Изабель: молитвы и поцелуи

***

      Учитель Кан — историк — с первых минут показался мне грубоватым и суровым. Его резкие движения, глубокий голос и манера говорить заставляли тело невольно застыть, словно от страха сделать что-то не так. Его взгляд тут же впился в классный журнал, и создавалось ощущение, что он нарочно избегает смотреть на нас. Перекличка шла монотонно: Кан называл фамилии, не поднимая головы, будто проговаривал их для себя, как заклинание, которому всё равно, услышат его или нет. Я невольно следила за ним, время от времени бросая косые взгляды на одноклассников, которые лениво отзывались на свои фамилии, и никак не могла разгадать, что же за человек этот слегка лысоватый мужчина в старом, потёртом коричневом костюме. — Изабель Чон, — моё имя прозвучало вдруг громче остальных, словно ударило по ушам, и я вздрогнула. — А? Да, я здесь! — глупо вскинула руку вверх, хотя он даже не удостоил меня взглядом. — Ты та самая новенькая? — спросил он неожиданно, и внутри у меня всё сжалось. Я была уверена, что он просто продолжит перекличку, не обращая внимания. — Да...я та самая, — промямлила я, сама не уверенная, про ту ли самую он говорит. — Говорят, училась при церкви, — впервые он поднял глаза и посмотрел прямо на меня, пронзительно, строго, но с каким-то холодным любопытством. — Ну и как там? Образование? — Ну...нормальное, — неуверенно выдохнула я, чувствуя, как щеки полыхнули огнём. Я ощущала на себе десятки взглядов, ждущих, когда я скажу что-то неловкое, чтобы можно было снова посмеяться. — Итоги покажут, насколько «нормально», — буркнул Кан, как будто пригрозил, и снова уткнулся в журнал, продолжая свой список. Я смогла, наконец, сделать глубокий вдох. Но расслабляться было явно рано — я уже понимала: здесь достаточно одной ошибки, одного неосторожного слова, и меня заклюют без пощады. Я ожидала встретить здесь людей более открытых, доброжелательных. Но пока никто не стремился принять меня — с моими убеждениями, с моей верой. Или это я не готова принять этот мир? А он, в свою очередь, не готов принять меня. Первое впечатление — далеко не лучшее. Я молюсь, чтобы второе оказалось хотя бы чуть теплее. Я не знаю, что ждёт меня после этого урока, но чувствую уже сейчас — стоит мне переступить этот порог, и я сразу превращаюсь для всех в «монашку». И даже если я сброшу строгую одежду и спрячу Библию подальше, этот ярлык уже прилип ко мне прочно. Урок тянулся мучительно долго, несмотря на скучную тему, которую Кан пережёвывал до самого звонка. Стоило только ему выйти за дверь, как класс ожил. Одни поспешили компанией выскочить наружу, другие остались и занялись чем угодно, только не учёбой. И вот я снова почувствовала себя невидимой. Ещё недавно на меня смотрели все, посмеивались, обсуждали — а теперь будто я слилась с мебелью, никому не интересная. Странно... Неужели никто не хочет узнать меня ближе? Или это я надеялась на слишком многое? Я повернулась к соседке по парте, собираясь открыть рот, чтобы хоть как-то начать разговор, но она молча схватила телефон, воткнула наушники и поспешила прочь, даже не взглянув на меня. Я осталась одна посреди этого разгула шума и хаоса. Парни в углу устраивали мерзкое соревнование — кто дальше плюнет в мусорку. От этого зрелища меня передёрнуло. В моём прошлом за такое уже давно настигло бы наказание. Хорошо хоть, родители не видят этого…иначе, в гробу бы они видели такую учёбу. Пока я морщилась от происходящего, мои уши уловили скрип стула напротив. Я подняла взгляд — передо мной сидел Минхо. Он появился так тихо, что я даже не заметила, как он подошёл. Развернув стул к моей парте, он молча уселся, начал раскладывать какие-то буклеты и анкеты. Я растерялась, следя за его быстрыми движениями. — Это все секции и кружки в нашей школе, — начал он так спокойно, словно произносил это сотни раз. — Самые популярные среди девочек — танцы, вокал, волейбол. Если что-то заинтересует, заполни анкету. — А...