Наш день

Юрий рухнул на спину, тело с глухим ударом встретилось с холодным бетоном, который впился в кожу сквозь рваную ткань куртки. Удар выбил из него воздух, лёгкие сжались, и он внезапно осознал, что не может пошевелиться, как будто его пригвоздили к земле. Как оказалось, так и было. Его глаза расширились, зрачки дрожали, пытаясь сфокусироваться, и он медленно опустил взгляд вниз, к животу, где зияла рана, из которой хлестала кровь, тёмная и густая, как нефть, заливая одежду и собираясь в лужу под ним. Ржавая арматура, торчавшая из тела, застряла где-то между рёбрами, зазубренные края рвали плоть с каждым движением, которое он пытался сделать. Боль была ослепительной, раздирала изнутри. Каждый вдох был мучительным, лёгкие хрипели, издавая влажный, булькающий звук. Он захлёбывался собственной кровью. Крыша Дубайского отеля была усеяна осколками стекла, которые блестели под тусклым солнцем, и рассыпанными вокруг обломками штукатурки. Она плыла перед глазами, искажаясь от жара и дыма. В ушах гудело, звуки сливались в какофонию: далёкий рёв вертолётов, кружащих где-то над городом, треск автоматных очередей в воздухе, и хрипы в голове — надрывные, полные боли и ярости. Юрий в агонии стиснул зубы, челюсть заныла от напряжения. Тёплая кровь, солёная и липкая, заливала подбородок, стекая по шее медленными, горячими ручьями, пропитывая воротник изорванной в клочья куртки. Прайс, весь в — непонятно чьей — крови и саже, с глазами, полными дикой решимости, ринулся к нему. Тяжёлые ботинки хрустели по стеклу, и он рухнул на колени рядом, руки, покрытые грязью и порезами, потянулись к Юрию, пытаясь хоть как-то помочь, остановить кровь, которая хлестала, как из пробитой трубы. Прайс дышал тяжело, и Юрий понял — если паникует капитан, то дело и правда плохо. — Юрий, держись, чёрт возьми, держись! — Прайс почти кричал, его пальцы скользили, норовя зацепиться за что-то и поднять Юру, чтобы он шел дальше, но кровь была слишком обильной и покидала Юрия быстрее, чем Прайс думал. Юрий почувствовал, как тело становится тяжёлым, как будто его заливали свинцом. Он сумел собрать последние силы, и его рука, дрожащая и липкая от крови, схватила запястье Прайса и сжала с такой силой, что тот дёрнулся. Юрий оттолкнул руки своего капитана, достаточно резко и грубо, будто он не хотел, чтобы его касались, хотя от прикосновений боль сильнее не была. Его глаза, мутные от боли, но всё ещё горящие упрямством, встретились с глазами Прайса. Он прохрипел, приглушенно из-за комка в горле: — Брось меня! — Юрий почти рычал. Кровь брызнула с губ, оставляя тёмные пятна на подбородке. — Не дай ему уйти! Прайс замер. Его лицо исказилось, и глаза метнулись в сторону улетающего на фоне дымного неба вертолета. Капитан сжал кулаки и с усилием кивнул. Было видно, что он принимал приказ, который ненавидел. Прайс встал и на мгновение обернулся, задерживая взгляд на Юрии. Тот уловил в них тень сожаления, как будто он оставлял за спиной не просто товарища, а часть себя. Его лицо сжалось в гримасе, и он, не сказав ни слова, рванулся вслед за Макаровым. Фигура исчезла в дыму, оставив Юрия одного на холодном бетоне. Юрий посчитал, что это правильно. В конце концов, если Прайс не успеет за вертолетом, он просто вернется за Юрием. А если успеет, то, технически, исхода два: умереть должен кто-то один из них. И Юра сделает все, чтобы этим одним стал Макаров. Юрий посмотрел на небо, где клубился дым, и чувствовал, как тело уже становится лёгким, растворяется в пространстве. Боль начинала отступать, уступая место холодной, пугающей пустоте. Он понял, что выбора нет — нужно двигаться, нужно сделать то, что он должен. Его взгляд упал на живот, но он заставил себя отвернуться, не смотреть на ржавый кусок