Запись №33

             Однажды утром случилось нечто странное, лишенное всякой логики и смысла.       Солнце, как обычно, залило его спальню, Альпы, как вкопанные, стояли за стеклом, и тишина в ушах была все той же, глухой и безостановочной. Но Зестиал Морде, вместо того чтобы отправиться в кресло на балконе и застыть там до обеда, прошел к рабочему столу. Пыльному, дубовому. Папки с рукописями лежали тут как саркофаги, хранящие мумии давно умерших мыслей. Он сел за него, откинул крышку пишущей машинки — старой, механической, с позвякивающими клавишами. Он не испытывал ни порыва, ни озарения. Скорее, это было похоже на автоматическое действие, на мышечную память, сработавшую без команды мозга.       Он вставил лист бумаги. Щелчок. Сухой, деловой звук.       И начал печатать. Не роман. Не пьесу. Не эссе. Он начал описывать погоду. Банальность, достойная школьного сочинения.       «Свет сегодня ядовито-зеленый, — выстукали его пальцы. — Он просачивается сквозь хвою и ложится на траву не пятнами, а целыми озерами жидкого нефрита».       Он не думал о метафорах. Они приходили сами, вылезая из каких-то темных закоулков памяти, где все еще тлели угольки его прежнего дара. Он писал о том, как ветер шевелит верхушки сосен, и это движение похоже на «вздох гигантского, спящего существа». Он пытался описать чувство — не свое, а какое-то абстрактное, чужое. Чувство легкой грусти.       «Это не боль, — печатал он, — а ее тень. Она входит без стука, садится в кресло напротив и молча взирает на тебя, пока ты пьешь чай. Ты не знаешь, кто она и зачем пришла, но вынужден терпеть ее общество, пока ей не надоест».       Он писал о запахе влажной земли после дождя, который когда-то давно, в другой жизни, напоминал ему о детстве, о котором он теперь ничего не помнил. Он писал о холоде стекла, к которому прикасался лбом, и о том, как этот холод проникает внутрь черепа и «гасит там последние, беспокойные искры».       Это не было творчеством. Это была механическая работа. Копание в собственной психике лопатой патологоанатома. Он извлекал образы, ощущения, полузабытые впечатления и раскладывал их на бумаге, как коллекционер насекомых — умерших, обездвиженных булавками. В них не было жизни.       Он не испытывал радости, облегчения. Лишь странное, отстраненное любопытство. Сможет ли он еще? Осталось ли что-то в этом иссохшем колодце, кроме ила и камней?       Дверь в кабинет была приоткрыта. В проеме возникла тень. Киллиан стоял и слушал. Он слышал мерный, ритмичный стук клавиш. Это был не случайный перезвон, а упорядоченный, настойчивый темп. Музыка.       Зестиал не оборачивался. Он печатал дальше, описывая теперь не пейзаж за окном, а пустоту внутри себя. Он пытался найти слова для того, чего не существует, для этой «тишины между ударами сердца, которая длится вечность».       Через час он остановился. Его пальцы заныли. Это был знак. Он вытащил лист, испещренный ровными строчками, посмотрел на него с тем же безразличием, с каким смотрел на горы, и положил в ящик стола.       Он вышел из кабинета. Прошел мимо группы альпинистов, направляясь к своему балкону и креслу. Ничего не изменилось. Горы были на месте. Пустота — тоже. Но на дне той пустоты, в самой ее глубине, теперь лежал испещренный словами листок бумаги. Ничего важного. Просто факт.