Запись №33

             Дни на швейцарском курорте текли густыми, как мед, и такими же приторными. Солнце, пышное и назойливое, заливало холл отеля, выставляя напоказ все ту же труппу вечных отдыхающих. Зестиал и Киллиан занимали свои обычные места — два островка тени в этом ослепительном море.       Объектом их сегодняшнего немого пари стал новый гость — некто мистер Феллоуби, американский промышленник, скупивший пол-Невады и, судя по всему, решивший купить себе немного «европейской утонченности». Он был грузен, громок и носил панамку с таким видом, будто это была корона Габсбургов. С ним была его юная жена, хрупкое создание, похожее на заводную фарфоровую куклу, которая улыбалась ровно тогда, когда он на нее смотрел.       — Смотри, маэстро, — прошелестел Зестиал, отпивая глоток тепловатой минеральной воды.       Он кивнул в сторону Феллоуби, который, развалясь в плетеном кресле, с преувеличенным вниманием изучал меню, хотя, как все знали, он заказывал одно и то же — стейк с кровью и двойной виски.       Киллиан проследил за его взглядом. Его тонкие пальцы привычным движением извлекли из жилета десять франков и положили на столик. Затем он указал на жену Феллоуби, сидевшую с потухшим взглядом, и изобразил двумя пальцами бегущие ноги. «Она сбежит», — гласил его жест. — «С инструктором по теннису. До конца недели».       Зестиал медленно покачал головой. Горькая, знакомая усмешка тронула его губы. Он достал свою банкноту, но не положил ее. Вместо этого он ладонью описал в воздухе плавную дугу, закончив жест у своей груди, где должно было сиять воображаемое украшение. «Не осмелиться. Он купит ей новое колье. И всё вернётся на прежние места».       В этом был весь Зестиал Морде. Не романтичный побег, не вспышка страсти, а скучная, циничная сделка. Он ставил не на человеческие чувства, а на удобную рутину, на привычку затыкать дорогими безделушками дыры в брачном договоре.       Киллиан на мгновение задумался, его ясные голубые глаза изучали пару. Жена выглядела несчастной, но в ее несчастье была пассивность, а не бунт. Мистер Феллоуби излучал такое непробиваемое самодовольство, что, казалось, был неспособен даже заподозрить неверность. Маэстро медленно кивнул, признавая вероятную правдоподобность версии Зестиала. Но его десять франков остались лежать на столе. Он не отказывался от своего прогноза, лишь признавал, что ставка стала интереснее.       И вот, вечером того же дня, их спор разрешился.       После ужина мистер Феллоуби и его жена вышли в сад. Она что-то тихо и печально говорила, глядя куда-то в сторону кортов. Он слушал ее ровно полминуты, потом махнул рукой, достал из кармана маленькую сафьяновую коробочку и вручил ей. Даже с расстояния было видно, как в свете фонарей вспыхнули бриллианты в броши новой, уродливо-кричащей работы. Жена замолчала. На ее лице не было радости, лишь быстрое, отработанное движение — она встала на цыпочки и поцеловала его в щеку. Затем они развернулись и пошли обратно в отель, его толстая ладонь лежала на ее хрупкой талии.       Никакого побега. Никакого инструктора по теннису. Только еще одна побрякушка, купленная для затыкания рта, и ритуальный поцелуй в щеку как расписка в получении.       Киллиан и Зестиал, наблюдавшие за этим с балкона номера маэстро, переглянулись. Высокий мужчина не торопясь, почти церемониально, протянул руку и взял обе десятки со столика. Он не смотрел на Киллиана. Он смотрел на удаляющуюся пару.       — Цинизм, дорогой друг, — произнес он тихо, — Всегда ставь на то, что проще. На лень. На привычку. На страх перед переменами. В девяти случаях из десяти — выиграешь.       Он сунул деньги в карман. Киллиан не выразил ни разочарования, ни досады. Он лишь слегка склонил голову, будто принимая горькую истину, которую только что продемонстрировал ему его друг. Возможно, в его молчаливом признании поражения была тень грусти — не из-за проигранных десяти франков, а из-за того, что Зестиал, как всегда, оказался прав. Мир был именно таким — удобным, предсказуемым и безнадежно плоским, как страница из самой заурядной книги...