Запись №33

             За окном, за широким панорамным стеклом, которое никогда не занавешивали, Альпы парили в дымке раннего утра. Вершины, увенчанные снегами, даже теперь, в разгар лета, были похожи на зазубренные глыбы сахара, сточенные назойливыми ветрами. Солнце, жидкое и золотое, разливалось по долине, заставляя изумрудные луга сиять влажным, сочным цветом. Каждая травинка, каждый лист на далеких деревьях дышали такой яростной, такой наглой жизнью, что смотреть на это было почти больно.       Зестиал Морде наблюдал за этим представлением, стоя посреди холла в шерстяном халате поверх пижамы. Он был высок и худ до болезненности, словно само тело, лишенное плоти, оставило после себя лишь бледный, хрупкий скелет. Его смоляные волосы были испещрены сединой, ложившейся причудливыми прядями, словно иней на старую окаменелость. А глаза… глаза цвета малахита теперь были просто двумя тусклыми камнями. В них отражались величественные Альпы, но не было в них ни восторга, ни даже простого признания этой красоты. Лишь привычная, выжженная пустота.       Внутри него был пейзаж куда более знакомый и правдивый — плоская, иссохшая равнина, где ветер гонял лишь пыль воспоминаний да прах давно произнесенных слов. Он забыл, каково это — чувствовать. По-настоящему. Горечь утраты, сладость любви, даже банальная ярость — всё это он когда-то описал в своих книгах, выцедил из себя по капле и оставил на страницах. Теперь внутри был только мелкий песок, шелестящий под дыханием времени.       Рядом, на почтительном расстоянии раздался вежливый кашель. Зестиал не шелохнулся. Он знал, кто это. Тот самый журналист, присланный из Лондона с миссией «вернуть миру голос великого Морде». Смешная затея. Миру не нужен его голос, ему нужны его старые книги, как нужны музейные экспонаты — чтобы расставить их на полках и создавать иллюзию причастности к чему-то великому.       —Мистер Морде? — зазвучал молодой голос, полный мальчишеского волнения. — Простите за беспокойство. Мы договаривались о…       —Нет, — мягко перебил его Зестиал, не оборачиваясь. Он продолжал смотреть на горы. — Никаких договоренностей не было. Было лишь ваше намерение и мое нежелание.       Парень замялся, но не ушел. Зестиал слышал его нервное дыхание.       —Но, сэр… Ваши читатели… Ваше наследие…       Зестиал наконец повернулся. На его губах заиграла тонкая, почти насмешливая улыбка. Та самая смесь апатии и болезненной веселости, которая так смущала окружающих.       — Молодой человек, — сказал он, и его голос был похож на шелест сухих листьев, — наследие — это то, что оставляют после себя мертвые. А я, как видите, еще жив. Наверное. И мне не хочется тратить эти последние крупицы на разговоры о том, что уже не имеет значения.       Он подошел к парню, и его бледное лицо оказалось в нескольких сантиметрах от растерянного лица журналиста.       — Вы скажете, что я циник. Возможно. Но я просто устал.       Он развернулся и направился к стеклянной двери, за которой виднелась терраса. Кого-то этот мальчишка ему напоминал.       «Какой она была?»,— пронеслось в голове рваным обрывком, внезапно и бессмысленно. Вспышка памяти о женщине, чей череп тридцать лет назад разбился о дверной косяк их лондонского дома. Он не помнил ее смеха. Не помнил, почему сделал ей предложение. Помнил лишь тупой звук удара и то, как алела кровь на белом мраморе. Попытка грабежа. А он в это время был в Сакраменто.       С семьёй его отношения всегда были... натянуты. Отец отказался от него, как только, будучи юным и мечтательным, он выбрал своей стезёю искусство. Мать он не помнит. Братьев и сестёр никогда не было. Жена... За всю свою жизнь он надел кольцо на безымянный палец лишь один раз, и это обернулось трагедией. Сын обвинял его в том, что он посвятил себя книгам, а не им. И был прав.       Книги были его убежищем, его способом не чувствовать. А когда чувства все же прорывались, он заключал их в строчки, как в клетку, и они умирали там, становясь красивыми метафорами.       Теперь клетки опустели. Писать ему было не о чем. Да и сил не было. Годы брали свое, медленно и неумолимо превращая его в памятник самому себе, стоящий перед величавым, равнодушным и таким живым миром.