захотел. Для него я уже была виновной лишь за то, что осмелилась захотеть…       Я шла в школу словно с креста снята. Не замечала ничего вокруг, ни людей, ни звуков. Даже Библию прижимала не так крепко, как обычно — теперь она была скорее аксессуаром моего «правильного» образа, чем опорой. Косые взгляды, шепот за спиной — всё это теряло значение. До того момента, пока я не переступила порог класса и не увидела его — Минхо. Староста стоял у своей парты, окружённый девочками, которые что-то спрашивали, тихо хихикая. Он отвечал им сквозь улыбку, и уголки моих губ невольно потянулись вверх. Сердце забилось так, что казалось, вырвется из груди, ладони вспотели, обхватывая обложку книги, а щеки наверняка покрылись румянцем, который не скрыть слоем пудры, или маской спокойствия. Я хотела пройти мимо и приветливо поздороваться, но ноги будто прилипли к полу. Глаза скользнули по девочкам, их модной форме, аккуратным причёскам, лицам, подчеркнутым косметикой. И тут же я представила себя — в утреннем зеркальном отражении: ни грамма макияжа, скучная коса, мешковатая одежда, скрывающая даже малейшие изгибы тела. Я не такая, как они. Минхо не станет смотреть на меня. Для него я — лишь часть класса, один из школьных предметов, не больше. Опустив голову, я буркнула тихое «Всем привет» и направилась мимо компании. Место Мины было свободно — видимо, она ещё не пришла. Я положила Библию на парту, словно неотъемлемый атрибут моего учебного места, и начала раскладывать книги и тетради, не поднимая глаз. Казалось, если снова посмотрю на Минхо, сердце разболится ещё сильнее. Но мои руки остановились на замке портфеля, когда сильный кулак постучал по парте, требуя внимания. Я подняла глаза и икнула — глупо, по-детски. Передо мной стоял он. Взгляд твёрдый, но без той неприязни, что я видела в глазах других. — Ты уже подумала? — спросил он. Я застыла, едва выдавив: — О чём? — О дополнительных кружках, — выдохнул он, будто вынужден повторять одно и то же. — Ах, точно… — я шлёпнула себя по лбу, ощущая жжение на щеках. — Ну… — глаза упали на Библию, а в голове вспыхнули строгие слова отца. — Всё понятно, — хмыкнул он, уже развернувшись, но я схватила его за запястье, снова, как вчера. Раньше я так не делала с другими людьми, но с ним всё иначе: хочется держать его рядом, не упускать ни единого момента. Он взглянул на мою руку, которая не спешила отпускать его, затем посмотрел мне в глаза, подняв бровь, ожидая объяснения. — Я хочу записаться на танцы! — вырвалось громко, словно я хотела, чтобы весь класс услышал. Минхо лишь хлопнул ресницами. Кто-то захихикал за спиной. — Я выбрала танцевальный кружок… — повторила уже тише, закрывая глаза от стыда. — Тогда заполни анкету и отдай мне, — осторожно убрал мою руку и протянул пустой бланк. — Хорошо… — я приняла лист, хотелось провалиться сквозь землю, но не отступила. Когда он снова развернулся, я шагнула вперёд и громко спросила: — Тебе нравятся девочки, которые ходят на танцы? — Чего? — загудели ребята, ставшие свидетелями нелепой сцены. Минхо замер, но не обернулся. Я стояла, сжав кулаки, учащённо дыша, словно кислорода не хватит и придётся отдать Господу свою грешную душу. Я не думала о последствиях, обо всём остальном. Мной управляло чувство, вспыхнувшее в сердце с того самого момента, как я впервые увидела его. Я знала: пожалею. Уже жалею. Хочется сорваться и бежать, скрывая лицо ладонями, но ноги не слушаются. Я наблюдаю за его спиной, словно за приговором. — Эй, «монашка», тебе что, колокол на голову упал? — слышу смех девочек. — Втрескалась в старосту? А тебе можно, то? — Она смелее, чем я думал, — послышалось от парней. — Вот тебе и «святоша». Умора. Минхо наконец обернулся. Я встретила его взгляд и перестала дышать. Сердце выстукивало рвано, руки крепче сжимали юбку. Господи, что я творю? Почему Ты меня не остановил? Почему позволил этой глупости случиться? Его глаза скользнули по моему лицу, от чего дыхание перехватило. Я ждала всего: удивления, смущения, злости. Но услышала хуже всего: — Думаешь, если станцуешь, я вдруг посмотрю на тебя иначе? — улыбка была тонкой, холодной, словно ледяной вырез. — Мне не нужны танцы, чтобы видеть, кто передо мной. Слова упали тяжело, без крика, без грубости — и именно это резануло больнее любого оскорбления. Его ровный, уверенный голос сжёг все наивные надежды, которые я так берегла со вчерашнего дня. Позади загудел класс: — Вот это да… — Слышали, как он её? — Святоша и правда поверила… Я не видела лиц, но чувствовала каждый шевелящийся взгляд, каждое хихиканье, каждую косую улыбку — словно удары по спине. Девочки прикрывали рты ладонями, но смех был громче, чем нужно. Парни переглядывались, качали головами, будто я сама виновата в своей глупости. Он…он стоял напротив, высокий, уверенный, без намёка на жалость. Лишь коротко задержал взгляд — и этого хватило, чтобы я провалилась в глубину холода. Потом спокойно повернулся и прошёл мимо, словно меня и не было, словно я лишь стена на пути к двери. Его шаги звучали тяжело, отчётливо, пока не затихли в коридоре. Я осталась стоять, словно прибитая. Юбка дрожала в пальцах, дыхание сбивалось, сердце билось рвано, как в последний раз. Слёзы подступали, но я сжимала веки так крепко, что ресницы вонзались в кожу. Я не дам им увидеть меня сломанной. Не дам. Но внутри всё уже треснуло. Его слова эхом звучали в голове: «Мне не нужны танцы, чтобы видеть, кто передо мной». Он видел. И отверг. Всё тепло, которое я хранила — оказалось лишь моим собственным миражом. Я опустилась на место, ноги словно ватные. Библия, мой вечный щит, лежала на парте чужая и ненужная. Лицо я спрятала за страницами, но даже сквозь бумагу ощущала взгляды, смех и шепот. И только одно желание пылало внутри — чтобы Господь сделал чудо прямо сейчас и стёр меня из этого класса, из этой школы, из этого мира...