Наш день

Юрий очнулся. Его рывком выдернуло из того кошмара. Он все еще чувствовал ужасный привкус на своем языке и звон в ушах. Кожа, липкая от пота, казалась слишком тесной, будто он был не в своем теле, мышцы ныли, а в груди всё ещё пульсировала фантомная боль. Веки были тяжёлыми, но дышалось на удивление легко, учитывая все то, через что он прошел. Сознание возвращалось медленно. Перед глазами уже не маячил ослепляющий свет, наоборот, было темно, как будто он просто спал. Глаза постепенно привыкали к мягкому полумраку. Это лучше, чем то, что было. Сквозь веки пробивался свет. Но открывать глаза Юрий не хотел. Если ему дали возможность отдыхать — он будет отдыхать. Внезапно он понял, что лежит на кровати. Матрас под ним мягко пружинил, обнимая спину, пытался убаюкать, утянуть обратно в забытье. Медики опять его откачали? Если это так, он им обязан жизнью уже второй раз. Благодарность в голове смешалась с недовольной мыслью о том, что он опять кому-то что-то должен. Никак не дают нормально пожить. Интересно, как они умудрились? У него в теле было как минимум четыре лишних дырки, одна из них в голове. Неужели медицина настолько быстро прогрессирует? Простыни, прохладные и гладкие, скользили по коже, пахли свежестью и стиральным порошком, который напоминал о летнем поле, о чём-то домашнем, уютном, а не о больничной стерильности. Несмотря на то, что шея ныла и каждый поворот головы отзывался тупой болью — неудивительно, что он находился в неудобном положении все это время — он повернул голову, чтобы впечататься головой в то, что он думал, было подушкой, надеясь, что это принесет хоть каплю облегчения. И вдохнул глубже, жадно, потому что свободно вдыхать больше ничего не мешало. Странный какой-то госпиталь, подумал он. И пахнет не как в больнице, а чем-то вкусным, уютным. И знакомым. Сигаретами какими-то, что ли? Юрий попытался приподняться, локтями уперевшись в матрас, но тело отказалось подчиняться, и он рухнул обратно. Ну и ладно. Он такой сонный и ленивый, а здесь и так хорошо. Как будто тебя обнимают. Тишина вокруг была почти оглушающей — ни криков, ни выстрелов, ни рёва вертолётов, только мягкое, едва уловимое шуршание и лёгкое ерзание, словно кто-то рядом двигался, осторожно, чтобы не нарушить покой. Не назойливое, а легкое, как белый шум в лучшем проявлении. «Это рай? Я же даже не верующий». Это шутка. Рай, разумеется, не мог пахнуть сигаретами. Хотя, если это его личный рай, то все возможно. Неужели после смерти все так? Почему он тогда чувствует себя тёплым и живым? Он осознает себя, как он лежит, как сознание балансирует на грани между реальностью и сном. Как будто он просто очень долго не мог проснуться. Внезапно Юрий очень даже живо ощутил тяжесть на своей талии. Рука. Сильная, с мозолистыми пальцами, — точно мужская — одновременно властная и осторожная. Пальцы слегка касались его кожи через тонкую ткань, которая прилипла к телу от пота. Кожа под пальцами горела. Тепло растекалось по телу, как горячий мёд, проникая в мышцы, которые всё ещё ныли после боя. Юрий настолько боялся пошевелиться, что затаил дыхание. Тело напряглось, пытаясь понять, кто его беспокоит, — и вообще, беспокоит ли это — и где он в теории может находиться. Ни в одном из госпиталей, в которых он был, такого плана «лечение» не предлагали. От страха и непонимания пот стал холодным и неприятным. Его вдруг осенило. Он узнал запах. Его чуть не заколотило. Макаров. Это был Макаров. Его запах Юрий узнал бы даже в аду. Он вспомнил ночи в казармах, где этот запах пропитывал воздух, смешиваясь с их дыханием. Теперь он снова был здесь, рядом с ним. Юрий уже не надеялся почувствовать это когда-то еще раз. Он не открывал глаза — чем дольше он притворяется без сознания, тем больше вероятность, что его просто оставят здесь. Веки были тяжёлыми, а страх сковывал обвивая грудь, запястья, горло. Смотреть было страшно, реальность могла оказаться еще хуже, чем кошмар, который он