Токио в его глазах

Прошлое

Осветленную макушку с отросшими темными корнями припекает солнце. Влажный жаркий воздух рассекает лицо, а рев мотора мотоцикла гулом разносит в ушах. Лето в Токио — испытание на прочность, и Такемичи вот-вот готов его провалить. Он держится за раскаленный материал на спинке пассажирского сидения байка Чифую и проклинает то мгновение, когда решил надеть плавки дома. Их чертова ткань скаталась и впилась в задницу так, что придавила все принадлежности. И теперь, вместо того, чтобы злиться на совершенно нагло оставившего его Майки, Такемичи, сцепив зубы, надеется, что к пляжу он доберется при всем своем, а не станет новоявленной девчонкой. Они с Чифую оказались последними. Такемичи перепутал место встречи, а Чифую задержали дома, так что все их друзья уже вовсю плещутся в море, а они тащат набитый пакет газировок, которые Такемичи удерживает ногами между ним и Чифую. А вообще-то эти придурки на пляже сами могли бы съездить в магазин! У них там и байки вместительнее, да и в целом их больше! Но сильнее всего бесит не это. А воспоминания о том, с какой самодовольной ухмылкой проплыл мимо стоящего на виадуке Такемичи Майки, а вслед за ним и все остальные, укатываясь к морю и желая им с Чифую хорошей дороги. Мудаки! Конченые мудаки! И как у Такемичи еще язык поворачивался называть их друзьями! Тем временем Чифую съезжает с междугородней трассы, заходя в длинный круговой разворот, и центробежная сила точно в отместку за всю невыученную в свое время физику впивается Такемичи между ног и заставляет того сжать зубы. Нет, наверное, он сдохнет, а последняя его мысль будет о ебучих трусах и холодных и мокрых бутылках, из-за которых даже на ровной дороге не пошевелиться и не поправить плавки. Впрочем, к его счастью, вскоре из-за придорожных кустов выглядывает море. Оно ослепляет Такемичи ярким отблеском солнечных лучей, а затем перед его взором открывается пляж. С гамаками, киосками вдалеке и людьми. Они купаются, загорают, играют в волейбол и строят песочные замки. Море. В этом году он там еще не был, и похоже уже и не будет! Потому что, когда на дороге встречается лежачий полицейский, у Такемичи из глаз сыпятся искры. — Останови, — хлопает он Чифую по плечу. — Я выйду здесь. — Эй! Решил на меня свалить этот ублюдский пакет?! — возмущается тот, но притормаживает, и, замечая состояние своего пассажира, паркуется у края дороги. — Тебе плохо? Такемичи мечтает выпрыгнуть из сидения, но с байка он сползает. Медленно перекидывает ногу, прямо посреди улицы хватается за шорты и с силой оттягивает их вниз, стаскивая плавки. Свобода ощущается блаженно. — Ээ… че происходит? — тянет Чифую, пока Такемичи с застывшим на лице наслаждением оседает на горячий асфальт. — Я думал, что меня кастрирует, — с придурковатой улыбкой отвечает он, замечая косые взгляды прохожих. Но, если бы только люди вокруг знали, насколько кайфово чувство свободы, они бы не смотрели на него так подозрительно! Чифую медлит. В его голове буквально звенят соединяющиеся в единую картину винтики, и, когда до него доходит, улицу заполняет гогот. — А ты знал, что кастраты — самые работоспособные? — заливается он смехом. — Так что я парковаться. А вас оставляю вместе! — Пакет газировок шмякается рядом со стоящим на коленях Такемичи. Чифую веселится, но успевает выжать газ раньше, чем Такемичи схватит его за лодыжку. — Придурок! — кричит он вдогонку, выпуская из ладони воздух. За сегодняшний день Такемичи второй раз бросают его так называемые “друзья”, и каждого из них хочется стукнуть. Особенно Майки! Хотя даже не стукнуть, а запустить со всей силы в него бутылку, и пусть ловит или уворачивается, не важно. Еще и пакет тяжелый — как не возьми, пальцы отдавливает. А Такемичи вообще-то не носильщик и даже не грузчик! Вместе с Казуторой он, помнится, на переездах не подрабатывал. Но выбора не остается — Такемичи пыхтит, перекладывает вытянутые