Токио в его глазах

Настоящее

— Ханагаки-сан, а ваша жена точно не будет против? — интересуется недавно принятый в отдел мальчишка, стоит Такемичи закончить телефонный разговор. И он прав. Хина действительно не в восторге от перевалившегося глубоко за полночь корпоратива, но после тяжелых месяцев реализации первого в их компании по-настоящему масштабного проекта, сегодняшняя ночь кажется Такемичи заслуженной. Он открывает мессенджер и отправляет Хине милый стикер с котиком, обнимающим сердце, из ее любимого стикерпака. Она — лучшая жена. Пусть ворчит на него бестолкового так много, пусть заставляет заправлять кровать и складывать грязные носки в корзину для белья, но она именно та, которая помогает Такемичи с каждым днем становится лучше и уверенней в себе. Даже его карьера целиком ее заслуга. Подготовка к собеседованию, изучение корпоративной культуры, выбор одежды и репетиция уважительного отношения — все это, лежавшее на плечах его будущей жены, помогло Такемичи пробиться дальше входных дверей стеклянного офиса, и постепенно, не без собственных усилий, добиться места менеджера проекта. И боже! Они наконец-то его сдали! Этот безумный по масштабу и срокам проект остался позади! Огромная конструкция из металла, картона, пенопласта и пластика предстала на всемирной выставке в виде уменьшенной копии суперсовременного транспортного самолета, опытные образцы которого успешно пересекли тихий океан и прошли все испытания. Модель готовилась к массовому выпуску, и за неделю экспозиции пол ее уменьшенной копии успели пройти тысячи ног. Заказчик подписал международные контракты, а Такемичи с командой по завершению выставки получили полную сумму положенного им гонорара и, разобрав намертво сцепившееся части макета, отправились пропивать заработанные премии в бар. — Моя жена — самая понимающая женщина на всем белом свете, — улыбаясь экрану телефона, куда пришел ответный стикер теперь уже обиженного кота, произносит состоявшийся менеджер и поднимает взгляд на оставшуюся группу своих подчиненных. — Ну что? Кто хочет продолжить веселье? С этими его словами стройный гул голосов коллег вдруг резко стихает. Кто-то утыкается взглядом в телефон, кто-то изучает собственные ботинки, и Такемичи берет инициативу в свои руки: — Тогда со всеми прощаюсь. Вы хорошо поработали! Спасибо каждому из вас за плодотворный труд! И в понедельник жду всех к девяти утра, не позже. — Спасибо вам, начальник! — вновь сияют улыбки на лицах его подчиненных, и Такемичи, еще раз на прощание поклонившись, направляется в неизвестную ему сторону, туда, где в конце улицы виднеется вывеска круглосуточного магазина. Корпоратив официально заканчивается. Голова немного кружится от выпитого, но после пережитого в последние месяцы стресса Такемичи от чего-то совсем не хочется возвращаться домой. Его нестерпимо тянет утопить накопленное беспокойство в алкогольном беспамятстве. С Хиной он проведет время завтра. А сейчас, придавливая ногой поднимающийся из души стыд, он невообразимо долго рассматривает этикетки саке, пытаясь выбрать тот, после которого завтра не словит снящиеся ему в кошмарах самолеты-вертолеты уменьшенной опытной модели. Этих летающих в облаках гигантов ему достаточно. Наконец выбрав под пристальным взглядом продавца-иностранца длинную узкую бутылку, Такемичи уже собирается направиться к кассе, как в открывшиеся двери магазинчика входит тот самый, интересующийся его семьей, студент — новый член их команды. — О, начальник, вы все еще не уехали, — удивленно замечает он, а затем быстрым шагом направляется к прилавкам с выпивкой и с улыбкой загребает три последние банки яблочного пива. Неожиданный выбор. Идет на понижение. — Смотрю, решил продолжить без коллег? Поосторожней, я-то за тебя больше не отвечаю, но для твоего возраста еще в баре мы выпили достаточно, — произносит Такемичи, без какого-либо негативного контекста. Конечно, ему немного обидно, что на предложение выпить никто не отозвался, но этого юного мальчишку понять он может. Все же, когда молодость бьет через край, сидеть в компании замужних женщин и женатых мужчин не самое интересное занятие. Поэтому, он собирается оставить мальца одного и найти