Тень и Клирок

В воздухе висели пыль и сладковатый запах нагретой крови. Последние отголоски битвы стихали где-то вдали, на окраинах выжженной долины, оставив их вдвоем в центре разрушенного круга — капитан сияющих рыцарей «Света» и изгнанный герцог, чьи клинки пылали магией, в которой ему когда-то отказывали. Госсен Пэксли отшатнулся, его кинжал с противным скрежетом соскользнул с идеально отполированного лезвия Ланселота. Рука онемела до локтя, а в груди пылал огонь от недавнего удара эфесом. Он был обезоружен. Не физически — второй клинок все еще ждал своего часа в ножнах, — но морально. Его ярость, его скорость, уникальный стиль, в котором он бросил вызов собственной магической родословной — все это разбилось о непоколебимую стену рыцарской доблести. «Конец», — прошептал в его сознании холодный, привычный голос. Голос его брата, Эймона. «Ты больше не Пэксли». Ланселот стоял неподвижно, его поза была безупречной, как и подобает лидеру «Света». Солнце играло на его золотых доспехах, слепило Госсена, заставляя щуриться. В его карих глазах не было злорадства, не было ненависти. Была лишь усталая решимость. Он сделал шаг вперед. Его клинок, «Судья», с тихим шелестом разрезал воздух, направляясь к горлу Госсена. Госсен замер, глядя в лицо своей смерти. Он видел каждую деталь: тонкую сеть морщин у глаз Ланселота, след пота на виске, идеально отточенный край лезвия. Он приготовился. В последний момент он мог метнуть второй кинжал, попытаться утащить этого самодовольного рыцаря с собой в преисподнюю. Это был бы достойный конец для изгнанника. Но клинок замер в сантиметре от его кожи. Дрогнула лишь прядь черных волос Госсена, перерезанная бритвенной остротой стали. Госсен поднял взгляд, встретившись с глазами Ланселота. Он ожидал увидеть презрение. Вместо этого он увидел... что? Раздумье? Почти что сожаление. — Твоя смерть ничего не изменит, — голос Ланселота был тихим, но твердым, без единой нотки высокомерия. Он звучал устало. — Она не принесет мира Альбастеру. Не вернет тебе твоего имени. Это будет лишь еще одно никому не нужное пятно на этой земле. Госсен не верил своим ушам. Что это за речи? Они сражались не на жизнь, а на смерть! Так было всегда. Так должно быть. — Живи, — Ланселот медленно опустил меч, и его лезвие издало тихий звон. — И найди свой истинный путь. Не тот, что тебе навязали. Он повернулся к Госсену спиной. Этот жест был оскорбительнее любого удара. Полное, абсолютное пренебрежение опасностью. Уверенность в том, что потомственный маг, даже изгнанный, не нанесет удар в спину — или что он просто не сможет этого сделать. Горячий прилив стыда и ярости, знакомый до боли, затопил Госсена. Его пальцы сжались в кулаки. Он снова стоял в родовом зале перед статуей Валентины, чувствуя на себе осуждающие взгляды всей семьи. Он должен был атаковать. Броситься на него. Вонзить клинок между пластинами его доспехов. Доказать всем Пэксли, что его путь кинжалов был правильным. Но его тело не слушалось. Он стоял, парализованный, наблюдая, как стройная фигура Ланселота удаляется по выжженной земле, не оглядываясь. Солнце продолжало слепить ему глаза, отражаясь от сияющих лат, пока рыцарь не превратился в далекую сверкающую точку. Только тогда Госсен смог пошевелиться. Он сделал шаг и споткнулся о свой же собственный кинжал, валявшийся в пыли. Лезвие, в которое он когда-то вдохнул магию света, чтобы доказать свою правоту, теперь лежало грязным и бесполезным. Он поднял его, сжимая рукоять с фамильным гербом Пэксли так, что кости трещали. «Свой истинный путь...» Слова эхом отдавались в его черепе, смешиваясь с гулом отступления. Что этот благородный рыцарь мог знать о его пути? О долге крови, о гнете наследия, о скуке бесконечных свитков и о яростной, освобождающей точности стали? О том, как летит кинжал, вонзаясь в холодный мрамор статуи основательницы их рода? Он должен был ненавидеть Ланселота. Ненавидеть его милость, его снисхождение, его проклятую честь, так похожую на честь его собственной семьи, которую он презирал. Но вместо огня ненависти в груди тлел лишь холодный, необъяснимый пепел стыда. И навязчивый, предательский вопрос: почему? Почему он остался жив?