Наш день

— Юр, где паспорт?! — пока Владимир перебирал бумаги на полке, его голос срывался на повышенные тона. — Ты же всегда клал его в синюю папку! Я сто раз тебе говорил — важные документы только туда! Юрий знать не знал, что за синяя папка и где лежат его документы. Он растерянно стоял посреди комнаты, бессмысленно шарясь взглядом по полкам, шкафам и открытому ящику комода. Синяя папка. Синяя. Он с отчаянием пытался угадать, где в этом доме мог бы храниться паспорт. А он должен это знать — это же его дом, его жизнь. Из всех попадающихся под руку мужу шкафов летели вещи. Нервный Владимир будил в Юрии глухую тревогу — по спине пробежали ледяные мурашки. Спокойно. Надо просто подумать. Куда бы он мог его положить? — Я не знаю… — тихо озвучил он свои мысли, вспомнив, что Владимир ждет ответа, даже если вопрос был риторическим. Голос прозвучал слабо и виновато, и это бесило еще сильнее. — Может, он у тебя? Он потянулся к верхней полке, наугад, просто чтобы сделать вид, что ищет. Пусто. Владимир резко хлопнул дверцей шкафа — звук ударил по натянутым нервам Юрия. Он не вздрогнул, но инстинктивно отступил на полшага. Черт. Малейшая реакция все равно осталась. — Он не может быть у меня! — Владимир раздраженно обернулся. — Откуда я могу знать, куда ты его дел! Сумки все проверил? Юр, соберись, пожалуйста! — процедил он, чуть не раздербанив несчастную синюю папку пополам. Юрий молча рванулся к первой попавшейся тумбочке в коридоре, спасаясь от уничтожающего взгляда мужа. Чтобы хоть что-то сделать, показать, что он ищет, а не просто стоит, как идиот. Он дернул за ручку нижнего ящика — тот заскрипел, выехав с перекосом. Внутри лежали часы с остановившимся циферблатом, монетки, потрепанная книга в мягком переплете… Никакого паспорта. Он с силой, но так, чтобы Владимир не услышал, вдарил рукой по ящику. Монетки звякнули, разбежавшись по дереву. Пусто. Где могло быть надежное место человека, который привык все свое носить с собой? Надежное место — это карман, под рукой, у сердца, где всегда можно нащупать, проверить, убедиться, что оно при тебе. Юрий сглотнул горький комок, поднявшийся к горлу. Комок осознания полной потери ориентиров в собственной жизни. Он вернулся обратно в спальню. — Такими вещами нужно заниматься заранее, — зашипел Владимир. — Я проверяю… проверяю, — пробормотал Юрий, опускаясь на колени, чтобы заглянуть под кровать. Пальцы заскользили по ковру, когда он наклонился ниже. Только пыль и пустота. И душно вдобавок. Он прищурил глаза на секунду, чтобы получше разглядеть. — Может, мы уже положили его в сумку? — беспомощно проговорил он из-под кровати. Видимо, поняв, что злиться и спорить бессмысленно, Владимир метнулся к столу в кабинете, с грохотом отодвинув стул. Все четыре ножки заскрежетали по полу, и от неприятного звука Юрий инстинктивно вздрогнул, ударившись затылком о нижнюю панель кровати. Он услышал, как Владимир смахнул стопку журналов, и они веером разлетелись по полу. И тут же все звуки прекратились. В наступившей тишине Юрий услышал сдавленный выдох. — Вот же он! Юрий медленно выполз из-под кровати. Владимир вышел из кабинета с маленькой книжечкой в руках и швырнул ее на кровать — спасибо, что не в мужа — где та отскочила и грузно упала на одеяло. — Лежит себе, ждет. А мы тут полдома перерыли, — он резко повернулся к Юрию. Было понятно, что он не просто злится, а ему… больно? — Ты даже не помнишь, где лежат твои вещи. Быстрее собирайся, — его голос сорвался, став холодным и чужим. — А то опоздаем. Юрий, словно приговоренный, подошел к кровати. Ненавидит ли его сейчас Владимир? Или жалеет? Хуже всего, когда жалеет… Он машинально провел ладонью по колену брюк. Серая пыль осыпалась на чистый клетчатый плед. Конечно, он не помнил. Как он может помнить то, чего не было в его жизни? Он медленно протянул руку и поднял паспорт. Темная обложка была холодной и скользкой на ощупь. Или это его пальцы были скользкими, что даже не могли уверенно ухватить? Он сжал тонкую книжечку. — Прости… — прошептал он. Он не хотел извиняться за то, что он — не тот человек. Он ждал либо продолжения, нового взрыва, либо утешения — объятий, может быть, поцелуя в щеку. Но услышал лишь тяжелые, раздраженные шаги, удаляющиеся в прихожую. — Ладно… — устало выдохнул Владимир. — Ничего страшного. Опять Владимир сорвался. Давно такого не было — резких хлопков дверцами и шипения сквозь зубы. Юрий внутренне сжался. Он же обещал — говорил, что будет терпеливее. А Юрий… старался не давать повода. Было обидно горькой печалью, когда тебя ругают за то, в чем ты не виноват. Они поссорились перед самым выходом. Дурная примета. Это не могло значить ничего хорошего. Как будто сама судьба шептала, что ехать не стоило. Стоило остаться. Он, избегая взгляда Владимира, сунул паспорт в боковой карман дорожной сумки, чувствуя, как бумага мнется в его потных пальцах. Вот, положил. Теперь Владимир доволен? Теперь-то Юра «собранный». Затем, стараясь выглядеть деловито, он принялся бессмысленно перебирать уже уложенные вещи, просто чтобы сделать вид занятости, чтобы не видеть лица мужа. Проверил зубные щетки в пластиковом стакане, ощупал свёрток с зарядными устройствами, ткнул пальцем в свёрнутую кофту. Он с силой застегнул молнию на сумке. Все на месте. Кроме него самого. — Юр, ты… как там? И на этом спасибо. На том, что орать перестал. Не упрекает дальше, а просто спрашивает «как там». Снизошел. Юрий собрался с духом еще раз. Поездка обещала быть долгой. Вынести бы. Он вздохнул, расправил плечи неестественным, напряженным жестом, взял сумку, почувствовав, как ремень впивается в плечо, и поплелся в прихожую за Владимиром. Тот стоял у зеркала, но смотрел не на свое отражение, а на телефон. — Так, — он встряхнул головой и сосредоточенно уткнулся в светящийся экран. Его