арматуры, торчащий из него, как сломанная кость. Он судорожно выдохнул, готовясь к неизбежному, и попытался приподняться, опираясь на дрожащие руки. К горлу сразу же подступил приступ тошноты, желудок скрутило и вывернуло наизнанку. Он почувствовал, как арматура шевельнулась внутри, внутри него, царапая внутренности, посылая по телу волны боли, такой острой, что перед глазами заплясали чёрные пятна. Юрий зажмурился, его дыхание стало рваным, как будто он тонул, и ручеек крови потек изо рта. Он захлёбывался, кашель раздирал горло, каждый звук был влажным, булькающим. Лёгкие заполнялись тягучей жидкостью. Он, с хрипом, который больше походил на стон зверя, потянул себя вверх, чувствуя, как арматура скользит в ране, разрывая плоть ещё сильнее. Он освободился, металл с отвратительным чавкающим звуком вышел из тела. Колени подогнулись, но он удержался. Все усилия были не зря. Он встал. Он трясся, как натянутая струна, но он встал. Он был свободен, и это единственное, что имело значение. Все вокруг было красным, то ли из-за обилия крови, то ли из-за ее недостатка, то ли из-за огня и дыма вокруг. Он попытался схватиться за воздух для опоры и чуть не упал обратно. Он посмотрел назад. Арматура так и торчала на том же месте, уже без Юры. В голове мелькнула мысль: Прайс бы гордился. Эта мысль давала немного сил. Прайс. Надо было найти Прайса. Юрий заставил себя сделать шаг, но ноги не слушались, будто кости в них растворились. Мир перед глазами кружился, как в калейдоскопе, осколки и вспышки выстрелов сливались в мутную картину. Он сжал автомат, вцепившись в металл, как в последнюю надежду. По сути, это и была его последняя надежда. Хоть бы Прайс был жив… Он сделал два шага и оступился. Сделал еще два. Впереди вырисовывались силуэты. Значит, надо торопиться. Набрав больше воздуха в горящие легкие, он попытался ускориться. Юрий видел, как вдали мелькают тени — Прайс и Макаров. Дым скрывал их, как занавес. Юрий дернулся вперёд из последних сил, оставляя за собой кровавый след. Силы уже покидали, и тело почти разваливалось, тем более под теми усилиями, которые он пытался приложить. Но он не мог остановиться. Не сейчас. Не когда Прайс всё ещё там, сражается. Юрий шатался, ноги заплетались. Было непривычно и очень мешало. Зрение тонуло, и он мог лишь угадывать контуры людей, размытых теней, обломков крыши и стен. Каждый шаг был пыткой, тело казалось чужим, мышцы уже готовы были сдаться. Он наконец увидел Прайса. Тот лежал, и пытался что-то сделать рукой, наверное, подняться. Он был всего в десятке метров от него. Он видел другую фигуру, возвышающуюся над ним, как над загнанным зверьком. Юрий не мог дать Прайсу умереть. Не сейчас, не после всего, через что они прошли. Он заставил себя выпрямиться, несмотря на боль. Макаров стоял неподвижно, наверное, что-то говорил. Тёмная и угловатая фигура вырисовывалась на фоне неба с тучками и горящей кучи железа, которая всего несколько минут назад была вертолетом. Юрий боялся, что он повернется раньше времени, и ему придётся столкнуться с его яростными глазами, в которых, как ему казалось, почти не было бликов. Он не хотел видеть это лицо, бледное, с резкими скулами, с выражением, как у хищника, который знает, что добыча уже не уйдёт. Тем более, когда-то Макаров смотрел на Юру совсем не так. Пистолет в его руке, чёрный, тяжёлый, блестел в тусклом свете и казался продолжением тела. Макаров всегда держал его с ледяным спокойствием. Дигл. Юрию становится почти истерически смешно. В него из такого Макаров уже стрелял. Сейчас Юра даже рассмеяться нормально не может, хотя хочется. Наверное, это уже предсмертное. Юрий хрипит. Он уже не может говорить. Горло обжигает, как после водки. Если бы водка была ядерной и стоградусной. Даже