пережил до этого. Или ему просто ввели что-то сильнодействующее, от боли, подумал он. Не может быть так легко, если он не накачан обезболивающим. Скоро действие закончится, он отойдет и выяснится, что он лежит в стерильной палате, где пахнет спиртом, а не цветочным стиральным порошком. А возможно, это предсмертный бред. И Макаров — просто галлюцинация, порождённая пока что умирающим мозгом, который цепляется за образы прошлого, как за спасательный круг. Или хуже — он уже давно мёртв, и это какой-то чёртов загробный мир, где его решили добить воспоминаниями. Он представил, как лежит в пустоте, где нет ни неба, ни земли, только тени прошлого, которые приходят, чтобы напомнить ему о каждом провале и несказанном слове. И рядом только Макаров. Ужас. Он продолжал лежать неподвижно, почти не дышал — хотя его бы добили несмотря ни на что, — и ждал момента, когда он сможет открыть глаза. Рука на талии шевельнулась. Пальцы, очень холодные — Юрию пришлось максимально сосредоточиться, чтобы случайно не вздрогнуть от контраста температур — и чуть шершавые, скользнули по тонкой ткани футболки, заставляя каждый нерв дрожать от этого прикосновения. Пальцы погладили футболку, но под нее, слава богу, не полезли. Было одновременно чуждо и пугающе знакомо. Мозг Юрия отчаянно бил тревогу. К сожалению, что-то подобное он помнил со времен службы в спецназе, но даже для их недо-отношений это было слишком мягко. Потом он почувствовал движение рядом — мужчина приподнялся, матрас под ним скрипнул. Звук был таким громким в тишине комнаты, что Юрий вздрогнул, но тут же собрался. Он почувствовал дыхание на своем лице, как лёгкий ветерок. Зачем же так близко… Ну вот, Макаров просто проверял, спит он или нет. Сейчас он встанет, и его поведут в какую-нибудь пыточную, где над ним продолжат издеваться еще сильнее. Он приготовился к удару. Или к тому, что его сейчас резко поднимут в воздух. Мужчина что-то прошептал, — к сожалению, было не разобрать ни тон голоса, ни слов, — а затем ко лбу нежно прижались губы, так аккуратно, будто боялись разбудить. Юрий замер, тело стало каменным. Он бы соврал, если бы сказал, что поцелуй был неприятным — тело среагировало само по себе — но также было безумно страшно и непонятно. Возможно, это был не Макаров. Мало ли, кто курит такие сигареты. Но тогда вопросов возникало еще больше. Почему он проснулся с каким-то, блять, случайным мужиком, который еще и целует его в лоб?! Мужчина отстранился, и Юрий услышал, как матрас снова скрипнул, освобождаясь от веса, а затем лёгкие шаги. По скрипу Юрий понял, что он пошел по деревянным половицам. Раздался звук открытия шкафа, а затем — шуршания одежды. Судя по всему, мужчина одевался. Ткань продолжила шелестеть, а затем снова шаги. И хлопок двери. Он эхом отозвался в комнате, и звук шагов затих где-то за её пределами, оставив Юрия одного. Он продолжал лежать неподвижно, пытаясь выяснить, есть ли в комнате ещё кто-то, и отсчитывая секунды до момента, когда он решится открыть глаза. Он медленно приоткрыл один глаз, затем второй. Комната была мягко освещена, на стене, где висела картина с каким-то пейзажем, играли зайчики, размытые и нечёткие. Голова гудела. Юрий инстинктивно потянулся к поясу, пытаясь нащупать нож или рацию, чтобы связаться с Прайсом. Пояса не было. Он понял, что на нем вообще было мало одежды, когда рука скользнула по голой коже. Только тонкая футболка и боксеры. Он недоуменно похлопал глазами. Опасности не было, ему ничего не угрожало. Было только недопонимание, что, мать его, происходит. Глаза метнулись по комнате, выискивая что-то знакомое, что-то, что могло бы объяснить, где он, но всё, что он видел, было чужим. Он видел эту комнату первый раз в своей жизни. Юрий потеребил футболку и его руки вдруг замерли, когда он осознал, что рана на животе не болела. Ни малейшего намёка на боль — ни жжения, ни пульсации. Он медленно приподнял тонкую ткань футболки и обнажил кожу — гладкую, чистую, без