пальцы быстро листали, тыкали, скользили. По крайней мере, у него всегда был четкий план и он не додумался скинуть планирование на Юрия. Механическими движениями Владимир полистал телефон, что-то проверяя. Наверное, электронные билеты, места. Дальше Владимир что-то бубнил сквозь зубы уже для себя, выстраивая в голове четкий логичный маршрут. Практичный человек, любил все по минутам расписывать. Скоро успокоится. — На такси доедем до станции, потом электричка до аэропорта. Вылет в 14:20, багаж уже… — До чего? — растерянно брякнул Юрий. Он стоял в дверном проеме с сумкой наперевес, бледный и почему-то внезапно напуганный. Владимир нахмурился, все еще не отрываясь полностью от телефона, щелкая следующим уведомлением. Наверное, подумал: «Что опять?» — До аэропорта, — повторил Владимир, чуть более раздраженно, его палец тыкал в экран, набирая код подтверждения. Подумал, что Юрий и правда не услышал. Или что специально переспросил, чтобы позлить его. — Билеты у меня, не волнуйся. Все организовано. «До чего?» — еще раз отчаянно мысленно переспросил сам себя Юрий, пытаясь внушить себе, что это просто слуховая галлюцинация. Но нет. Он услышал правильно. Словно по команде, плечи расправились, спина выпрямилась в струну, подбородок непроизвольно приподнялся — по стойке смирно. Аэропорт. Откуда такая реакция? Ничего конкретного он вспомнить не мог, но было стойкое ощущение, что туда ему нельзя ни при каких обстоятельствах. Даже дышать стало больновато. Он сглотнул и сделал шаг назад, к стене. Ладонь нащупала шершавые обои, и он инстинктивно прислонился к ним, чувствуя, как подкашиваются ноги. Хотя бы не упадет. — А… а нельзя как-то иначе? — Юрий изо всех сил старался сделать голос ровным. — На машине, например? Мы же можем… я не против долгой дороги. Я… — «Умоляю», — просил его внутренний голос, но эти слова так и не сорвались с губ. Владимир наконец оторвался от телефона и пристально посмотрел на него, удивленно хмурясь. Юрий наверняка был уже весь бледный, пока цеплялся за свои сумки, пытаясь их удержать, чтобы все не попадали. — На поезде до твоей мамы два дня ехать, — возразил Владимир, убирая телефон в карман. — Самолетом — три часа. Все уже оплачено. Так и быстрее, и практичнее. Он сделал шаг вперед, сократив дистанцию, и губы его растянулись в улыбке, чтобы подбодрить. Но в глазах Юрий прочел лишь легкую озадаченность и усталую напряженность. Наверное, еще не отошел от небольшой ругани во время сборов. Улыбка не дотянулась до глаз, застряв где-то на щеках, и от этого становилось только страшнее. — Эй, да что ты? — Владимир настойчиво тряхнул его за плечо, и это прикосновение, обычно такое желанное, сейчас обожгло. Его пальцы наверняка чувствовали, как напряглись, буквально окаменели мышцы Юрия. Хватит трясти. Владимир пытался поймать его взгляд, ускользающий куда-то в сторону, в безопасную зону плинтуса. — Не бойся, я с тобой. Все будет хорошо. — Он попытался улыбнуться шире, но улыбка вышла еще более натянутой. Юрий кивнул, слишком быстро и слишком нервно. Его взгляд скользил по обоям прихожей, лишь бы не встречаться с глазами мужа. Он не понимал. Он искренне думал, что Юрий просто капризничал. А Юрий… Юрий с ума сходил. Как будто интуиция вдруг заработала против него. Он сглотнул еще раз, чувствуя, как по спине бегут противные холодные мурашки, а в висках начинается тупая, нарастающая боль. Знакомая, как будто мигрень, но не совсем. Тупое давление изнутри. Он сам не мог объяснить, что конкретно он ощущает. Что-то мутное всплывало в голове — не образы, а ощущения — но как сказать, что ему нельзя никуда ехать из-за… видений? Владимир покрутит пальцем у виска и будет прав. — Летать боишься, что ли? — Владимир нахмурился, все еще пытаясь докопаться до сути странного поведения. Его рука наконец отпустила плечо Юрия, и кожа под тканью рубашки тут же похолодела, будто лишившись единственного источника тепла. — Всегда же летал нормально. Засыпал еще до взлета. — Не боюсь. — Это была правда. Он не боялся летать. Ни высоты, ни турбулентности, ничего такого… Ничего рационального. Он боялся странной ассоциации, которая сидела глубоко внутри, изредка напоминая о себе. И он боялся вспомнить, с чем конкретно была связана эта ассоциация. Боялся, что если копнуть, оттуда хлынет нечто черное и липкое, с чем он не справится. — Ну и что тогда? — Владимир развел руками. — Три часа пролетят — ты даже не заметишь. — Он потянулся за своей сумкой, висящей на вешалке. — Пойдем. Дорога на станцию прошла в гнетущем молчании. Юрий смотрел, как мелькают за окном чужие дома. В такси его не отпускала одна навязчивая мысль: Домой. Хочется домой. Но домой — даже не в привычном понимании этого слова, не в эти стены с их синими папками. А назад, в тот теплый, размытый момент до всех этих сборов, до паспорта, до леденящего слова «аэропорт». Туда, где они болтали по вечерам и сексом занимались. Нужно было просто сосредоточиться на чем-то внешнем, на чем-то осязаемом. На счете. Можно фонари считать. Или дорожные знаки. Раз-два-три-четыре… Он старался дышать глубже и ровнее, по инструкции — то ли ему Владимир это показывал, то ли он сам вычитал где-то — вдох на четыре счета, выдох на шесть. В салоне еще, как назло, витал дурацкий невкусный освежитель воздуха с химозным запахом, который резал ноздри и щекотал в горле. Юрий автоматически, по миллиметру, приблизился к мужу, пока его плечо не уперлось в твердый, знакомый бицепс. Тот, сидя рядом, вообще не волновался. Он украдкой бросал на Юрия взгляды, видя, как тот подскакивает на месте каждый раз, когда машина проезжала лежачего полицейского. Когда он заметил, что Юрий придвигается все ближе и ближе, почти прилипая к нему плечом, он предложил: — Водички? — он протянул свою полупустую бутылку, чтобы Юрий не лез в