весом ручки из одной руки в другую и старается не запутаться ногами в рыхлом песке. Если он тут шмякнится — позора не оберется. А потому идет. Возмущается и проклинает всех подряд, но ищет в толпе кого-то знакомого. Находит. Во втором ряду шезлонгов, прячется в тени навеса Казутора. — О! — оживляется он, стоит Такемичи сгрузить пакетище прямо на песок у пластикового стола. — Наконец-то вода! — Казутора вытаскивает первую попавшуюся бутылку и осторожно начинает открывать шипящую крышку. Такемичи же успевает лишь вздохнуть полной грудью, расправить плечи и уже собирается вывалить на него свое негодование, как взгляд брошенный на пляжный столик усмиряет все его возмущение. Перед ним, прикрытая пачками чипсов, лежит упаковка лакричного мармелада. Его любимого! Которого никто в их компании не ест! Руки сами находят резьбу на упаковке, срывают ее максимально неровно, а затем во рту оказывается тот самый неповторимый вкус. И за него… можно простить, что угодно. — А где Чифую? — не зная, что только что чудом избежал потока возмущений, интересуется Казутора. — Паркуется, — с блаженной улыбкой на пол-лица отвечает Такемичи, как вдруг сзади на него налетает мокрый с головы до пят Дракен, обливает футболку с шортами морской водой, скатывающийся с его волос и тела, и ныряет громадной лапищей прямо в пачку мармелада. В его рту оказывается не меньше трех длинных червичков. Реакция не заставляет долго себя ждать. — Фу, блять, как ты это жрешь! Не понимаю, — плюется он, а Такемичи прячет свое сокровище обратно между пачек чипсов. — Так не жри, — пихает он Дракена в бок. — И вообще вы меня кинули! — Ты сам опоздал, — безразлично замечает Казутора. — Да и так Чифую не было скучно. — Вот-вот, — кивает Дракен и обхватывает Такемичи за плечи, то ли запоздало приветствуя, то ли желая вытереться. — Пошли купаться. И ты Тора! А то че вообще тогда приехал? В итоге они идут к морю вдвоем. По обжигающему ступни песку, по россыпи мелких ракушек, между рядов шезлозногов и брошенных прямо на песке полотенец. Впереди чуть снесенные в сторону течением бросают друг в друга надувной мяч ребята. Мицуя подбрасывает его легко, будто совершает передачу в волейболе, а Баджи со всей силы замахивается, точно желая впечатать его какому-то несчастному — рассеянному — в лицо. И у него получается! Мяч прилетает точно по лбу Па-чину. Секунда. И они заливаются смехом. Приглушенные плеском воды их голоса с расстояния доносятся обрывками, а затем их заглушает гогот Дракена. Он кричит Такемичи поторапливаться, с разбега влетает в море и пропадает под дождем из брызг, тут же уходя под воду. И Такемичи следует за ним. Отталкивается от песка ногами, вбегает в полосу прибоя, где холодная на контрасте с воздухом вода обдает его ступни и, затаив дыхание, вбегает в море. Холодное и мутное. Его кожа мгновенно покрывается мурашками, а дыхание спирает. Вода проникает в нос, в уши, щиплет глаза, и, подскочив на ноги, Такемичи подпрыгивает и отряхивается, точно мокрый пес. Его тело дрожит. С волос стекают на плечи противные соленые дорожки, но, не медля, он ныряет под воду вновь. На этот раз она ощущается теплее. Воздух уже не выбивает из легких, а, когда Такемичи доплывает до друзей, температура его тела подстраивается, и между пальцев он пропускает точно парное молоко. В этот момент на него совершают передачу. Такемичи не успевает понять кто именно, но в следующее мгновение он отправляет мяч обратно в воздух. Они играют. Баджи не жалеет сил — его броски действительно самые резкие и сильные. Не отстает за ним и Майки. Потом Па-чин и Дракен, и вскоре перебрасывание мяча превращается в игру на вылет — увернись от атаки. Нырять запрещено, прятаться за кем-то другим тоже — только успеть наклонится или отбежать. Хорошо хоть мяч сносит в противоположную от Такемичи сторону едва ощутимым ветерком. Ребята подпрыгивают, целятся прямо в лицо, брызжут водой, но, кажется, когда