хрипеть больно. Да и он не знает, что хочет сказать — угрозу, отчаянный вопль или просто благой мат. Просто чем-то отвлечь Макарова от его капитана. Последний акт сопротивления против смерти, которая уже дышала ему в затылок. Кровь неприятно запузырилась на губах. Видимо, не стоило кричать. Спросить бы его лет десять назад, какие последние слова он бы хотел сказать Макарову. Ответ был бы явно не такой. Макаров слегка повернул голову. Губы дрогнули, — видимо, он хотел ответить, — но Юрий не хотел слушать, не хотел слышать этот голос, который когда-то был близким. Он почему-то был уверен, что даже когда голова буквально раскалывалась на части, эта змеиная интонация все равно проберется к нему прямо в мозг. Юрий поднял автомат, пытаясь прицелиться, несмотря на то, что мир перед глазами кружился, как в безумной карусели. Макаров не торопился, так как много от полуживого Юрия не ожидал. Его бледные губы искривились в тонкой улыбке, едва заметной, но полной ядовитого удовольствия. Он смаковал этот момент. Конец обещал быть долгим и мучительным. Юрий уже знал, что это конец — его конец, его последний вдох, — но мысль, что он может утащить Макарова в эту тьму вместе с собой давала силы, которых уже почти не осталось. Если он сможет забрать этого ублюдка, то, чёрт возьми, это будет стоить каждой капли его крови. Прицел плыл, как и весь мир перед глазами, но Юрий стиснул зубы и нажал на курок. Пули вырвались с глухим треском, от резкого звука и отдачи Юрий чуть не упал на колени. Одна пуля чиркнула по левому плечу Макарова, вырвав лоскут ткани из куртки, оставив за собой рваную дыру. Он даже не увидел, задел ли он самого Макарова или нет. Другая пуля врезалась в бетон рядом, взметнув облако серой пыли, которое осело на его ботинках, как пепел. Не попал. Макаров дёрнулся, слегка качнулся, как от лёгкого толчка, но не упал. Его лицо исказилось, только не от боли — в глазах вспыхнуло что-то тёмное, почти театральное раздражение. Юрий посмел нарушить его ритуал, его момент триумфа. Он медленно угрожающе развернулся в его сторону. Острый взгляд как лезвие впился в Юрия, обещая новую волну боли. Юрий видел, как его губы шевельнулись — Макаров что-то ему сказал, — но расслышать не смог, уши заложило, и всё, что он мог различить, это низкий, ядовитый тон. Он не хотел слушать, не хотел слышать этот голос, который когда-то был близким. Глаза, мутные от боли и крови, теряли фокус. Но Макарова каким-то чудом он все равно видел. Он не хотел услышать слова, насмешку, очередное обещание боли или напоминание о его предательстве — он хотел только одного: чтобы Прайс выжил, чтобы Макаров заплатил за всё. Юрий уже успел попрощаться со своей жизнью, пускай хотя бы Прайс живёт. Пускай Прайс победит. Макаров шагнул на него, не обращая внимания на кровь, которая сочилась из плеча, где пуля Юрия оставила совсем несерьёзную ранку. И дальше все было как в замедленной съёмке. Он поднял дигл. Дуло уставилось прямо в лицо Юрия, чёрное, готовое проглотить всё, что осталось от его жизни. Юрий был готов. Время застыло. Он чувствовал, как замедляется сердце. Хотелось плюнуть, выплеснуть всю ненависть, но больше всего хотелось принять конец. Он устал. Было больно, плохо, очень жарко. Вот бы все это побыстрее закончилось. Хотя бы для него. — Ты всегда был проблемой. Юрий не знал, правда ли Макаров сказал это или это играло у него в голове, потому что больше ничего он не слышал. — Ты предал меня, Юра. Юра не хотел. Он любил Макарова своей странной, непонятной никем, даже самим Макаровым, любовью. Иногда он его боялся, но в основном понимал. И ведь между ними что-то было. Наверное, так считал только Юрий. Он ненавидел напоминания о предательстве. Он не предатель. Ненависть от этих слов смешивалась