сумки за своей. Юрий лишь раздраженно мотнул головой, не отрываясь от мелькания за окном. Вода его сейчас не спасла бы. Ему не хотелось пить — во рту стоял горький привкус страха, который ничем не смоешь. И говорить тоже не хотелось. Если уж ехать, то молча. И неподвижно. Владимир тяжело вздохнул, убрав бутылку, и его теплые пальцы неожиданно захватили подбородок Юрия, чтобы заставить повернуться. Он раздраженно повернул голову сам. — Слушай, если ты так сильно не хочешь лететь, мы можем все отменить. Прямо сейчас. Я любую отмазку придумаю. Твоя мама поймет. Ну вот же, спасательный круг. Крепкий и брошенный как никогда вовремя. Был шанс крикнуть «да!», развернуться и уехать. Сказать таксисту разворачиваться, вернуться в их дом, запереть дверь и завалиться спать, прижавшись друг к другу, как в те самые «до». И вернуть все на те самые круги своя. Юрий почти-почти сжал пальцы вокруг этого воображаемого круга. Почти. Но тут же из самых потаенных уголков сознания поднялось старое кредо: Нельзя сдаваться. Терпи. Выше голову. Стиснешь зубы — и пройдешь. Любую боль, любой страх. Сдаться — значит признать себя слабым. А слабые… с слабыми в его старой жизни не церемонились. — Нет, что ты, — холодно пробормотал он, заставив таксиста на долю секунды встретиться с ним взглядом в зеркале заднего вида. Юрий, пытаясь сбить этот истеричный тон, натянул на лицо подобие успокоительной улыбки и повернулся к мужу. — Все в порядке, просто… — он искал хоть какое-то оправдание, потому что сейчас все что угодно выглядело бы более убедительно, чем сама правда, — …голова немного болит с утра. По дороге пройдет. Он видел, что Владимир не верит. Но отступать было поздно. Юрий до последнего пытался играть роль «нормального» человека, отрицая очевидное даже перед лицом спасительного выхода. Он же не слабак. Все сможет и со всем справится. Подумаешь, самолет. Тысячи людей летают каждый день. Он снова отвернулся к окну, сжимая челюсти до боли. Подумаешь. Электричка была забита до отказа — спертый, густой воздух вырвался из распахнутых дверей. Их втянуло в вагон безжалостным потоком, и Юрия сразу охватила волна клаустрофобии. Слишком много людей. Слишком мало выходов — он мысленно метнулся взглядом к обеим концам вагона, оценивая расстояние. Это если что. Сначала этот ебаный освежитель в такси, который вонзался в мозг, а теперь это. Все потные, вонючие, ужасные. Отчужденные лица, злые с самого начала дня или сонные. Куда они все едут с утра? Он инстинктивно прижался спиной к стене. Но и это не спасало. Вагон трясся, подпрыгивал на стыках рельсов, и с каждым толчком вверх и вниз к горлу подкатывал новый приступ тошноты. — Еще минут пятнадцать, — услышал он голос Владимира сквозь плотнейший гул из голосов, парфюмов и дыханий. — Держись. Почти приехали. Владимир, словно пытаясь заземлить, осторожно положил ладонь ему на колено. Нервы были натянуты до предела, и Юрий резко дернулся, отшатнувшись всем телом прочь от жеста утешения. Владимир понял и руку убрал, но на его лице мелькнула быстрая тень обиды. Но он тут же спрятал ее, сделав невозмутимое лицо. Он уже совсем не выглядел злым, раздраженным или озадаченным. С каждой минутой в дороге он выглядел все более и более обреченным. Юрий просто кивнул на его предыдущие слова, сжав челюсти до боли. Всего пятнадцать минут. Чего тут можно не выдержать? Просто посидеть. Он попытался закрыть глаза, надеясь найти хоть крупинку покоя в темноте. Но это стало роковой ошибкой — без внешних ориентиров внутренний хаос обрушился на него с утроенной силой. За веками заплясали красные и черные пятна, а чужие голоса из вагона, лишенные зрительных образов, стали еще громче и отчетливее. Чтоб их. Чем ближе они подъезжали к цели, тем громче, ярче и агрессивнее становился весь мир. Он начал ловить ртом воздух короткими аритмичными глотками, и с ужасом понял, что его сбивчивое дыхание, превращающееся в хриплые вздохи, начинает привлекать внимание соседей. Пожилая женщина напротив смотрела на него с нескрываемым беспокойством, а потом перевела взгляд на Владимира, ища объяснения. А тот просто сидел, весь бледный, сжав свои колени, и смотрел в пустоту, не понимая, что происходит и как остановить этот кошмар. Было бы из-за чего волноваться. Юрий и сам ни черта не понимал. Может, ничего страшного и не будет? Юрий уже столько преодолел. Столько «воспоминаний»… Может, и сейчас получится? Просто дойти. Сесть. Посмотреть в иллюминатор на облака, как говорил Володя… Или уснуть. Проснуться уже на месте. Превратить это в обычное, даже приятное путешествие. Володя говорил, что Юрию нравится летать… Он же не станет врать? Безразличный механический женский голос донесся из динамика, холодно и четко сообщив остановку, на которой нужно было выходить. Юрия от этого голоса передернуло, будто от удара током — то ли от бездушной интонации, то ли от самого названия станции. «Терминал». Прозвучало не как точка назначения, а как диагноз-приговор. Владимир мгновенно подхватил его под локоть, крепко сжав, не давая вырваться или упасть. Юрий на секунду инстинктивно попытался дернуться, но сопротивление было коротким — он опомнился и передумал, позволив вести себя. — Вот и приехали. Ну как ты? — Владимир прозвучал нарочито бодро, но в нем читалась тревога. — Отлично держишься. Юрий смог лишь снова беззвучно кивнуть, глядя перед собой пустым взглядом. Всего лишь небольшое волнение. Ничего страшного. Совсем ничего страшного. — Да, — с трудом выдавил он, поднимаясь на ватных ногах. — Все нормально. Пошли. — С этими словами он пошел к входу, на автомате потащив за собой мужа, цепляющегося за его локоть, силком. Аэропорт. Вход. Гигантские стеклянные двери распахнулись, словно пасть. Он сделал первый шаг. Второй. Нормально. Смотри-ка — все нормально. Просто люди идут