ну... — я смущённо покосилась на свою Библию, которая лежала на краю парты, словно напоминая о моём прошлом. И кажется, Минхо сразу понял, в чём дело. — Ясно. Забудь, — хмыкнул он и ловко свернул бумажки в стопку, собираясь уже унести их подальше. Но я вдруг, сама того не осознавая, схватила его за руку. Он замер, его взгляд скользнул на мою ладонь, сжавшую его запястье. Я тут же осознала, что сделала, и быстро отпустила его, словно обожглась. (Кстати, он и вправду был горячий на ощупь.) Щёки вспыхнули от неловкости, и я тихо прошептала: — Могу...подумать до завтра? — Как хочешь, — буркнул он, но взгляд его на секунду задержался на моей Библии. Он всё же оставил буклеты передо мной, прежде чем собрался уйти. Только он поднялся, как к нему подлетел какой-то парень в баскетбольной форме. — Эй, Мин, тебя тренер зовёт! — прокричал тот, запыхавшись, словно пробежал весь коридор, но я заметила, как его глаза то и дело скользят по мне, будто пытаясь понять: кто я такая и зачем Минхо вообще тратит на меня своё время. Я уронила взгляд вниз, чувствуя, как щеки пылают, но глаза предательски снова поднимались — и останавливались на Минхо. Он стоял напротив меня — в одной лишь спортивной майке и шортах, без школьного пиджака. Его руки...они были словно выточены из камня: мышцы перекатывались под кожей, а вены проступали, как живые ветви дерева. Я вдруг поймала себя на том, что не могу оторвать взгляд. В церкви такого точно не увидишь! Я буквально застыла, глядя на его руки, пока не осознала, что происходит. А ведь на меня смотрит Всевышний, которому я клялась не поддаваться на такие слабости. Прости меня, Господи... Я искуплю свою вину за эти мысли, я обязательно исправлюсь... Но сейчас моё сердце впервые за долгое время билось так сильно, что казалось — оно разбудит всех святых на небесах. От всего этого искушения меня внезапно отрывает…капля слюны, прилетевшая прямиком на рукав моей белоснежной блузки — той самой, которую мама с таким усердием гладила утром, стараясь, чтобы я выглядела безупречно. Я застываю, уставившись на это грязное пятно, как на клеймо судьбы. Вот тебе и кара Небесная, Изабель! — Упс…сорян! — раздаётся из компании тех самых плюющихся парней. Один из них, не скрываясь, начинает заливаться смехом. — Прости меня, грешного! — и, с преувеличенной театральностью, падает на колени, низко кланяясь мне, пока остальные валяются на полу от хохота. Я сижу, как вкопанная. Внутри всё трясёт, слёзы уже жгут глаза, просятся наружу, но я держу себя из последних сил. Нет, Изабель, только не сейчас. Если я сорвусь и убегу — они сделают меня посмешищем до самого выпускного. Я ведь пришла сюда не ради этого. Я мечтала хотя бы немного почувствовать себя частью этого нового мира, где нет ни строгих взглядов, ни постоянных молитв. Только я сама — и моя новая жизнь. — Кто сегодня дежурный? — раздаётся громкий голос Минхо. Он застал эту сцену и, кажется, даже не удивлён. — Я и Джихун! — лениво откликнулся парень, не отрываясь от телефона на подоконнике. — Поблагодарите этих верблюдов, — хмыкнул Минхо, кивая на компанию балбесов. — Они обхаркали весь класс, а мыть придётся вам. Он говорит это так буднично, как будто это обычное дело, но вдруг его взгляд цепляется за меня — растерянную, униженную. Минхо смотрит внимательно, чуть прищурившись, как будто пытается заглянуть глубже, за мою маску. — Не особо похоже на Рай, да? — произносит он, и в его голосе я ловлю что-то человеческое, почти родное. Его губы чуть натягиваются в слабой улыбке, такой тёплой и лёгкой, что моё сердце предательски сжимается. — Привыкай, — добавляет он чуть громче, и уголки его губ поднимаются чуть выше. И эта его улыбка...