с отчаянием. Душа разрывалась на части похлеще израненного тела. Он не мог отвести взгляд, чтобы позволить Макарову увидеть его слабость, даже если это был его последний момент. Первый выстрел. Пуля вонзилась в левое плечо. Мышцы разошлись, а кость хрустнула с отвратительным треском, который он ощутил глубже, чем услышал, — звук отозвался в его черепе. Юрий понял, что арматура была лучшим вариантом, чем это. Он не знал, специально ли Макаров целится ему в плечо — растягивает удовольствие от его кончины — или у него перед глазами тоже все плывет. Юрий жалел, что все еще был в сознании. Сознание делало смерть мучительнее. Оно давало время, чтобы убежать или дать отпор, но тело не было способно, поэтому момент просто растягивался до бесконечности. Левая рука повисла, как мёртвый груз, пальцы разжались, и автомат, его последняя надежда, выскользнул из рук, звякнув о бетон с предательским аккордом. Вторая пуля врезалась в правое плечо. Тело уже было чужим, ненастоящим. Кто-то выключил его изнутри, отрезав связь между разумом и мышцами. Мозг уже нес полнейший бред, который Юра сам бы не придумал даже под кайфом. Он был рад, что его убил именно Макаров. Сам бы он не смог выдержать смерть Володи, с которым провел столько времени, подумал он. Последний выстрел был как лёгкий толчок, почти нежный, как будто Макаров решил пощадить его в последний момент. Жаль, что это была лишь иллюзия. Пуля вошла в лоб, и он не почувствовал боли — только холод, который растёкся по телу, гася жизнь. Ну вот и все. Небо над Дубаем было серым. Юрий смотрел вверх, но уже ничего не видел. Звуки боя — крики Прайса, треск горящего вертолёта, — слились в один монотонный шум, как радио, которое кто-то забыл выключить. Юрий пытался вслушаться, уловить голос Прайса, чтобы понять происходящее, но звуки растворялись, как и его сознание, уходящее в холодную, бесконечную тьму. Не было ни боли, ни ненависти, только всепоглощающая пустота. Перед глазами замелькали обрывки воспоминаний, как рваные кадры старой киноленты, которую кто-то прокручивал слишком быстро. Каждый образ врезался в сознание слишком четко, с элементами, которые он осознанно не совсем помнил. Было похоже на очень подробный сон. Пыльный двор своего детства. Солнце палило так, что асфальт плавился под босыми ногами. Он, худой и загорелый, гонял потрёпанный мяч с соседскими пацанами. Мать, с усталыми глазами и волосами, собранными в пучок на затылке, звала его домой. Он всё равно задержится, пока не стемнеет. Затем картинка сменилась: первый бой, где он, ещё зелёный новобранец, прятался за деревянными ящиками. Тогда он и поверить не мог, что привыкнет к такому. Картинка поменялась еще раз. Похороны матери. Ужасный период его жизни. Много пил. Появилось больше морщин, седых волос, хотя он был совсем молодой. А затем появился Макаров. У Юры никогда не было времени на первую любовь, поэтому, когда они встретились, особого выбора не оставалось. У него в окружении еще никогда не было человека, которому он бы мог так доверять. И который доверял бы ему. Разноцветные глаза когда-то смотрели на Юрия не с ядовитой ненавистью, а с чем-то тёплым и глубоким. Война не оставила им шанса. Он видел их ночи в заброшенных казармах, где они делили сигареты, а смех над тупыми шутками разрывал тишину. Иногда их руки соприкасались — дольше, чем нужно, — пальцы задерживались на запястье, и в этом касании было что-то, от чего Юрию становилось жарко, несмотря на холод бетонных стен. Он не был уверен, что Макаров чувствует то же самое, — он не был уверен, что тот вообще способен на подобные чувства — но надеялся изо всех сил. Они вместе были в Припяти. Пуля снайпера чудом не убила Захаева, но оставила его без руки. Юрий тогда клялся Макарову, что