мимо, куда-то спешат. Семьи с сонными детьми, влюбленные пары… Да и вообще, красиво тут, просторно. От внезапной сладкой эйфории даже солнце засветило ярче, пробиваясь сквозь огромное, во всю стену, окно. От облегчения он сделал глубокий, жадный глоток воздуха… и провалился. Раздался оглушительный давящий гул сотен голосов, перекрывающих друг друга, превращающихся в сплошной белый шум. К нему примешался скрежет тележек, лязг каких-то механизмов, назойливые, повторяющиеся объявления на непонятном языке, доносящиеся отовсюду и сразу из ниоткуда. У Юрия болезненно перехватило дыхание, словно его под дых ударили. Нельзя. Только не это. Он замер на месте, вмерз в пол, заставляя людей сердито обтекать его, как неуместный камень в бурном потоке. Он почувствовал, как пальцы Владимира судорожно, почти до боли, сжали его локоть. Вспомнив, что рядом муж, он с огромным трудом обернулся, чтобы что-то сказать… И мир рухнул окончательно. Перед глазами поплыли темные маслянистые пятна. Стеклянные стены искривились, покосились, мерцающие светящиеся табло с номерами рейсов расплылись. И все красное, крики… даже не крики, какие-то животные вопли. Кто-то куда-то бежит, все двигается. Семьи пропали, объявления о рейсах сменились на оглушительный, разрывающий барабанные перепонки треск, под ногами все задрожало. Русская речь… И запахло жженым пластиком и чем-то еще, самым ужасным. Даже хуже, чем в такси и в электричке вместе взятых. Нос защипало, в глазах потемнело, стало душно — совсем нечем дышать. Сердце колотилось где-то в горле, голова уже была неподъемно тяжелой. Юрий совершенно не понимал, что вообще происходит — он автоматически, судорожно, обеими руками схватился за живот. — Вова?.. — с трудом выдохнул он, пытаясь вдохнуть больше воздуха, но в легкие — как и в глаза, и в уши — будто насыпали раскаленного песка. Дрожащими пальцами он попытался бессильно ухватиться за рукав Владимира. А рукава рядом не было. Он потерял мужа где-то в толпе, в хаосе. Надо было… Надо было найти ████████… Володю… Мозг поплыл. Сознание путалось, смешивая прошлое и настоящее. Совсем рядом прозвучал громкий хлопок — Юрий никогда в жизни бы не подумал, что с таким звуком может закрыться дверь. Или это не дверь… Бумажки какие-то летают… — Вов… — позвал он, но сам себя не услышал — слабый звук потерялся в общем гуле. Пропал. Оставил. Он метнулся вперед, даже не понимая, он сделал шаг или нет. Один. Он снова один. — Вов, мне… плохо… — это был уже не голос, а хриплый, прорывающийся сквозь спазм в горле звук. Он по-прежнему не слышал себя, но чувствовал, как напрягаются связки. Надо было держаться. Сейчас должно стать легче, должно… Но ноги уже не слушались, превращались в безжизненные столбы, совершенно непослушные, готовые подкоситься в любой момент. Сознание Юрия, пытаясь справиться с непереносимой перегрузкой, само включило внутренний протокол выживания. Его взгляд, остекленевший и невидящий, чтобы найти Владимира, начал автоматически сканировать окружающих, точнее то, во что они превратились в его восприятии — размытые, несущественные, разноцветные пятна на сплошном кроваво-красном фоне. Мужчина. Руки в карманах. Зачем. Женщина. С коляской. Что в коляске? Сумки. Большие, бесхозные. Это плохо. Мозг разрывался на две части: один — солдат, готовящийся к бою, другой — испуганный, измученный человек, который просто хочет домой. Домой. Куда домой? Воспоминания о тихом доме и теплой кровати сейчас были придуманной сказкой. Внутренний раскол достиг пика, доведя его до критической черты, за которой организм, чтобы не сгореть окончательно, принял единственное верное решение — отключить питание. Отключить все. Он сделал еще пару шагов, спотыкаясь о невидимые обломки, но ноги подкосились. Мир окончательно накренился, звуки слились в оглушительный звон. Последнее, что он увидел перед тем, как черная пелена поглотила сознание, — это испуганное лицо мужа. Он упал на что-то мягкое. Темнота продлилась недолго. По крайней мере, по ощущениям. Миг, сладкий перерыв, где не было ни звуков, ни образов, лишь пустота и покой. Очнулся Юрий от резкого едкого запаха, который впивался в ноздри. Где? Что случилось? Он приоткрыл глаза, и свет ударил в глаза, заставив зажмуриться обратно. Сознание возвращалось обрывками. Он снова медленно приоткрыл веки, заставляя глаза сфокусироваться. Ничего красного, только чьи-то ноги — торопливые шаги, обходящие его. Зеленая трава. Отдельные травинки, совсем близко, у его лица. Он лежал на земле. Мысли путались, не в силах сложить цельную картинку. — С дороги! — послышался повышенный голос его мужа совсем близко, и тут же — чье-то смущенное, извиняющееся бормотание. Шаги отступили. — Юра, ты меня слышишь? — его голос смягчился, став тихим и прерывистым. Твердая ладонь легла на щеку и пригвоздила его к земле, когда Юрий попытался поднять голову. Большой палец нежно провел по скуле. Далее послышалось еще какое-то ласковое бормотание, но кроме «дорогой» Юрий ничего не расслышал. Он открыл глаза, заставив мышцы век напрячься, и кое-как сфокусировал зрение. Мир вокруг него чуть-чуть поплыл, цвета смешались в акварельные разводы, но это был уже не тот искаженный кошмар, а просто размытый, нечеткий фон реальности. На переднем плане был тоже размытый, плывущий, но все-таки узнаваемый силуэт Владимира. И его бледное, как мел, испуганное лицо, широко раскрытые глаза — один нервно подергивался, — в них от чистой тревоги было больно смотреть. Зрение сфокусировалось чуть лучше, края предметов стали тверже. Владимир сидел на корточках перед ним, заслоняя собой любопытные взгляды прохожих. Юрий, все еще не сильно понимая, что происходит, где он и почему лежит на земле, протянул: — Вова… — по губам расползлась ленивая пьяная улыбка, и он слабо потянулся к мужу, едва ухватившись