где-нибудь уютный сквер для ночных посиделок, но тут вдруг его прерывает неожиданное приглашение: — Конечно, не отвечаете, начальник, — увязываясь за ним следом, тянет мальчишка. Он стоит достаточно близко, чтобы задеть Такамичи локтем и даже не заметить этого касания. — Мы ведь давно не на работе, и даже не на корпоративе. Вы покупаете саке, я покупаю женское пиво, — ставит он банки на кассу, а набирающий сдачу кассир просит его подождать. Две испещренные мозолями ладони взмывают вверх в примирительном жесте, и малец продолжает, вновь возвращая внимание к своему рассчитывающемуся начальнику: — Как я смотрю, вы не спешите к жене, а я собираюсь осушить эти банки и дождаться открытия метро. Мы могли бы составить друг другу компанию, если вы не предпочтете вновь указывать мне на возраст. Дерзкий пацан. Но, черт побери, смышленый. Такемичи совсем не в том положении, чтобы читать ему нотации за праведный образ жизни. Да и этот юный кадр подает действительно большие надежды в их работе. Без его идей всей команде при подготовке проекта пришлось бы куда тяжелее, а потому терять его или портить с ним отношения Такемичи, как разумному начальнику, совсем не выгодно. Нужно лишь слегка приструнить, да в голове, как назло, ни одной идеи. Только его самодовольное лицо напротив. Наглый. Чертовски наглый, но невероятно притягательный. Стоило их коллективу узнать его получше, как все девушки в команде оказывались возле него, готовые помочь, обучить и накормить конфетами, тогда как мужчины с готовностью отвечали на его вопросы и передавали свой опыт. Никогда еще Такемичи не видел настолько легко вылившегося в команду новичка, сумевшего не столько со всеми подружится, как выстроить продуктивные рабочие отношения, где с его мнением сразу же начали считаться. Этим он напоминал Майки. Пренебрегал приличиями, но с лихвой оправдывал действиями свой паршивый характер. — Тебе повезло, что ты устроился именно ко мне, — не найдя правильных для начальника слов, сдался Такемичи. — И раз мы не на работе, то по-дружески можем договорится и, так и быть, встретить рассвет вместе.

***

Встретить рассвет — громкое заявление. На часах только начало второго, и ночь слишком длинна. К тому же на улице в достаточной степени прохладно, чтобы провести ее не замерзнув. Впрочем, Такемичи вырос достаточно безрассудным взрослым, чтобы позволить себе отдаться мимолетным желаниям и, осознавая все риски проведенной вне постели ночи, почувствовать разливающиеся в крови спокойствие. Именно этого так давно ему не хватало. Прохладной деревяшки под ягодицами, неудобного наклона спинки лавки, на которую, как ни содись, всегда окажешься полулежа, алкоголя в руках и чувства невообразимой дали завтрашнего дня. Будто бы до него еще много-много лет, будто бы завтра не домой к Хине и дочке, а в школу, и нужно еще сделать уроки, но… так не хочется. И нет, он любит свою семью, любит жену, их дочку, пушистую, словно облако, кошку. Любит ходить с ними в кафе, в кино, готовить еду, но… иногда он скучает по свободе. По пронзающему тело ветру, по исключительно мужским разговорам, по длинным каникулам, свободному лету и по пустоте в голове. — Не помню, когда в последний раз так напивался, — произносит парень у Такемичи под боком, и приятная ностальгия воспоминаний развеивается. Они сидят на детской площадке: впереди два турника под разный рост, горка и качеля, чересчур низкая, из-за чего под ней вытоптана яма. Под той качелей, где он любил когда-то проводить время с Хиной, тоже была яма. — Завтра я точно пожалею, что позволил себе так дерзить вам, — продолжает парень, и Такемичи усмехается, выбираясь в настоящее. Он наклоняется вперед, облокачиваясь локтями на колени, и сжимает в руке бутылку. Глядя на него сейчас, никто бы даже не осмелился предположить, что именно этот человек несколькими часами ранее прощался и принимал благодарности от влиятельнейших в производственных кругах людей. Впрочем, он и сам предпочел об этом забыть. Хотя бы на один вечер, хотя бы до дна этой бутылки. Он обычный человек, решивший немного расслабится. — Рад, что остатки благоразумности в тебе еще есть, — чуть растягивая слова, отзывается Такемичи. Его язык, как