единого следа крови или рваной дыры. Как новенький. Даже шрама не осталось. Да и плечи, вроде как, в порядке. Он подвигал руками. Двигаются свободно, нет никакого сопротивления. Юрий сглотнул, потому что в горле пересохло. Он резко вскочил с кровати, что аж звездочки перед глазами заплясали, и огляделся повнимательнее. Босые ноги ударились о деревянный пол, и он проигнорировал легкое головокружение. На тумбочке около кровати — единственное, до чего можно было быстрее всего дотянуться — стояла ваза с высохшими цветами. Лепестки, когда-то яркие, теперь были серенькими и осыпались на потёртую поверхность. Юрий не знал, как называются эти цветы. Рядом с ними была какая-то белая бумажка с надписью, похожая на открытку. Юрий осторожно поднял ее. «Скучаю». Понятнее не стало. Он поставил бумажку на место — это явно предназначалось не ему. Он продолжил осмотр. На стене висела картина — небрежно нарисованный пейзаж с горами. Он неплохо заполнял пустоту. И пятно на стене неизвестного происхождения, как выяснил Юрий, отодвинув картину. Рядом, на тумбочке, стояла кружка с холодным чаем. Мучила жажда, но пить в незнакомом месте незнакомую жижу Юрий не рискнул. Это не было похоже на казарму или дубайскую крышу. Никакого холодного бетона и запаха оружейного масла. Не было похоже на поле боя. Это был дом. Обычный домик, настоящий, тёплый, такой, о котором Юрий мечтал в редкие минуты покоя, когда война отступала, оставляя его наедине с собой. О таком он мог только помечтать, но никак не выбрать. Это не казарма и уж точно не госпиталь. Это дом. Чей-то дом. И Юрий, чёрт возьми, понятия не имел, как он здесь оказался. Взгляд упал на двуспальную кровать. Она была застелена тёмно-синим покрывалом, слегка выцветшим, с парой складок, которые выдавали, что её не заправляли с придиранием. Простыни всё ещё хранили тепло его тела, а рядом, там, где только что лежал кто-то другой, ткань была смята. Кто-то, кто пах Володиными сигаретами, кто обнимал, чья рука лежала на талии и чьи губы коснулись лба. Это все было нереально. Он моргнет пару раз и окажется на той же крыше, где и должно лежать его тело. Дыхание стало рваным. Нахлынули воспоминания о Макарове — его голос и хищные глаза. Они смешались с четким осознанием и осязанием этой комнаты и этой невозможной жизни. Может, это вообще не он? Может, он просто осознает себя как Юрия, а на самом деле, это другой человек? Мозг выдавал самые безумные теории, но эта казалась наиболее правдоподобной. Юрий взметнулся по комнате, цепляясь взглядом за детали: букет цветов на тумбочке, высокий шкаф со слегка приоткрытыми темными дверцами, который открывал вид на неаккуратно сложенные рубашки — судя по всему, отсюда незнакомец взял свою одежду. А у шкафа стояло зеркало, высокое, с потемневшей от времени рамой, отражавшее комнату и его самого. Юрий подлетел к зеркалу и замер перед ним, пытаясь узнать, он ли это вообще, или его разум играет с ним злую шутку, подсовывая чужое лицо. В отражении был он. Ну, вроде бы он. Что-то было не так: кожа была чище, без тех морщин, что вырезал стресс на лице за годы войны, он был гладко выбрит, щетина, которую он помнил, исчезла, а лицо выглядело… свежее. Как будто кто-то стёр с него тени прошлого, и он скинул лет пять, оставив лишь молодую, почти незнакомую версию себя. Юрий провёл дрожащей от напряжения рукой по лицу, скользнув по щеке. Он ожидал почувствовать знакомые шрамы, но кожа была слишком гладкой. Он пытался собраться и вдруг заметил, что татуировок, которые покрывали руки, — метки от бесчисленных миссий — нет. Точнее, татуировки были, но другие: тонкие линии, более искусные. Незнакомые узоры вились по предплечью. На коже были не его, а чужие истории. Он перевёл взгляд на зеркало ещё раз, в попытке разглядеть правду в отражении, которое было одновременно его и не его. Это определенно был он — Юрий, с бритой головой, с голубыми глазами и чуть оттопыренными ушами, но в чужом доме, с чужими