дрожащими пальцами за грубую ткань его джинсов. Здесь. Настоящий. Абсолютно и бесповоротно его. Не пропал и не оставил. — По крайней мере, ты меня узнаешь, — с заметной дрожью в голосе, но с облегчением произнес Владимир и отцепил Юрину руку от своих штанов, кладя ее обратно ему на грудь. Зрение окончательно пришло в норму, и Юрий наконец понял, откуда этот противный, режущий запах, не дававший ему полностью прийти в себя — Владимир держал перед ним маленький стеклянный пузырек и истерично, с бешеной частотой тряс им под его носом. Юрий слабо, с отвращением отвел руку с пузырьком, морщась и отворачиваясь от обжигающего слизистую запаха нашатырного спирта. — Убери, — просипел он. — Убираю, убираю, — Владимир послушно отвел пузырек в сторону. Резкий запах не исчез полностью, застряв в воздухе и в ноздрях, но ядовитое воздействие ослабло. До чего он докатился. Обморок. Прямо на улице. На глазах у всех этих… нормальных людей. Владимир агрессивным движением отстранил руку одного из подошедших санитаров, который пытался что-то проверить у Юрия, сам присев уже не на корточки, а прямо на колени, не обращая внимания на грязь или пыль. Его пальцы нервно перебирали крышечку пузырька с нашатырем, сжимая его. — Шевельни-ка пальцами, — скомандовал он. — Теперь ногами. Все в порядке? Ничего не немеет? Юрий послушно пошевелил пальцами на руках, наблюдая, как они двигаются, словно чужие, затем согнул-разогнул колени в положении полулежа. Все работало, суставы слушались, только во всем теле была слабость и жгучий стыд, за то, что он как ребенок. Как беспомощный ребенок, а Владимир… Владимир с ним нянчится. — Да… Да, все нормально. Просто… голова кружится. И стыдно. — Последнее прозвучало почти неслышно. Владимир выдохнул с облегчением, провел дрожащей ладонью по лицу. — Встать можешь? Юрий тут же, ухватившись за шанс вернуть хоть каплю достоинства, попытался подняться, оттолкнувшись слабыми руками от земли. Но Владимир резко, почти грубо, осадил его обратно на место, прижав за плечо. — Это был вопрос, а не просьба. Сиди, — распорядился он. Юрию оставалось лишь беспомощно откинуться назад. Он хотел домой — просто встать и поехать, но пока что, видимо, нельзя было. — Черт возьми, Юра, ты меня до смерти напугал, — прошептал Владимир, наклоняясь так близко, что их лбы почти соприкоснулись. Один из врачей попытался что-то сказать, но Владимир тут же на него шикнул и повернулся обратно к мужу. — Что случилось? Сердце? Голова? Юрий покачал головой, упорно глядя куда-то в сторону за спину Владимира. Он ничем не мог оправдать свое поведение. Владимир бы все равно не понял. — Нет… Не сердце. Просто… — он с усилием вдохнул и выдохнул. — Перенеси поездку. Пожалуйста. Он сжался внутри, ожидая раздражения и града вопросов, на которые у него не было внятных ответов. «Что значит не могу?», «Ты же всегда летал!», «Это просто самолет!». Он приготовился ко всему. А Владимир просто посмотрел на него долгим пристальным взглядом, а затем кивнул. Никаких вопросов, никаких упреков. — Я уже написал твоей матери, что я заболел и мы приедем позже, — сказал он просто, доставая телефон. Его пальцы быстро пробежали по экрану. Он не уточнил, насколько позже, и Юрий просто надеялся, что хотя бы не завтра. — Сейчас вызовем такси и поедем домой. Юрия это успокоило. Он не стал давить. Не стал заставлять объяснять. А просто принял, помог Юрию подняться, крепко обнял за плечи, взяв на себя почти весь его вес, и повел прочь от ослепительного и шумного здания аэропорта по направлению к стоянке такси. По пути Юрию несколько раз понадобилось посидеть — не столько из-за физической слабости, хотя ноги все еще были ватными, сколько затем, чтобы осознать всю ситуацию. Муж усаживал его на низкий бордюр или уличный парапет. Рядом с их очередной «остановкой» пристроился молодой парень с собакой на поводке, встречающий кого-то или просто выгуливающий радостного, виляющего хвостом пса-двортерьера. Собака, увидев новых людей, дружелюбно потянулась вперед. Юрий невольно усмехнулся. Он повернулся к Владимиру, чтобы что-то сказать — просто прокомментировать… Но не успел. Владимир, будто поймав этот миг просветления, мгновенно подорвался с места. — Можно погладить? — скорее потребовал, чем спросил он у парня. Тот сначала отшатнулся, не поняв, но, увидев бледное лицо Юрия и сжатые кулаки Владимира, растерянно кивнул, немного отпуская поводок. Пес, не долго думая, радостно подбежал и ткнулся в колени Юрия мокрым носом. Владимир опустился на бордюр рядом с мужем и молча кивнул на собаку, мол, можно. Юрий потянулся и почесал пса за ухом. Собака радостно дрыгнула задними лапами и попыталась лизнуть руку. Мило и тепло. Когда-то и у них такая будет. Будут с ней вместе гулять. Юрий будет ее командам учить, а Владимир будет ворчать, что она лапами все пачкает. И все будет просто. И хорошо. Он так увлекся, погрузившись в успокаивающие — и собаку, и Юрия — почесывания и спасительные мыли о будущем, что не заметил, как время идет. Вскоре Владимир мягко, но настойчиво подтолкнул его локтем, все еще глядя куда-то в сторону: — Юр. Надо идти. Юрий кивнул, в последний раз проведя ладонью по теплому боку собаки. Он не понимал, зачем такая спешка. Скорее всего, Владимир волновался, что ему опять станет хуже. Собака отскочила обратно к хозяину, а Юрий поднялся, чтобы пойти дальше. Он позволял вести себя, почти не видел дороги, ощущая лишь твердую опору у своего бока и теплую руку, обнимающую за спину. Гул аэропорта оставался позади. Каждый шаг отдалял его от кошмара, и с каждым шагом ноги становились увереннее. — Спасибо, — прошептал он себе под нос. Но Владимир услышал. Его пальцы слегка жмякнули его спину. — Молчи, — так же тихо ответил он. — Все уже позади. В такси Юрий жался к мужу, вжимаясь в его плечо. Пусть