назло, начинает заплетаться, но ясности ума это не мешает. — Правда в карман за словом ты, конечно, не лезешь… — Боже, говорите как старый дед! — звонко возмущается мальчишка, оказываясь куда более резвым и… трезвым. Он со стуком опускает на скамейку банку пива и наклоняется к Такемичи. — И вам послезавтра тридцать два? Разве не все шестьдесят? А вот это уже интересно. — Постой. Откуда ты знаешь, сколько мне исполняется? И нет, его возраст вовсе не секрет. Обычная цифра прожитых лет от даты в паспорте, но на работе никто кроме сотрудника отдела кадров и их директора не осведомлен о конкретных годах. Корпоративная этика запрещает напрямую задавать подобные вопросы, а ни с кем из своих коллег Такемичи не дружен настолько, чтобы нарушать писанную культуру. Потому и столь точный вопрос вызывает подозрения. Впрочем, задавшего его ничего не смущает. Он лишь пожимает своими тощими плечами так, будто бы разговор идет о погоде. — Увидел в вашем личном деле, — спокойный тон его голоса не выдает ни капли неловкости. — И, если хотите что-то скрывать от посторонних глаз, то не стоит оставлять это открытым прямо на столе. Вот оно. То, что предвещает проблемы. И сейчас, и в будущем. И этого наглеца бы отчитать хорошенько, и на место поставить, вот только… Такемичи не находит в душе должного раздражения и нужных слов. Он слишком устал и слишком много выпил, чтобы придавать голосу показную суровость и бороться с призраком прошлого. Этот малец, разделивший с ним лавку, точно вылез из времен его школы. Будто бы он завяжет челку в хвостик, закинет руки за голову и невзначай привалится лбом к плечу, притворяясь спящим. — Ты напоминаешь мне кое-кого, — вместо вразумлений некудышного сотрудника проваливается в закоулки памяти Такемичи. — Он был таким же несдержанным в речах и неуважающим старших. — Звучит так себе, — раздается недовольный голос под боком, но Такемичи не обращает на него внимания. Все его мысли… занимает Майки. — Знаешь, а ведь он мне очень нравился. — Так у вас дурной вкус, начальник! — присвистывает малец и запрокидывает руки за голову. Черт, почти так же, как и он в далеком прошлом. — Теперь вам осталось добавить, что в юности вы красили волосы в красный и были панком. — Почти угадал, — улыбается Такемичи, чем вызывает неподдельный интерес. Лавочка противно скрипит, когда его собеседник подскакивает на месте. Взгляд его загорается, а надменность смывает волной заинтересованности. — Никогда бы не подумал! Мне всегда говорили держаться от неформалов подальше, а тут сама судьба свела! — Неформалами мы себя не называли. — Вы тогда еще просто слов таких не знали! — прилетает Такемичи в ответ, и чужое лицо оказывается ближе. — А расскажите как это было? Говорят в то время выделяться было еще опасней, чем сейчас. Или вы сами были кем-то опасным? Опасным? Нет, конечно опасность и Такемичи всегда шли рука об руку, но в предложении они выстраивались обычно в словосочетание “опасность для Такемичи”, чем в “опасный Такемичи”. А потому, такое предположение лишь заставило его со смехом выдохнуть: — Боюсь, разочарую твою фантазию. — Это вряд ли, — заверяет его мальчишка, параллельно доставая из пакета под лавкой еще неоткрытую бутылку. — Я не представляю вас с ирокезом, сколько не говорите, что его носили, — протягивает он свое последнее пиво. — Давайте так: я вас угощаю, а вы расскажите мне свою историю? Это звучит забавно. Таковым и является. Неужели кому-то действительно запрещали общаться с “неформалами”? Что-то подсказывает Такемичи, что эта любопытная варвара перед ним имеет на его историю свои виды, но, вопреки здравому смыслу, он соглашается на эту авантюру. Принимает из его рук пиво, ставит на лавочку между ног и качает из стороны в сторону головой. — Как я уже и говорил, ты можешь разочароваться в этой истории. Там не так много что-то по-настоящему захватывающего и опасного, зато полно навеянных ностальгией чувств. — Чувств того времени, когда вся жизнь состояла из школы, Тосвы, друзей и… Майки. — Да я не против и обычной истории. Пусть даже о любви. Времени у нас полно, а сидеть тут в молчании и напиваться хуже, чем напиваться и разговаривать. Горлышко стеклянной на четверть осушенной