татуировками, в чужой жизни. В груди росла паника, смешанная со странной надеждой, что этот дом, этот мир могли быть чем-то большим, чем просто бред умирающего. Юрий снова опустил взгляд на свои руки, чтобы рассмотреть новые татуировки поподробнее. Глаза вдруг расширились, а сердце пропустило удар. На безымянном пальце левой руки что-то блеснуло, поймав луч утреннего света, который пробивался через тонкие шторы. Юрий увидел тонкое серебряное кольцо, простое, без узоров. В голове мелькнула шутка, что оно похоже на обручальное. До этого он не чувствовал никакого веса на своей руке, но в один момент оно стало таким тяжелым, что рука чуть по инерции не упала вниз. Металл был прохладным, гладким, с едва заметными царапинами, которые говорили о том, что его носили не один день. В горле как ком застял. Он никогда не носил колец. Это не его кольцо. Юрий провёл большим пальцем по гладкому металлу. Кольцо сидело идеально, как будто кто-то выковал его для него, измерив руку с точностью ювелира. Это ощущение — идеальной посадки, идеального веса — было пугающим. Оно подтверждало, что он принадлежит этому месту, этой жизни, о которой он ничего не помнил. Он повернул кольцо, медленно вращая, чтобы разглядеть грани. Тело не болело и не разваливалось на части — присутствовала лишь легкая усталость и непривычность. Голова уже совсем перестала гудеть. Он чувствовал себя хорошо. По сравнению с тем, что было тогда, уж точно. Но тело всё ещё казалось чужим, как будто он носил чью-то оболочку, слишком лёгкую и чистую, без привычного груза шрамов и боли. Окно. Он заставил себя двинуться, шаги были быстрыми, почти отчаянными. Он шагнул к окну и схватил край лёгкой шторы. Юрий отдернул ее одним резким движением. За стеклом открылась улица, залитая утренним солнцем. Лучи ударили в глаза, заставляя прищуриться и отступить на шаг. Была весна. Жизнь текла рекой: дети на тротуаре гоняли потрёпанный мяч; старушка тянула за собой скрипучую тележку; где-то вдали гудел мотор машины. Повсюду были неглубокие лужицы после дождя. Светило солнце. Мяч угодил в лужу, и теперь дети спорили, кто пойдет его доставать, показывая друг на друга пальцами. Похожее было в его детстве, но это было не оно. Дома были современнее, улицы были шире и чище, чем в родном городе, и такой местности он не помнил. Он не дома. Судя по всему, он даже не в России. Но и не в Дубае. А где тогда? Ни взрывов, ни криков, ни едкого запаха гари — только обычная мирная жизнь. Юрий почувствовал, как желудок сжимается, как будто он проглотил что-то горькое. Он так давно этого не видел. Он скучал по этому. Он уже так привык к оружию и постоянным взрывам, что видеть подобное было трудно. Он нервно хмыкнул. Это было как картинка на экране — пока он не увидит это рядом с собой, не почувствует, он не поверит. Реальность была слишком мягкой и неправильной для человека, который не привык к мирной тишине. Юрий отвернулся от окна, чувствуя, как пот холодеет на спине, стекая по позвоночнику ледяной струйкой. Кожа покрылась мурашками. С горькой иронией он подумал, что это параллельная вселенная. Или он уже в край свихнулся. Или это просто сон во сне. Теория выглядела логично, поэтому он попытался ущипнуть себя. Сначала он вцепился в плечо, затем в предплечье, затем в бедро, сжимая кожу до боли. Боль была настоящей, острой. Она только подтверждала, что он находится здесь, в этом теле, в этом месте. Стало чуточку страшнее, и его беспокойный взгляд упал на комод. Он был уже старый, с потемневшим от времени деревом. Там стояли фотографии в рамочках, отражая свет. Юрий шагнул ближе. С этого расстояния он не мог разглядеть, что там изображено, но в горле заранее рос ком, тяжёлый, как камень, который мешал дышать. Он сделал еще пару шагов и пригляделся. На фото были двое. Он и Макаров. Юрий узнал себя сразу, но улыбка на его лице была чужой. Слишком он приторно счастливый, слишком открытый и веселый. Этому Юрию мир еще не ломал психику. И