этот мир его поглотит. Растворит. Сотрет в пыль. Из-за того, что он полностью пришел в себя, адреналин отступил, и стыд накатил новой волной — теперь он мог в мельчайших деталях вспомнить и переварить все произошедшее. Обморок. Нашатырь. Чужие руки. Он, как тряпка, на земле. И Владимир… все это видел. Юрий сглотнул горькую слюну. Что за дурацкая, унизительная слабость? Он сорвал поездку, потому что трус и не смог даже в самолет сесть. Не смог даже до самолета дойти. Но, по крайней мере, он был спасен. Он не в том аду, не в том кошмаре, обрывки которого мелькали перед глазами. Владимир рядом нервно теребил край ремня безопасности большим и указательным пальцем. Его другая рука жестко гладила Юрия по спине — это едва можно было назвать поглаживаниями, скорее, какими-то рубящими, отрывистыми движениями, будто он пытался запустить его. И снова и снова, глядя в окно, он повторял: — Прости… Юра, прости… Я не должен был. Я видел, что ты не в порядке, черт возьми, я же видел! Я видел и все равно… Прости. Юрий понимал: он говорил это не для него, а для себя. Злился на собственную невнимательность, на свое идиотское упрямство. А не вслух еще, наверное, ругался на себя за каждое резкое слово утром, за каждое не замеченное вовремя напряжение в лице мужа, за этот дурацкий паспорт. Его шепот был монотонным, как заевшая пластинка, полный самоедства и горького бесполезного раскаяния. Юрий все равно слышал каждое слово. Он немного отстранился, потому что безжалостные «поглаживания» по одному и тому же месту на лопатке стали не успокаивать, а раздражать. — Не ты виноват. Это я… — Молчать, — резко буркнул Владимир и тут же спохватился, увидев, как Юрий вздрогнул и еще больше сжался. Он оторвал руку от его спины, потянулся и накрыл своей ладонью сжатую в белый кулак руку мужа на сиденье. Прикосновение было твердым, но уже не грубым. Юрий разжал пальцы. — Ты тем более не виноват. Просто… так вышло. Таксист украдкой поглядывал на них в зеркало заднего вида, но благоразумно молчал, лишь прибавив громкость радио, где тихо играла какая-то безмятежная инструментальная музыка, слишком жизнерадостная для их ситуации. Наверное, думал, поругались любовники. Плохо или тревожно уже не было, было тихо, пусто и грустно. Теперь надо было просто добраться до дома. И забаррикадироваться там навсегда. Запереть дверь на все замки, задернуть шторы и не выходить. Желательно вдвоем, если Вова еще захочет. Юрий снова уставился в окно, чтобы скоротать время, пытаясь сосредоточиться на счете фонарей. Раз, два, три… Мимо с оглушительным ревом пронеслась фура, на мгновение перекрыв весь свет и погрузив салон в подобие сумерек. Глухой грохот всколыхнул воздух в салоне, и Юрий всем телом отпрянул от окна, вжимаясь в сиденье. Совершенно инстинктивно. Сердце на секунду замерло, а затем забилось с бешеной скоростью. Все длилось долю секунды. Грузовик умчался, свет снова хлынул в окно. А Юрий так и остался в нелепой напряженной позе. Потом выпрямился и украдкой посмотрел на Владимира. Тот, уставившись в телефон, не подал вида. Его лицо было невозмутимо. Не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Черт. Опять его мозг что-то сигналит. Началось. Надоело. Когда они были дома вдвоем, все было относительно нормально. Стоило выйти за порог — и начался этот унизительный цирк с нервами, вздрагиваниями и паникой. Когда это кончится? Или не кончится никогда? Смотреть в окно теперь не хотелось. Да и не надо было — они уже поворачивали на их улицу. Юрий радостно узнавал знакомые покосившиеся заборчики и заветную дорожку к их дому. Машина остановилась. Владимир, не говоря ни слова, расплатился с таксистом, взял сумки, а потом обогнул машину и открыл дверь с той стороны, где сидел Юрий, будто тому требовалась помощь, чтобы просто выйти. Дома Владимир помог ему снять обувь, потом протянул его же домашние штаны и футболку. Бережно, но без преувеличения — он не трясся над Юрием, не ловил каждый его вздох, не заглядывал в глаза с немыми вопросами. Он просто был рядом. Делал то, что нужно. Как только ноги оказались свободны от ботинок, Юрий первым делом, босой, прошел к входной двери и проверил замок. Он вставил ключ, повернул его до характерного щелчка, потом еще раз, и еще, не доверяя первому. Ему надо было быть уверенным. Он продолжал вертеть ключ, пока дверь чуть не заклинило. Да. Барьер между ним и внешним миром надежен. Никто не войдет. Владимир молча наблюдал за этим, прислонившись к косяку — наверное, на кухню хотел пойти. В его глазах было только понимание. — Я пойду полежу, — тихо сказал Юрий, отходя от двери. — Поспишь? Юрий пожал плечами. Он чувствовал себя выжатым, как лимон, но спать на самом деле, не хотелось. Да и мало ли, что приснится. — Не знаю. Просто полежу, наверное. — В темноте. В тишине. Владимир сделал шаг от кухни к Юрию. — С тобой полежать? — Да. Владимир проводил его до кровати. Юрий внутренне сжался, ожидая вопросов, анализов, попыток поговорить, «разобраться». Но Владимир не сказал ни слова. Он просто, стоя у кровати, скинул с себя джинсы и кофту, бросил их на стул и лег рядом в одних боксерах. Пространство кровати прогнулось под его весом, и Юрий автоматически покатился к нему. Владимир повернулся к нему, обнимая сильными руками и крепко притянув. Юрий не понимал, кто кого сейчас успокаивал. Наверное, это было взаимно. Потому что Владимир хватался за него, ища утешения. А Юрий не был самым надежным в мире, как выяснилось. Он мог подвести в любой момент. Сорвать все планы. Поэтому он искал утешение в ответ, наслаждаясь моментами рядом. Руки у него такие — и жесткие, и мягкие одновременно. Гладили, почесывали легкими движениями — спину, воротник футболки, шею, — успокаивали. Телу Юрия, если честно, уже не нужно было успокоения. Зато беззвучное обещание