бросок в Такемичи совершает Майки приложенная им сила становится чуть меньше его обычной. И осознание этого факта, вместе со смешливыми и долгими его взглядами, ощущается настолько приятным, что заставляет смеяться громче. Майки совершенно точно смотрит на него. Как Такемичи выпрыгивает из воды, как заваливается на спину, не сумев увернуться от удара на вылет от Дракена, и как наблюдает за оставшимися в круге из группки вылетевших зрителей. Ему бы за мячом смотреть, а он то и дело лыбится. Все уже и так поняли, что он тут самый шустрый и сильный. Правда с последним замечанием поспорила бы добрая половина капитанов Тосвы и его зам, но Такемичи их мнения и не спрашивает. Боже, да он просто бесстыдно упивается своей влюбленностью, прикидываясь тем, кто отчаянно болеет за их капитана, а вовсе не пускает на него слюни. Майки. Кажется, из-за его дурацкого “Куда хочешь повернуть? Направо или налево?” у Такемичи совсем съехала крыша. Но он не против. Он никогда раньше не чувствовал ничего и близко подобного. Чтобы так сильно хотелось видеться с ним как можно чаще, чтобы идти рядом, разговаривать, кататься именно на его байке и всегда, всегда быть рядом. Те чувства, которые с младшей школы зрели в Такемичи к Хине, не стояли и рядом. И сейчас, оказываясь по правую сторону от Майки в новом раунде, Такемичи как никогда счастлив, что не успел начать ничего с Хиной. У Хины… явно будет еще кто-то другой. Кто-то, кто, не моргнув и глазом, променяет весь мир на нее одну. Кто не побоиться назвать себя пидором… или геем, как там правильно? Да пусть даже и пидором! Если Майки будет улыбаться ему также ярко, то Такемичи сам прокричит об этом на весь пляж. На весь чертов Токио! Он пидор! И он по уши влюблен в своего командира. Но Майки явно влюблен в него тоже. Не снится же Такемичи все это. Наконец, когда ветер усиливается, а ребятам надоедает бегать за улетающим мячом, игра прекращается. Вымотанные и уставшие половина из них выходят на пляж. Мицуя говорит, что сплавает к буйкам, а Такемичи с Майки и Дракеном остаются вместе. Они устраивают заплыв вдоль пляжа, выясняя, кто под водой проплывет расстояние больше. Потом соревнуются в скорости, но, когда возвращается Мицуя, Дракен вместе с ним направляется к пляжу. — Вы не пойдете? — Еще немного поплаваем и пойдем, — отвечает ему Майки. — Смотри, а то будешь жрать с Такемучи его блевотину. — Эй! — достают до Дракена брызги возмущения, но основной поток воды приземляется за его спиной. — Оставьте нам хотя бы пачку чипсов! Обернувшийся к ним Мицуя с милейшей улыбкой показывает средний палец, и Такемичи заходится от негодования. — Они оставят, — голос Майки звучит неожиданно близко, и, кажется, мгновенно силуэты Мицуи и Дракена расплываются перед глазами. Становится тихо. Только море спокойно огибает их тела, плескаясь в сгибах подмышек, и где-то вдалеке кричат чьи-то дети. Такемичи оборачивается. Майки делает шаг назад, резко приседает, уходя по воду, и, видимо отталкиваясь от дна, выпрыгивает. Его ладони оказываются у Такемичи на плечах, с силой упираются в них, а затем, прежде чем вся их непонятная конструкция рушится, Майки успевает выпрямить локти и взмыть в воздух на голову выше Такемичи. А затем они валятся. Первым Такемичи, у которого от неожиданности подкашиваются ноги, а за ним, прямо сверху, падает Майки. В воде они захлебываются, прикладываются друг к другу, путаясь ногами и руками, и на боку Такемичи после особенно сильного удара локтем от Майки явно останется синяк, но, когда они встают на ноги, вместо того, чтобы праведно возмущаться, Такемичи, прокашлявшись, уже сам повторяет действия Майки. Он также ныряет под воду, отталкивается и, опираясь на его плечи, взмывает в воздух. Только на этот раз у них получается поймать равновесие. Руки Майки крепко обхватывают его бедра прямо под ягодицами и помогают удержаться на месте. А затем его губы расплываются в нехорошей