кости. А рядом — Макаров. Но не тот, что стрелял в него на крыше, а совсем другой. У него были чуть более длинные волосы, которые падали на лоб, и мягкий взгляд. Он тоже улыбался, тепло, по-мальчишески, как будто стеснялся камеры, но был счастлив запечатлеть этот момент. Они стояли на фоне парка. Вокруг были деревья, на земле валялись желтые и красные листья. Осень. То есть, фотографии как минимум полгода. Их плечи касались друг друга, как будто они не просто стояли рядом, а были вместе. Юрий почувствовал, как пол уходит из-под ног. Колени задрожали от внезапной нехватки дополнительной опоры, и он схватился за край комода. Сердце бешено колотилось в груди, а в голове кружились вопросы, которые он не мог озвучить. Как минимум, потому что спрашивать было не у кого. Да и принять то, что изображено на фотографии, было слишком сложно для его еще не адаптировавшегося разума. Знал бы он, что к следующему фото его бы не смогло подготовить ничего в жизни. Юрий перевёл шокированный взгляд к другой фотографии, стоявшей на комоде рядом. Простая деревянная рамочка была слегка потёртой, как будто её часто брали в руки, чтобы вспомнить. На снимке тоже были они вдвоем — он и Макаров. Юрий в сером костюме, Макаров — в черном. Галстуки у обоих чуть съехали набок, и это придавало им вид не чопорных гостей, а людей, которые жили моментом, не заботясь о мелочах. Макаров держал Юрия за талию, сжимая ткань его — наверное, очень дорогого, судя по пошиву — пиджака. Юрий на фото был не против этого, наоборот, смеялся, запрокинув голову. На заднем плане виднелся стол, украшенный белыми цветами и свечами, чьи огоньки дрожали, отражаясь в бокалах, которые держали люди — смутные силуэты, чьи лица были размыты, но их руки, поднятые в тосте, говорили о радости, о празднике. Больше никого нельзя было разглядеть, камера была сфокусирована на них. Юрий думал, что это невозможно, но сердце затарабанило в груди еще быстрее. Это была свадьба. Он не хотел искать подтверждение своим догадкам, чья свадьба это может быть, но взгляд машинально упал на рамку, где на тонкой полоске дерева, была выгравирована надпись, вырезанная аккуратными, но слегка неровными буквами. Было видно, что это было сделано вручную. «Наш день. 12.08.2016. Любовь моя, В.». Юрий на секунду перестал дышать и вообще что либо слышать. Это была их свадьба. Он резко отшатнулся, от шока не сумев удержать равновесие. Рамка качнулась, её деревянный край звякнул о поверхность комода, и она почти упала, но Юрий поймал её в последний момент — рефлекс сработал. Дата — двенадцатое августа — казалась знакомой, но разум, затуманенный паникой, не мог ухватить, откуда он ее помнит. Он перевёл взгляд со своей руки, где блестело серебряное кольцо на фотографию. Он еще раз посмотрел на руку. И еще раз на фото. Ни на изображении, ни на руке ничего не поменялось. Зато картинка в голове прояснялась все четче и четче. Не то чтобы Юрия это радовало. Его будто закоротило. Он подумал, с холодной болезненной ясностью: свадьба? С Макаровым? С тем самым Макаровым, который расстрелял его, как мишень, на крыше в Дубае? Каждая часть тела бунтовала против этой идеи. Он отказывался верить. Он поставил рамку с фото обратно на комод. Её основание тихо стукнуло о полированную поверхность в тишине комнаты. Он подвинул ее, стараясь сделать так, чтобы не было заметно, что ее вообще кто-то трогал. Все внутри переворачивалось, желудок закручивался в узел. Это все невозможно. Это просто какой-то больной розыгрыш, подстроенный кем-то, кто знал его прошлое. Но кольцо на пальце, фото на комоде и еще какой-то мужчина, с которым он проснулся, говорили об обратном. Значит, это всё-таки был Макаров. Это он лежал рядом с ним, погладил — зачем-то — его бок, а потом поцеловал в лоб. Юрий шагнул назад, нога зацепилась за край ковра, и он споткнулся, качнулся и рухнул обратно на кровать. Он закрыл лицо руками, и ладони без привычных шрамов прижались к щекам. Юрий