было обязательным — что все как-нибудь будет и, что бы ни случилось, как бы ни было страшно и стыдно, они будут продираться через это вместе. Что он не один. Что его не бросят, даже когда он падает на землю посреди толпы… — Прости, — прошептал Юрий. — Не извиняйся. — Мама расстроится. — С мамой я разберусь. Юрий помолчал, переваривая это. Чувство вины никуда не ушло. — А билеты? — Забудь ты про билеты, — Владимир нежно поцеловал его в висок и осторожно приподнялся на локте, собираясь встать. Юрий тщетно попытался заграбастать его обратно в свои объятия. — Я сейчас. Надо поесть тебе сделать. — Не надо, — пробормотал Юрий, цепляясь пальцами за его футболку, не желая терять это тепло. — Я не голодный. Это было вранье. Он был очень голодный, желудок сводило от пустоты, но мысль о еде вызывала тошноту. Он просто хотел, чтобы Володя рядом остался. — Ты сегодня ничего не ел. — Иногда Юрия раздражало, что он такой чересчур чуткий. Плевать ему было на то, что он сегодня ничего не ел. Владимир в это время аккуратно высвободил ткань из ослабевших пальцев Юрия. — Пять минут, и я вернусь. Владимир нежно высвободился из его объятий, сел на край кровати. Он надел тапочки, футболку и пошаркал из комнаты. И опять тишина, только теперь одинокая. Как после взрыва, — странное сравнение, — когда в ушах звенит, а вокруг уже никого нет… Юрий полежал еще несколько минут, прислушиваясь к звукам с кухни: щелчок, гудение включившейся вытяжки, звон кастрюли, поставленной на плиту. Значит, что-то готовит. Он уставился в потолок, пытаясь отогнать накатывающие воспоминания. Какие-то незнакомые люди с улицы толпились и смотрели. Кучка врачей около него. Он сдавленно застонал и закрыл глаза ладонями, вжавшись в подушку, пытаясь спрятаться от собственного стыда, но картинки от этого вспыхивали только ярче. Да что с ним не так? Юрий лежал и смотрел на свои руки — обычные руки, с выступающими костяшками и синеватыми венами, способные и держать, и отпускать. Затем он с опаской приподнял край футболки и посмотрел на свой живот. Живот как живот. И что он за него схватился тогда? Он полежал минуту, две. Потом приподнялся, чтобы посидеть на кровати. Судя по всему, Володины «пять минут» были отговоркой, и вернется он нескоро. Одному в тишине с этими грызущими мыслями стало невыносимо. Скучно и тошно. С этим нужно было что-то делать. Он отбросил одеяло, встал и побрел в сторону кухни. Владимир, хмурый, стоял у плиты, помешивая в кастрюле что-то легкое. Пахло куриным бульоном. Самый безопасный вариант, который только можно было придумать — не остро, не жирно. Заботливо. Юрий остановился в дверном проеме. Владимир тут же обернулся с ложкой в руке, замершей в воздухе. — Что такое? — спросил он, отложил ложку и сделал шаг навстречу. Складка между бровями разгладилась, и лицо приобрело более удивленное выражение. Юрий прошел еще немножко и опустился на кухонный стул. Он смотрел, как Владимир хлопочет у плиты, и от этой домашней сцены успокаивался. Вот он, муж. Варит суп. Все как у людей. — Ничего. Просто с тобой посижу, — тихо ответил он, опуская взгляд на свои пальцы. — Одному скучно. Скучно одному и правда было, но про то, что «страшно» и «мысли съедают заживо» он умолчал. Но Владимир, кажется, понял. Самый проницательный. Он внимательно посмотрел на мужа, оценивая состояние, затем просто кивнул и снова принялся за готовку. — Уже лучше? — спросил он через паузу, не оборачиваясь, продолжая помешивать бульон. — Наверное. Мне плохо стало только на один момент. Резко. Сейчас уже прошло все. Владимир убавил огонь на плите — суп зашипел тише — и подошел к Юрию, чтобы обхватить его руками, впечатав в свою грудь так сильно, что на мгновение показалось, будто ребра сходятся, и стало трудно дышать. Но удушье было такое… не страшное, а сладкое, желанное. Не отпускать, только не отпускать. Юрий тут же стиснул его в ответ, позволяя себе врезаться в его футболку. Хотя, лучше бы ее и не было. Не в сексуальном смысле, а просто — чтобы чувствовать кожей его тепло. Юрий сейчас развалится на кусочки, и Володя его по этим кусочкам соберет. — Мой маленький, — прошептал муж ему в макушку, как будто вбивая каждое из этих грустных слов ему в голову. — Мой испуганный мальчик. Все закончилось. Мальчик. Юрий «мальчиком» не был и сам себя таким не считал. Он прошел через ад, видел смерть, сам убивал, его руки помнили вес оружия и липкое тепло чужой крови. Но в этих объятиях и нежно шепчущих на ушко словах, он поплавился и растекся, превратившись в того самого испуганного мальчишку, каким когда-то был. Он, весь беззащитный, сидит на кухонном стуле, пока его обнимают и откачивают после обморока. Как странно — никакого унижения. Только облегчение. Внутри что-то щелкнуло. Он прижался к Владимиру еще сильнее, уткнувшись носом, позволяя тому держать весь его вес, и впервые за долгое время, может, за всю эту странную новую жизнь, а может, и за обе жизни вместе взятые, почувствовал себя самым защищенным на свете. «Все закончилось». Он не хотел уточнять, что конкретно имелось в виду — сегодняшний день, паника или что-то еще. Да и не нужно было. Потому что все и правда закончилось. Взрывы, грохот, крики — все это осталось в другом времени, в другой жизни. А его место было здесь. На кухне, пока булькающий суп на плите варится. В надежных руках. Не на войне, не в прошлом, полном крови и невыносимой боли. Его война закончилась. А он — дома. В безопасности. И не будет больше никаких аэропортов. И что бы там в них ни было. Будет поездка к маме, только попозже. На поезде. Или на машине. Да какая разница. Будет долгая дорога, пролетающие за окном поля и леса и остановки в придорожных кафе. Комок в горле вдруг рассосался. Его как будто развязали, освободили от петли, что душила долгие месяцы. Слезы подступили к глазам