бутылки саке кажется смотрит на Такемичи в ответ, соблазняя припасть к нему губами, однако взгляд его скользит мимо, заглядывает внутрь, в прострацию, словно куда-то очень далеко. И он понимает, что совсем не против погрузится в воспоминания давно минувших дней. — Хорошо, — наконец, соглашается он. — Вот только разговор этот оставим строго между нами. По рукам? Мальчишка кивает: — Конечно! Раз я сам попросил вас, то и ответственность на мне. Ответственность. Так говорит, будто собирается играть свадьбу, ей-богу. Ему бы так с девушками ночью общаться, а не с взрослым мужиком на лавке выпивать. Впрочем, и Такемичи положено с женой в кровати спать, а он тут, рядом с ним. Сидит и думает… как на зло, думает о нем. — Знаешь, я не был панком, — начинает он длинный рассказ, и косит глаза на собеседника, прежде чем впервые во взрослом возрасте кому-то признаться: — Меня называли хулиганом. Нас всех, кто состоял в бандах, так называли. — Что? В бандах? — округлившееся от удивления глаза мальчишки заставляют его лицо забавно вытянутся, от чего Такемичи смеется. — Ага, — с улыбкой подтверждает он, ощущая разливающуюся по телу нежность. Школьное время — несомненное прекраснейшее, что с ним случалось. Никогда больше такой концентрации адреналина, страха и радости одновременно в его кровь не выплескивалось, а кулаки не чесались в предвкушении битвы. — Лично я состоял в байкерском клубе. Правда для посторонних от банды мы мало чем отличались. Также назначали стычки и участвовали в драках, в которых я чаще по лицу получал, нежели давал сдачи, но всегда на них приходил. — Значит драться вы не умели? — тут же оказывается подмеченной его слабость. — Не умел. На самом деле просто не любил. — А зачем тогда вступили в банду? Разговор обещает стать непростым. Возможно даже, Такемичи пожалеет, что решил ему открыться, но они будут друг с другом в расчете. Он закроет глаза на его дерзость и нарушение деловой этики, а малец сочтет сказанное этой ночью простыми пьяными небылицами. — Я бы ответил, что поклялся в верности из-за друзей. Они вступили в клуб, и я с ними… — и это правда. — Но на самом деле, куда больше приложил руку к моему обращению в настоящего хулигана другой человек. Знаешь, в жизни бывает не так много людей, за которыми хочется следовать. А он был из тех, кто не оставлял никому и шанса. За ним шли многие, и я был одним из тех, кто им пленился. Давай, назовем его… Микки. — Как Микки Маус? — внимательно слушает мальчишка, и Такемичи улыбается, охотно ему кивая. — Пусть будет Микки Маусом, — соглашается он, отставляя в сторону стеклянную бутылку и опираясь ладонями о край скамейки. Впереди одинокая площадка, а за ней забор. Небо сегодня затянуто тучами и, единственное за что цепляется его взгляд — это прошлое. Яркое. Теплое. И такое далекое. — Думаю, он был бы не против получить еще одно прозвище и от меня. — Еще одно? У него их было много? — Не то чтобы… Просто как-то раз я осмелился рассказать ему, как нарекли его наши враги, за что получил со всего маху подушкой. Потом пришлось полдня бегать за ним и переубеждать, что сам-то я так не думаю. И хорошо еще, что весь этот цирк никто не видел. — Так, значит, вы были с ним близки? — вновь безошибочно точно подмечает не произнесенную Такемичи правду проницательный молодой ум. И его обладатель слишком внимателен и слишком бестактен, чтобы позволить Такемичи остаться нераскрытым. Вот только… все было бы слишком просто, если бы ответом на этот вопрос служило короткое “да”. — Думаю, — протягивает он, вспоминая его светлые волосы, перекинутый через край кровати, свисающий на пол торс, приоткрытые губы, оказавшиеся на полу вещи и холодную отстраненность после, — наши отношения я бы охарактеризовал больше особенными, нежели близкими. Не знаю… Вроде бы в тот момент у нас и не было никого ближе друг друга, но и по-настоящему честными мы так и не стали. — Значит все же меня ждет история любви? — Как бы банально это не было, — кивает Такемичи. — Там было все. И драки, и банды, и кровь, и клятвы “брат за брата”, но сильнее всего мне запомнилась именно любовь. Не скажу точно когда между нами все началось, но, кажется, одной из первых была Йокогама…