Запись №33

             Стеклянная дверь закрылась, оставив за собой мир, который настаивал на своем праве вторгаться. Зестиал медленно провел ладонью по лицу, ощущая под пальцами сухую, пергаментную кожу. Пустота, на мгновение взбаламученная визитом, снова улеглась, вернувшись в привычное состояние тягучего, почти комфортного оцепенения. Он развернулся и его взгляд упал на фигуру, сидевшую в углу за беленьким столиком с тремя изогнутыми ножками в цвет.       Киллиан Абернетти. Бывший маэстро. Теперь — просто немой мужчина в костюме, который сидел с идеально прямой спиной, уставившись в пространство перед собой. Он был невысок, почти тщедушен, и его бледность казалась иной, нежели у Зестиала — не болезненной, а скорее фарфоровой, хрупкой, будто он был статуэткой, забытой кем-то на плетеном кресле. Его руки, некогда повелевавшие оркестром, теперь скромно лежали на коленях. Глаза — широко раскрытые, светло-голубые озера, в которых застыло вечное изумление перед абсурдом происходящего, безмолвный вопрос: "И это всё?"       Зестиал подошёл к небольшому бару, взял оттуда бутылку, что выглядела наиболее прилично, налил в два стакана виски — для проформы, Киллиан почти не пил — и подошёл к столику. Он протянул напиток композитору. Тот медленно повернул голову, взял его, поставил на столик и снова уставился в долину. В его молчании не было ни грусти, ни тоски.       Зестиал опустился в соседнее кресло. Его взгляд скользнул вниз, к отелю, где у бассейна суетливо расхаживал знаменитый актер, готовящийся к роли… да кого угодно. Зестиалу было все равно. Рядом с актером сидела его молодая спутница, что-то горячо и с обидой доказывавшая ему.       — Смотри, — хрипло произнес Зестиал, хотя в этом не было необходимости. — Обезьянник. Сегодняшний спектакль — «Ревность на рассвете».       Киллиан медленно перевел на него свой пораженный взгляд, затем так же медленно посмотрел вниз. Он наблюдал за парой несколько секунд, его лицо оставалось непроницаемым. Потом его пальцы, тонкие и жилистые, потянулись к карману жилета. Он вынул изящный кожаный кошель, а из него — аккуратно свернутую банкноту в десять франков. Он положил ее на столик между ними, а затем легким, но отточенным жестом изобразил шлепок ладонью по воздуху. «Она даст ему пощечину», — говорил этот жест. — «До заката».       Уголок рта Зестиала дрогнул. В этих немых диалогах была странная, горькая поэзия. Это был единственный язык, на котором он еще соглашался говорить.       — Ошибаешься, маэстро, — прошептал он, доставая из кармана свою, помятую, десятку. — Он ударит по столу первым. Сейчас. От бессилия. Видишь, как он сжимает кулаки?       Они сидели, два старых дерева на вершине холма, наблюдая, как внизу бурлит жизнь, которую они давно перестали понимать. Актер метался, его спутница рыдала, размазывая тушь. И тогда, как и предсказал Зестиал, мужчина с размаху ударил кулаком по стеклянной столешнице. Звук удара не долетел до них, но они увидели, как вздрагивают бокалы.       Зестиал медленно протянул руку и взял обе купюры. Двадцать франков. Целое состояние. Он сунул их обратно в карман.       — Не расстраивайся, — сказал он, глядя на неподвижное лицо Киллиана. — Сегодня вечером мы поспорим снова. Возможно, на ту же десятку. Мисс Юниверс объявит о своем разводе, и мы будем ставить, сколько журналистов собьет грузовик по дороге к ее вилле.       Маэстро отхлебнул виски, пряча ухмылку.