улыбке. Такемичи предчувствует неладное и уже собирается выбраться из крепких объятий, как Майки, точно пушинку, подбрасывает его выше, перехватывает и, угорая, как последний идиот, начинает вместе с собой раскручивать взмывшего в воздух Такемичи. К счастью, сопротивление воды ему в этом упорно мешает. Но со стороны они точно они выглядят, как два придурка! Один ржет подпрыгивая и поворачиваясь, второй, в страхе упасть, сгибается над его головой и кричит, чтобы его отпустили. Они ведут себя хуже, чем маленькие дети, но, черт возьми, маленькие дети не весят столько, чтобы от любого неосторожного движения свернуть эту прекрасную блондинистую голову набекрень. — Майки! — тарабанит Такемичи по развитым плечам. — Майки, отпусти! Отпусти, я сказал! А тот, как будто не слышит. Прыгает, как попрыгунчик, угорает и держит так крепко, что начинает тянуть кожу на бедрах. — Ну правда, мне больно! — после еще пары прыжков возмущенно стучит по широкой спине Такемичи, и Майки останавливается. Он опускает свою ношу в воду, сощурившись смотрит и, проведя зрительную диагностику, недовольно цокает. — Ну и где тебе больно? Не верит он, падла! Сам скрутил нежнейшую, между прочим, кожу и не верит! — А я тебе покажу, — выдает Такемичи и не находит идеи лучше, чем ущипнуть Майки под задницей. Ровно в том месте, где сам чувствовал натяжение. Это происходит быстро. Настолько, что сначала оба не успевают сообразить, но после осознания Майки заливается румянцем, а Такемичи чувствует, как пунцовеют его уши, и в следующий миг их обдает водой — Майки валит его с ног, погружая в море, сам нависает сверху, щиплет Такемичи за щеку и выныривает, протягивая ему руку. — Вроде скромный, а облапал командира Тосвы, — произносит он, стоит Такемичи подняться из воды и сделать вдох. — Но вроде бы… — ведет он сжатую в его руке ладонь за спину и опускает пальцы Такемичи поверх своих плавок, — даже и ничего так. — Голос Майки становится тише, его щеки полыхают красным, и в глаза он совсем не смотрит, но его ладонь прижимает Такемичи сильнее, разрешая ощупать упругие мышцы. Его плавки гладкие и в воде скользкие. Они обтягивают ноги почти до колена и не скрывают ничего даже от глаз, не говоря уже о руках. Кажется, что их ткань и вовсе расплавляется под пальцами, потому как Такемичи чувствует все. Ягодицы Майки крепкие. Совсем небольшие, но округлые. В них не провалится пальцами, как в мягкую попу Такемичи, но их можно ощупать. Ощутить сильные мышцы и побороться с желанием смять их. Вокруг сотни людей. Друзья в любой момент могут вернутся в море. Дети плавают в масках, ища на песчаном дне ракушки, а Такемичи совершенно бесстыже обхватывает две восхитительные ягодицы человека, к которому еще недавно боялся лишний раз прикоснуться, боялся обхватить за талию на большой скорости и до сих пор не знал какой предел прикосновений ему позволен. Теперь, кажется, что огромный. Невообразимый. В его голове взрываются звезды. Она идет кругом, а дышать получается через раз. Мысли отключаются. Вся концентрация уходит в ладони, а кровь приливает в низ живота. В его руках Майки. И значит теперь уже точно… его Майки? — Если не нравится, забудь нахер, — вдруг выплевывает ледяное предупреждение его Майки. Он выворачивается из рук, а Такемичи каменеет под тяжестью взгляда. От мягкого голоса, нежных прикосновений и былой игривости не остается и следа. — Разболтаешь хоть кому-нибудь — я тебе яйца отрежу и заставлю сожрать. Майки серьезен. Его взгляд пробирает до костей, а слова заставляют кожу покрыться мурашками. Он не блефует — это чистая угроза. У Такемичи сердце уходит в пятки. Не так он представлял себе их с Майки отношения. В его мечтах они целовались за углом школы и катались до позднего вечера, не желая расставаться. И он совершенно точно не придумал себе все это из ничего! Ведь только что Майки сам опустил его руки себе на ягодицы, и даже сказал, что ему приятно! Но что же