всадит пулю в лоб тому, кто это сделал, а Владимир просто сидел и слушал, кивая. Они видели ядерный взрыв на Ближнем Востоке. Ослепительный свет, выжигающий надежду. Юрий хотел бы усомниться в правильности этого, но так было нужно. Так было запланировано. К тому же, к этому времени между ними начались… Более личные отношения, непохожие на то, что было до этого. Следующая картинка. Аэропорт имени Захаева, парковка. Уже совсем холодные глаза Макарова. Пуля в живот. Странно, почему он не убил его тогда? Наверное, хотел, чтобы Юра подольше помучался на этом свете. Или просто не смог. Раненый, Юрий двигался инстинктивно. Он поднялся на лифте, но Макарова не остановил — силуэт исчез в аэропорту. Юрий упал навзничь. Медики вытащили его с того света. Зашили, хотя крови он потерял прилично. Он тогда думал, что умрет. Ошибся. Если бы ему предоставили выбор сейчас, он выбрал бы умереть там. Без арматуры, без особых душевных терзаний и, самое главное, без сознания. Следующее изображение — смерть Соупа. Юрий уже ненавидел свой мозг, который не давал ему спокойно умереть. Когда это закончится? Он больше не хотел смотреть на пролетающую перед глазами жизнь, о большей части которой он жалел. Он делал неправильные выборы, ощущал неправильные чувства, и сейчас его в это тыкали носом. Прайс, выслушав его историю, смотрел на него тяжёлым взглядом. Не верил. Ну и правильно. Юрий уже сам себе не верил. Когда капитан доверился ему во второй раз, Юрий подумал, что это шутка. Что его сейчас используют как приманку для Макарова, а потом убьют или выбросят на произвол судьбы, как бездомного щенка. Но Прайс и правда поверил ему. Поверил в него. У Юрия, конечно, промелькнула мысль, что капитана такая наивность сведет в могилу, но решил доказать ему свою верность во что бы то ни стало. Ну, вот. Доказал. Теперь ему неизвестно, что вообще стало с Прайсом. Юрий тогда думал, что это просто война, просто способ выжить, просто долг, который он должен выполнить. Он никогда не думал, что будет помогать тому, кого когда-то считал врагом. Он не верил в судьбу. Он жалел. Жалел обо всем. Во-первых, что вообще познакомился с Макаровым. Ему не пришлось бы переживать этот ужасный кризис личности, не пришлось бы корчиться от стыда и боли, когда они проводили ночи вместе, чтобы снять накопившееся напряжение. Жалел, что в те ночи, когда они делили сигареты, он не сказал Макарову, что тот для него значил. Жалел, что их связь, короткая и жёсткая, как сама война, оборвалась предательством. Он жалел, что не смог выбрать сторону. До конца метался. Большая часть воспоминаний была посвящена Макарову. Большая часть его жизни была посвящена ему. Первая любовь не забывается, да? Он считал, что прожил худшую жизнь, которую мог себе представить. И все это — его вина. «Пусть хотя бы в другой жизни всё будет иначе». Он знал, что никакой другой жизни нет, но эта мысль была как слабый выдох надежды, что где-то, в каком-то другом мире, он был бы счастлив. Один или с кем-то, он знал, что был способен на счастье. Он не успел подумать, был ли он действительно счастлив в своей жизни после начала войны, как эту хрупкая мысль разбилась на тысячу кусочков. Свет перед глазами стал ярче, ослепительно белым. Свет был не тёплым, не спасительным — он был холодным, безжалостным. Он попытался сопротивляться сиянию, но оно поглотило абсолютно всё, заливая мир белизной. Белый цвет ему никогда не нравился. А потом — пустота. Ничего. Только тишина. Эта тишина была не покоем, а абсолютным небытием, где не осталось ни боли, ни ненависти, ни сожалений — только бесконечная, холодная пустота. Она поглотила Юрия, как чёрная дыра, стирая его из этого мира, где он так и не успел сказать Макарову, что тот для него значил на самом деле.