такая настоящая, словно глоток свежей воды посреди пустыни. Такая красивая, что у меня возникает безумное желание просто взять и вырвать своё сердце, чтобы протянуть его ему — как самую ценную вещь, которая у меня есть. Минхо вышел из класса первым. Следом за ним, тихо, почти неслышно, вышла и я, не сказав ни слова никому. Держа путь к уборной, я шла прямо за ним и его другом так близко, что, несмотря на шум в коридоре, улавливала обрывки их разговора — что-то про тренировки, о новом расписании, о том, что тренер опять «грузит». Их голоса смешивались с гулом шагов и смеха школьников, но я почему-то ловила каждое слово Минхо, будто мои уши настраивались именно на него. Я шла за ними слишком долго, почти машинально, пока не осознала, что туалет остался позади. Сердце кольнуло стыдом. Спохватившись, я резко свернула в сторону и почти бегом зашла внутрь, тут же подставив рукав под холодную струю воды. Смотрела, как грязное пятно медленно исчезает с белоснежной ткани, но от этого мне легче не становилось. — Это она? — услышала я перешёптывания двух девочек, вошедших вслед за мной. Я сделала вид, что не слышу, сосредоточившись на рукаве. — Посмотри на её одежду — это точно она, — хихиканье разнеслось эхом по кафельным стенам. Девчонки скрылись по кабинкам, а я осталась одна с этой неловкостью, которая снова давила на грудь тяжёлым камнем. Отстирав пятно, я выпрямилась, посмотрела на своё отражение в зеркале. «Держись», — тихо сказала себе. «Ты справишься». Когда я вернулась в класс, преподавателя всё ещё не было, несмотря на звонок. Все ученики уже сидели по местам…почти все. Минхо отсутствовал. Странно, подумала я. Или он всегда приходит позже всех? Может, он позволяет себе чуть больше, чем другие, потому что он староста. Я набрала в грудь воздуха и направилась на своё место. Шёпоты и насмешливые взгляды сопровождали меня, как чьи-то невидимые руки, тянущие за подол юбки. Но, к счастью, никто не рискнул повторить утреннее унижение. И за это я молча поблагодарила Бога. Мина — моя соседка — была уже на месте. Как и раньше, в наушниках, её взгляд блуждал где-то за окном. Она казалась отстранённой, будто вообще не с нами. И вдруг меня пронзила мысль: а что, если она тоже одинока? Так же, как и я? Я решилась рискнуть ещё раз. — Что слушаешь? — осторожно спросила я, стараясь, чтобы голос звучал мягко и дружелюбно. Она не дёрнулась, не повернулась, будто не слышала. Или сделала вид. Ладно. Попробуем иначе. Я порылась в портфеле и достала небольшое красное яблоко, которое мама заботливо положила мне утром, как символ её любви и поддержки. Я аккуратно положила его перед Миной на парту, так, чтобы она точно заметила. И, к моему облегчению, она это заметила. Медленно вынула один наушник, перевела ленивый взгляд на меня. — И что это? — спросила, прищурившись. — Возьми, — натянуто, но искренне улыбнулась я. — Если проголодаешься…съешь. Она скептически хмыкнула: — Подлизываешься, что ли? Её реакция не была той, на которую я надеялась, но я не сдавалась. Я вложила в свой голос всё тепло, на какое была способна: — Не то чтобы… Просто хочу подружиться. Мы ведь соседки по парте, как-никак. Мои глаза светились надеждой. Я будто молила её понять: я не та монахиня, которой меня здесь уже окрестили. Я тоже человек. Я тоже хочу дружить, смеяться, делиться чем-то настоящим. Я много чего не знаю про этот мир, но не потому что не хочу — просто мне запрещали. Запрещали видеть в этом что-то кроме греха. Мина