изменилось? Что смогло за эти секунды так сильно повлиять на его настроение? Неужели… ему не понравилось? — Уяснил? — не спрашивает, а заставляет подчиняться. Майки зол. Его брови сведены вместе, глаза испепеляют, но… что-то, черт возьми, не так! Такемичи сглатывает ком в горле. Ему нужно ответить. Если промолчит сейчас, то все это недоразумение исправить будет куда сложнее. Милого и доброго Майки разделяло с тем Майки, что перед ним сейчас, лишь одно прикосновение. И, если бы Такемичи мог понять его без слов, то непременно бы сделал все, чтобы как-то ситуацию исправить, но Майки не дает ему ни шанса. Он угрожает, прожигает своими пугающими темнющими глазами дыру и ждет. Но.. чего? Чтобы Такемичи согласился и отступил? Да черта с два он отступит! Не на того напоролся. Не тогда, когда сам подтвердил все догадки и заставил сердце трепетать. Не тогда, когда его щеки все еще затянуты красной пеленой смущения, а плечи сведены к груди. Майки точно что-то напутал. И вся эта ситуация какая-то нелепая ошибка! Осталось только подобрать слова и убедить в ошибке самого Майки. Конечно, друзья как-то говорили, что у Такемичи неплохо получается чесать языком, но в ситуации, когда от правильно подобранных слов, зависит не столько вероятность получить по лицу, а возможность поцеловаться с их недосягаемым командиром, градус ответственности возрастает. Майки сказал, что отрежет ему яйца, но перед этим… — Я не отвергал тебя! — вместо ответа выдает, наконец, начавший смекать что к чему Такемичи. — Майки, — он тянет вперед руки, всеми силами пытаясь заставить пальцы не дрожать под уничтожающим его взглядом, и опускает их на чужие плечи, — если я сделал что-то не так, то, прости, пожалуйста! И мне, правда, все понравилось! Твоя задница просто невероятна! — выпаливает он, совершенно не представляя к чему быть готовым, но прекрасно осознавая: если согласиться с Майки сейчас, то на всем, что между ними было, можно ставить крест. А Такемичи не готов! У них только-только что-то начало проясняться. — Ой, боже! Пойдем отсюда, — прикрывая рот рукой, утягивает оказавшая рядом с ними девушка своего парня в сторону. — Прости, — решимость Такемичи испаряется. Он и не подумал, как они с Майки могут выглядеть. И, если самому Такемичи все равно на чужое мнение, то Майки далеко не безызвестен и вряд ли хочет привлекать к своей персоне и заднице внимание. — Прости, я не то хотел сказать. Точнее то, но не так… — Значит “просто невероятна”? — прерывает его Майки, и от эмоциональных качелей, запущенных тоном его голоса, Такемичи точно сойдет с ума. Он кивает. — Тогда какого хрена, ты, еблан, просто стоял и нихера не делал? — продолжает Майки без прошлой желчи. Он ругается, но у Такемичи отлегает от сердца. Как учила его Хина, в такой ситуации, когда твой партнер возмущается, а ты вроде бы и причастен к его словам, необходимо просто его обнять. — Задница моя невероятна. А ты ее хоть потрогал?! Стоял, как истукан, что я и решил будто все не так понял и не привлекаю тебя, — обвиняет его Майки, но заметно расслабляется и расправляет свои широкие плечи. Он умен, красив и невероятно силен, но неужели даже самых сильных любовь делает дураками? Такемичи ни за что не отказал бы ему. У него самого еще минуту назад стоял, как парус в море, а слюни разве что не капали Майки на волосы. — Прости, — шепчет, не сдерживая улыбки, он. А затем, собирает всю свою смелость, делает выпад и валит Майки с ног так, что они оказываются в воде, и никто ни с берега, ни рядом, не может их увидеть. Такемичи целится ему в лицо и касается чужих губ своими. Буквально на секунду. Из-за инерции они стукаются в этом невинном поцелуе зубами, и, когда выныривают, Майки проводит по губам ладонью. — Целоваться больно, — произносит он, собирая выступившую каплю крови, и Такемичи бледнеет. Их первый поцелуй заканчивается рассеченной губой. Наверное, не стоило так отчаянно отдаваться чувствам.

