Запись №33

             Звёзды отражались в столике между ними. Писатель медленно повернулся к Киллиану. Тот сидел в кожаном кресле и смотрел на него своими ясными глазами, в которых читалась безмолвная фраза: «Я же говорил».       Зестиал тяжело вздохнул, подошел к столику, взял свои нажитые двадцать франков из кошелька и протянул их маэстро.       — Забирай, безнадёжный романтик, — пробормотал он с тенью былой усмешки. — Сегодня, похоже, рак на горе свистнет.       Киллиан принял купюру с насмешливой торжественностью и спрятал ее в полах своего пиджака. В его молчании вдруг послышалось нечто редкое — тихое, дружеское удовлетворение.       Впервые за долгие годы на серое полотно их размеренной жизни брызнула краска.       Огненная. Прямиком из Испании.

Утро того же дня

      Завтрак в отеле был ритуалом, растянутым во времени и лишенным всякого удовольствия. Зестиал сидел один за своим привычным столиком у окна, без особого энтузиазма копаясь вилкой в изысканным омлете с трюфелями. Еда была для него просто топливом, еще одной назойливой необходимостью угасающего тела. Киллиан, к его легкому удивлению, отправился в горы с одним из гидов — внезапный порыв, который Зестиал приписал воздействию вчерашнего виски или же безмолвному бунту против собственной неподвижности.       Именно в этот момент его взгляд, блуждающий по залу в поисках хоть какого-то ничтожного раздражителя, наткнулся на новое лицо.       Она сидела в дальнем углу, залитая утренним солнцем, — женщина с осанкой, в которой читалась многовековая строгость танцевальных дисциплин.       Кармилла Кармайн.       Он узнал ее, хоть и не интересовался балетом последние лет двадцать. Ее имя все еще иногда всплывало в светской хронике, но не в связи со скандалами, а с редкими, но всегда триумфальными возвращениями на сцену. Ее лицо, лишенное косметики, было изрезано тонкими морщинами у глаз и губ — не маска вечной молодости, а карта пережитых эмоций и усталости. Но в ее глазах, темных и невероятно сосредоточенных, горел не сценический огонь, а спокойный, холодный свет прагматизма. Она не кокетничала с официантом, не позировала для воображаемых фотографов. Она изучала меню с тем же видом, с каким, возможно, проверяла бы техническую документацию.       Зестиал наблюдал. Новая жертва для их спора была найдена.       Днем, на лужайке для гольфа, куда они вышли исключительно ради того, чтобы куда-то выйти, Зестиал нарушил привычное молчание. Киллиан, вернувшийся с прогулки бледнее обычного, но с тенью удовлетворения в глазах, наблюдал, как Зестиал даже не пытается попасть по мячу.       — Видел нового постояльца? — хрипло спросил Зестиал, ударяя по мячу так, что тот едва не угодил в голову садовника. — Испанку. Кармайн.       Киллиан медленно повернул к нему голову. Его брови чуть приподнялись в немом вопросе.       — Самовлюбленная дива, — с привычной апатией заключил Зестиал, снова устанавливая мяч. — Как и все здесь. Смотрит на мир как на собственную гримерку. Готов поспорить на ту самую двадцатку.       Он занес клюшку, ожидая ответного жеста — отрицания, согласия, нового пари. Но Киллиан не спешил. Он внимательно посмотрел на Зестиала, потом в сторону отеля, словно пытаясь разглядеть ту женщину сквозь стены. Затем он покачал головой. Медленно, но уверенно. Его рука поднялась, и указательный палец уперся ему в висок, а потом резко указал на Зестиала. Жест был ясен: «Ты ошибаешься. Глупейше ошибаешься».       Зестиал фыркнул, но внутри что-то дрогнуло. Уверенность Киллиана была необычной.       — Ладно, маэстро, — пробормотал он. — Посмотрим. Посмотрим, кто из нас слепой старик.       Вечер того же дня застал их на веранде. Солнце садилось за Альпы, заливая небо кроваво-золотым светом, который Зестиал находил нарочито пафосным. И именно в этот момент они увидели ее снова.       Кармилла Кармайн вышла в сад, но не одна. С ней были две девушки — дочери Кармайн, Одетта и Клара, как он позже узнал от болтливого портье.       И все изменилось.       Железный стержень в ее позвоночнике никуда не делся, но он стал опорой. Они сидели вокруг цветущих роз, Кармилла с любовью слушала их беглую, смешанную испанско-английскую речь. Она поправляла прядь волос старшей, Одетте, не сюсюкая, а с точным, почти профессиональным жестом. Младшая, Клара, что-то горячо доказывала, размахивая руками, и уставшее лицо матери озаряла не улыбка, а выражение глубокой, сосредоточенной включенности. В ее мире не было места никому, кроме этих двух девочек. Весь остальной шум — слава, поклонение, этот шикарный курорт — был лишь фоном.       Зестиал наблюдал, и внезапно он осознал ледяной комок в желудке. Это было странное, забытое ощущение — осознание собственной ошибки.       Он медленно повернулся к Киллиану. Маэстро сидел, устремив на него свой ясный, всепонимающий взгляд.       Они снова замолчали, глядя, как три фигуры в саду — женщина-крепость и две хрупкие лозы, обвивавшие ее, — медленно растворяются в сгущающихся сумерках.       Зестиал ждал привычной волны яда, насмешки над этой идиллией. Но ничего не пришло. Вместо этого во внутренней иссохшей пустоши что-то едва заметно шевельнулось. Не тепло, не радость. Нечто более странное и неуместное: щемящее, почти болезненное признание правды. Правды о том, что существуют иные виды силы, нежели его отстраненность, иные виды красоты, нежели холодное совершенство Альп. И эта правда, против всех его правил, почему-то не раздражала, а… освежала. Как глоток ледяной горной воды, от которой перехватывает дыхание и на мгновение пронзительно, до слез, чувствуешь, что ты еще жив.