сравнивал в голове двух Макаровых: того, с крыши, который наслаждался его жертвенной агонией, и этого, с фотографии, который смотрел на него с такой теплотой, будто Юрий был для него всем миром. Это не вязалось между собой. Тот Макаров был машиной для убийств, чьё сердце — если оно вообще было, — никого к себе не подпускало даже близко, а смерть для него была искусством, которое он совершенствовал с садистским удовольствием. А этот… женился на нём?! Юрий нервно хохотнул. Из горла вырвался настолько резкий и прерывистый, как лай, звук, что он тут же замолк, понимая, что его могут услышать. А сталкиваться с Макаровым — да и вообще, с кем-либо — он сейчас не готов. Тем более, когда он в одних трусах. Это было слишком дико и неправильно. Мир не мог так поменяться за одну ночь, а это значило, что кто-то взял его поганую военную жизнь и заменил её этой — с домиком, свадьбой… И Владимиром Макаровым в качестве мужа. Это объясняет поцелуй в лоб. Хотя нет, не объясняет. Макаров не помнит то, что произошло в Дубае? Да даже не в Дубае, а в том же аэропорту. Или в Праге. Если не помнит, то почему помнит Юра? А если помнит, то сколько он уже «здесь»? Зная то, что он знает сейчас, Юрий поблагодарил судьбу за то, что проснулся от поцелуя в лоб, а не от чего-то… Интимнее. Он даже представить себе не мог свою реакцию на это. Глаза снова обшарили комнату, уже не беспокойно, а смиренно. Никаких новых деталей не добавилось. Всё выглядело так… обычно. Буднично. Вряд ли бы Макаров стал так извращаться. — Что за чёртовщина… — прошептал он, как будто он пытался убедить себя, что это всё ещё можно объяснить. Юрий соскользнул на пол. Он скрестил ноги и сел, прижавшись спиной к кровати. Он покрутил кольцо на пальце. Красивое, тонкое, легкое, и в глаза не бросается. Такое он и хотел бы себе на свадьбу. Вот и получил. Как от направленного в его сторону дула пистолета они дошли до этого? Юрий хмыкнул. Отрицать происходящее уже не было смысла. Оставалось только принять. Он встал с пола. Ковер был мягкий, и он вспомнил, что похожий раньше был у матери, но не лежал на полу, а висел на стене. Он осторожно шагнул к шкафу, все еще контролируя каждый звук, чтобы не выдать того, что он уже не спит. Он открыл шкаф. Темные дверцы скрипнули, и перед ним открылась сложенная граджанская одежда — рубашки, джинсы, куртки. Всё было в одной куче, и Юрий не мог различить, где его вещи, а где чужие. В ноздри ударил запах одеколона. Было так вкусно, что Юрий остановился специально, чтобы принюхаться, и рука, протянутая к джинсам, которые висели ближе всего, повисла в воздухе. Пахло сладко, но не приторно, и пару блаженных секунд Юрий просто стоял, вдыхая этот аромат. Раздались шаги за дверью. Кто-то ходил по коридору с уверенностью хозяина. Юрий задержал дыхание и инстинктивно отступил, прячась за шкафом. Тело прижалось к деревянной стенке, холод которой пробирал через футболку. Снова сработал рефлекс, выработанный годами войны, когда любой звук мог означать смерть. Никто не вошёл. Шаги затихли, растворяясь в тишине. Юрий выдохнул, хотя видимой угрозы не было. Если бы Макаров хотел, он мог бы прикончить его еще во сне. Он вытер пот со лба и вышел из-за шкафа, но все еще медленно, будто ждал подвоха. Он надел джинсы, стараясь двигаться как можно тише, чтобы звук шуршащей ткани не выдал его, когда он натягивал их на бёдра. Джинсы сели идеально, а это значило, что они принадлежали ему. Юрий заставил себя двигаться дальше. Он шагнул к двери, за которой скрылся мужчина — Макаров, если верить запаху сигарет, и свадебным фотографиям. Рука легла на дверную ручку. Металл был холодным, почти ледяным, как будто впитал в себя весь холод этого утра. Юрий замешкался. Он думал о том, что скажет. Как посмотрит в глаза человеку, который в другой жизни убил его. Ядовитый голос зазвучал в ушах. Но стоять и трястись, как трус, было не в его стиле. Юрий стиснул зубы, челюсть заныла от напряжения, и он толкнул дверь.