***

Но они оба отчаянные. Иначе как объяснить то, что в этот же вечер, они прячутся под окнами дома Такемичи и целуются. Целуются так, что подгибаются ноги и голова идет кругом. От Майки пахнет морем, его кожа соленая, и Такемичи буквально прилипает к его влажным плечам, когда обхватывает их. Но ему не противно. Напротив, почему-то даже пот Майки привлекает. Он не противный и не кислый, как у большинства парней в мужской раздевалке, он едва уловимый и пугающе соблазнительный. — Я должен вернуться домой, — прерывая длинный поцелуй шепчет Майки. Его ладони с щек Такемичи опускаются на грудь, и, тяжело дыша, он сжимает легонько едва заметный жировой слой. — Если не приду вовремя, дед с меня три шкуры спустит, — вымученно стонет он, утыкаясь лбом в ложбинку между плечом и шеей Такемичи. И это прикосновение возбуждает не меньше поцелуя. — Останься сегодня у меня, — предлагает он, запуская руку в скомкавшиеся после моря волосы и чувствуя, как Майки, реагируя на прикосновение, трется о его пальцы. Он молчит. Лишь дышит, опаляя кожу Такемичи, и через время вымученно стонет: — Не могу… — От жара его выдоха Такемичи мелко вздрагивает. — У нас завтра семейная поездка на источники. Если не приду домой, меня и дед, и Шин убьют, — разрывает горячие объятья Майки и отстраняется на шаг. Его щеки полыхают, зрачки расширены, а пляжные шорты весьма недвусмысленно топорщатся. Последние он пытается незаметно поправить рукой через карман, но выходит слишком неряшливо, чтобы не обратить на это движение внимание. — В следующий раз, Такемучи, — закончив попытки привести себя в форму, улыбается Майки, а затем оставляет на щеке Такемичи невесомый поцелуй и выходит из их укрытия. — Спокойной ночи! Его мотоцикл стоит прямо под дверью. Майки перекидывает через него ногу, ловко взбирается и заводит своего ревущего друга. Такемичи уже с крыльца машет ему рукой. — Увидимся! — перекрикивая рокот мотора, прощается Майки. — Ага! Давай! Его сердце все еще отчаянно колотится в груди, ноги готовы в любой миг подкоситься, а губы настолько чувствительны, что улавливают даже собственное дыхание, но почему-то Такемичи мало. Майки уехал, а вместе с ним у него точно забрали неизведанную ранее вкусняшку. — Надо было попроситься к нему, — когда звук мотоцикла исчезает в тишине спального района, ругает себя за опаздывшую сообразительность Такемичи. Он разачаровнно цокает, разворачивается и упирается прямиком в маму, стоящую за его спиной. — Так поехал бы с Майки, — произносит она, и пот на коже Такемичи в миг становится холодным. Как долго она здесь стояла? Видела ли… их? Черт! Надо было быть осторожней. — Я никогда не запрещала тебе ночевать у друзей. Тем более сейчас у вас каникулы, и, когда как не в последнем классе, веселиться? — улыбается она, видимо все же совершенно не зная, что пару минут назад творилась под окнами их дома. Уши Такемичи краснеют. Он чувствует, как его охватывает стыд и, вместо того, чтобы поужинать с мамой, он, опуская взгляд в пол, спешит спрятаться в своей комнате. И только в кровати на него волнами доходит осознание: он целовался с Майки. Да, совершенно бесстыдно, да, под окнами его дома, и да, их вполне мог кто-нибудь заметить. Но он целовался с Майки! Целовался. С Майки. И, наверное, это лучший день в его жизни.