пожала плечами и отрезала коротко: — С меня плохая подружка. Так что перестань пытаться. И вернула наушник в ухо, будто перечеркнув нашу короткую попытку контакта. Вторая попытка. Провал. Горло сдавило неприятно. Я оглянулась по сторонам — и убедилась, что ни один из этих ребят не смотрит на меня с интересом или хотя бы с нейтральным взглядом. Они продолжают коситься, перешёптываться, хихикать за спинами. Первый урок, второй, третий — всё по кругу. И тут я вдруг поймала себя на мысли: я перестаю это слышать. Шёпоты больше не жалят так сильно, как в первый раз. Я будто начинаю привыкать, будто уже давно здесь и знаю этот сценарий наизусть. Возможно, со временем они устанут. Надоест им шептать и смеяться. Может быть, Господь Бог даст им мудрости увидеть во мне не врага, а человека. А я со своей стороны… Я покажу им, что могу быть одной из них. Только с изюминкой. Своей. Не такой, как все, но не хуже. После третьего урока я задержалась у своей парты, собирая тетради чуть дольше обычного. Внутри уже нарастала усталость от этих взглядов, шёпотов, от молчаливых провалов в попытках наладить хоть какие-то отношения. Я не хотела есть, не хотела идти в столовую, где, как я уже поняла, шутки становятся ещё громче, а взгляды — ещё колючее. Я решила остаться в классе, пока все уходят. Тишина... Я почти успела вздохнуть с облегчением, как вдруг дверь приоткрылась, и внутрь зашёл Минхо. Один. Его волосы были чуть растрёпаны, на лбу блестели капельки пота — видимо, только что с тренировки или пробежки. Он прошёл к задней части класса, где оставил свою бутылку с водой. Я застыла, боясь пошевелиться, чтобы не привлечь его внимания. Но он заметил. Бросил на меня быстрый взгляд — мимолётный, но острый, как луч света в темноте. Никакой улыбки, никаких слов. Только этот взгляд. И мне показалось — или он чуть прищурился, как будто разглядывал меня внимательнее? Я поспешно опустила глаза в тетрадь, делая вид, что читаю, а сердце уже стучало слишком громко. Он допил воду и бросил бутылку в рюкзак. Уже на выходе из класса, вдруг остановился. — Ты что тут зависла? — голос ровный, чуть ленивый, но в нём сквозил приказ, как у капитана, который всегда держит корабль под контролем. Я сглотнула. — Просто...не хочу в столовую, — выдавила я. Он ухмыльнулся — не добродушно, а так, словно знал наперёд, что я скажу. — Думаешь, если спрячешься, тебя оставят в покое? — его взгляд скользнул по мне — без тёплого участия, скорее как сканирование. — Глупо. Я вспыхнула, чувствуя, как горло сдавило: — Я не прячусь. Я...просто не из вашего мира. Минхо хмыкнул, подошёл ближе и, облокотившись на парту, сказал чуть тише: — Твой мир там остался. Здесь правила другие. Либо ты играешь, либо тебя выносят. Я сжала пальцы. Хотела что-то острое сказать, но он перебил, чуть склонив голову: — Советы не даю бесплатно, но глядя на тебя... — он окинул меня взглядом, будто решая, стоит ли вообще тратить на меня слова, — ...не строй из себя святую. Тут это не спасёт. Я уставилась в пол, лицо горело. — Я не строю, — прошептала я. Минхо выпрямился, на ходу поправляя ремень рюкзака: — Вот и не строй. Уже почти повернулся к двери, но вдруг задержал шаг и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Посмотрим, сколько ты протянешь. Я вскинула глаза, но он уже шагнул к выходу. И тут — остановился ещё раз, чуть повернув голову вбок, так, чтобы я увидела лишь его профиль. — Но если дотянешь до конца семестра... — его губы чуть тронула едва заметная усмешка, такая, что в груди у меня дрогнуло. — Тогда, может, ты не такая уж и лишняя. И ушёл, оставляя меня стоять с этим странным жаром внутри, который не унимался даже тогда, когда за дверью уже давно стихли его шаги.