внезапно. Сначала его мелко и часто затрясло — он сжал зубы, пытаясь сдержать их, чтобы не дать этому прорваться и спрятать слабость, но так и не смог. Всё, что он пытался держать в себе, прорвалось наружу. Слезы потекли по щекам сами собой, оставляя влажные соленые дорожки и впитываясь в мягкую ткань футболки. Юрий плакал за всё, что безвозвратно потерял в той жизни — за товарищей, за веру, за ту версию себя, что навсегда осталась там. И за всё неожиданное и хрупкое, что обрёл здесь — за покой, тепло, за право, наконец, быть слабым и быть собой. За боль, которая навсегда осталась позади, отзываясь лишь эхом, и за тишину — настоящую, мирную, которая наконец-то ждала его впереди. Владимир сначала, почувствовав его дрожь, испуганно отстранился совсем чуть-чуть, а когда понял, в чем дело, молча прижал его обратно. То ли не знал, что сказать, то ли считал, что это не нужно. А может быть, просто смущать не хотел. Он позволял выплакать всё до конца, до самой горькой капли. Юрий не знал — считает ли Владимир это слабостью, как он сам, или, наоборот, освобождением и силой. Пока подергивания плеч Юрия продолжались, Владимир осторожно спросил: — Все хорошо? — Володь, я не знаю, почему, — попытался выговорить Юрий, его голос прерывался от сдерживаемых всхлипов, губы дрожали. Он и правда не знал. За все годы войны, за все потери и боль, он не проронил ни слезы, насколько себя помнил. Солдаты не плачут. Он не плакал, когда хоронил своих, когда видел, как рушится все, во что верил. А сейчас… сейчас просто что-то сломалось — или починилось — что годами копилось в темноте. — Я не знаю… Он с силой сжал футболку на спине мужа, стараясь не задеть кожу и не сделать больно. — Переизбыток чувств? — убаюкивающе предположил Владимир, кладя подбородок ему на макушку. Не дождавшись ответа, он продолжил. — Все хорошо. Так бывает. Юрий попытался вдохнуть через нос, ровно и глубоко, как когда-то учили, но не получилось — он был наглухо заложен. Пришлось захватывать воздух ртом прерывистыми глотками, похожими на рыдания. Он решил не спорить. Наверное, и правда переизбыток чувств. Это и была та самая цена за внезапно обретенный покой — расплата старыми невыплаканными слезами? Он смирился и покорно позволил им течь, ждал, пока они иссякнут сами собой, но они все не заканчивались и не заканчивались. Слишком долго держался. Когда поток наконец начал ослабевать, превращаясь в редкие всхлипы, он немного отстранился, ровно настолько, чтобы Владимир не видел его заплаканного мокрого лица, и грубо потер его ладонями, размазывая слезы по коже. Затем снова прислонился к мужу, на этот раз уже просто так, для тепла. Послышался легкий шорох и звук рвущейся бумажной салфетки с кухонного стола. — Подними на меня моську свою. Ну, раз надо… Он послушно поднял заплаканное лицо, чувствуя себя одновременно до предела уязвимым и в полной безопасности. Влажные ресницы слиплись, и сквозь эту мутную пелену он видел Владимира, как сквозь воду. Он, наверное, сейчас был красный весь, и щеки, и нос. Владимир вытер ему щеки мягкой бумагой, промокнул уголки глаз, а слезы с подбородка смахнул подушечкой большого пальца. Когда Юрий уже собирался снова уткнуться в его мокрую от своих слез футболку, Владимир наклонился и твердо, но без страсти, поцеловал его в губы. Губы были солеными от слез, но поцелуй был теплым и приятным. Юрий ответил, как смог, едва шевеля губами, пытаясь снова не разрыдаться от этой нежности. На этот раз причину для слез он действительно осознавал — он не считал, что заслужил такое прощение и принятие. Губы подрагивали, зато на лице проступила слабая, но искренняя улыбка. После поцелуя он уставился на мужа — он уже знал, каким взглядом, — и тот смотрел на него в ответ, не отводя глаз. — Вот, уже лучше, — прошептал Владимир, касаясь его лба своим. — Совсем мой красавец. Юрий задумался и ушел в свои мысли. Даже с сексом так не было. Было немного страшно и дискомфортно поначалу, словно учился заново, но ведь, по сути, это тоже должно быть травмирующим воспоминанием? Просто в разных степенях. Но не до обморока же. Он снова ощутил тот леденящий ужас. Почему именно это? Почему аэропорт? Что там такого, от чего тело было готово просто отключиться, лишь бы не помнить? Он сжал кулаки. — Я не трус. Владимир, не меняя положения, спокойно ответил: — Я знаю. — Там… это не имеет отношения к… — Юрий замялся, судорожно подбирая слова и пытаясь втиснуть ужас в тесные рамки логики. Он жестом показал на свою грудь, на живот. — Это просто… тело отказало. Насильно не заставишь. — Я понимаю. Не надо объяснять. Но Юрий, как будто назло, не в силах остановить поток оправданий, все равно продолжил. Ему нужно было проговорить этот приговор вслух, чтобы осознать его всю тяжесть: — Я не трус, но мне кажется, я никогда не смогу летать. Слишком уж обреченно он это сказал. С другой стороны — все, крест на нормальной жизни. На путешествиях. Никакого моря, никакого пляжа, куда все нормальные люди летают. Горький комок снова подкатил к горлу. Он представил, как Владимир будет смотреть рекламу туров в теплые страны, а он, Юрий, будет отводить глаза. Не жизнь, а тюрьма. Владимир помолчал-помолчал и вздохнул. — Значит, будем ездить поездами. Или на машине. Мир большой. До мамы можно и на ослике доехать, было бы желание. И ты рядом. Юрий слабо засмеялся. Владимир, кажется, принял это как маленькую победу — он не спешил отпускать его. Изредка его губы касались виска Юрия в легких поцелуях. Он был его защитой, единственной и несомненной реальностью. И Юрий, наконец, позволил себе в это поверить, отпустив все сомнения, что копились с первого дня. Может, и правда… все будет хорошо. С ним. Через некоторое время дыхание Юрия окончательно выровнялось. — Суп поешь? Немножко, для приличия. Юрий кивнул: — Поем.