Наш день

Юрий уже успел настроиться на хороший ужин. Он успел расставить тарелки, разложить приборы, усесться напротив мужа. Он на мгновение прикрыл глаза, вдыхая аромат горячего блюда. Теплый свет лампы, любимая еда на столе, сумерки за окном. Он наблюдал, как от тарелки поднимается ровная струйка пара, и в голове засела довольная мысль: красивый вечер после тяжелого дня, и он наконец-то может… Он уже даже поднес вилку ко рту. Молчание длилось недолго — Владимир решил нарушить его за ужином. — Чем я могу помочь? Вилка в руке замерла на полпути. Юрию пришлось опустить ее обратно на край тарелки. Помочь? Чем он может помочь? Да ничем. Лучшая помощь, о которой Юрий мог сейчас мечтать, — это позволить ему спокойно доесть этот ужин. Покой на двадцать минут. И, может быть, массаж. Тогда было бы вообще замечательно. Он вопросительно поднял глаза на Владимира. — В следующий раз, — продолжил Владимир, и лежавшие на столе пальцы принялись отбивать тот самый нервный ритм, от которого у Юрия начала ныть голова. — Что мне делать, когда ты… Лучше бы уж договорил. Без конкретики звучало гораздо хуже. Вот и настал конец тем двум тихим спокойным дням, когда Владимир относился к нему как к мужу — как к человеку, — а не как к ходячей катастрофе. Лез ласкаться и обниматься, как будто ничего не случилось. Как будто он не помнил, что произошло — ни обморока, ни рыданий на кухне. Юрий поверил в ложную нормальность, и вот расплата — сидит напротив и смотрит на него выжидающим взглядом. Ну ничего. Сейчас Юрий немного помолчит, сделает вид, что не понял. Нацепит недоумевающее лицо, сменит тему, и все обойдется. Владимир устанет, отстанет. Должен отстать. Но мечты о спокойном романтичном ужине все равно начали таять. Главное — не смотреть ему в глаза. В глазах Володя читает все и сразу. — Будь рядом? — произнес он как можно более обнадеживающим тоном. Владимир схватился за переносицу, сжав веки. Пальцы перестали барабанить. Детский лепет не сработал. — Юр, нет… — У Юрия похолодело внутри. Это был тон, означавший, что разговор неизбежен. — Я серьезно. Не уводи в сторону. Объясни, что там было. Можно без подробностей. В общих чертах, но чтобы я понимал. Началось. Юрий не хотел объяснять, не хотел ворошить это даже в собственной голове. Каждый раз, когда он пытался прикоснуться к тем воспоминаниям, они ускользали — он с каждым днем помнил все меньше и был за это благодарен. Но чувствовал, как Владимиру необходимо было это узнать. Как тот в неведении мысленно строит догадки, которые, наверное, были в сто раз менее страшными, чем правда. И здесь Юрий был бессилен. Он не мог дать мужу того, что тот просил, не совершив над собой насилия. Черт. Черт возьми. Он машинально поднял вилку и начал беспорядочно барабанить ею по краю тарелки, но пальцы не слушались, дрожали, и вилка соскользнула, с громким неприятным бряканьем упав на стол и оставив на скатерти маленькое жирное пятно. Дурак. Наивный, глупый дурак. Он ведь действительно думал, что пронесет. Что два дня показного спокойствия убедят Владимира оставить все как есть. Что муж сжалится, увидит, как ему тяжело, и просто закроет тему. Но, конечно, не пронесло. Как могло пронести, если Владимир уже видел его в том состоянии — бледного, трясущегося, невменяемого от страха? Этот человек, пока проблему не разберет, не отступит. А Юра был его главной нерешаемой проблемой. Владимир просто дал ему время. Отсрочку. А теперь, когда худшее, казалось, осталось позади, и Юрий снова мог внятно говорить и более-менее уверенно держать вилку, настал час для безжалостного разбора полетов. Для допроса. Юрий уставился в свою тарелку, чувствуя, как ладони становятся влажными. Надо было что-то сказать. Что угодно. Какую-нибудь обтекаемую правду — врать мужу Юрий не хотел и не мог, тем более на такие темы. — Ничего хорошего там не было. Пускай Владимир услышит это. Поймет простую мысль — «ничего хорошего». И отстанет, не будет больше мучить ни его, ни себя этими расспросами. Владимир помолчал в ответ. Обдумывал следующую фразу, наверняка вопрос. Пальцы снова легли на стол, возобновив тот самый нервный невыносимый стук. Тук. Тук. Тук. Совсем не давало собраться с мыслями. Еще немного — и Юрий бы сам схватил его руку, чтобы остановить. Но оставалось лишь сильнее впиться ногтями в колени. — А я каким был? Каким-каким… Да никаким. Плохим. Все в памяти сводилось к этому детскому определению. Мозг, защищаясь, стер все нюансы, сложные характеристики и полутона. Остался только черный ящик с одним-единственным ужасающим эпизодом, который выжег все остальное. — Другим. Он снова посмотрел на мужа, оценивая эффект. Ну, это была стопроцентная правда. Самое точное и одновременно самое безопасное слово, которое он мог подобрать. Широкое, размытое, намеренно ничего не значащее — при желании Владимир мог подставить любой смысл. И при этом оно ясно давало понять, что дальше этой границы Юрий не пустит, обсуждать детали не хочет и не будет. Владимир нахмурился. Брови сдвинулись, образуя резкую вертикальную складку между ними. Он уже понял тактику Юрия, и это его злило. И, скорее всего, он сейчас лихорадочно соображал, как это обойти без особых потерь. Не рискуя вызвать новый срыв. — Дурака не валяй. Не хочешь объяснять доктору, — еще и про это напомнил, — будешь мне. — Пауза. — Знаешь, иногда мне кажется, что я должен это помнить. Что-то очень важное упускаю. Хотел бы я знать… Нет. Нет, не хотел бы. Юрий сам бы не хотел этого знать, будь на его месте. Владимиру молиться надо было на свое счастливое неведение. Юрий поднял на него глаза. — А я бы забыл. Навсегда. Он бы действительно отдал все что угодно, чтобы стереть этот периодичный кошмар, что раз за разом прокручивался у него в голове, заставляя снова и снова переживать одно и то же. Лишь бы в голове была такая же чистая, неомраченная память, как у мужа. Чтобы за глазами была пустота. Тихая, спокойная… — Я… — начал Владимир и резко замолчал. Он прикусил щеку, и Юрий видел, как двигается скула. Явно колебался — стоит ли давить дальше или пора уже отступить. — Я даже не знаю, что сказать. Мне… жаль. Того тебя. Из-за того себя. Что я даже не контролировал… что с тобой происходило. Что допускал такое. Юрий слушал, и от каждой фразы становилось плохо. Владимир даже не знал, за что извиняется. Он вообще ничего не знал, счастливый. Но уже сейчас он чувствовал себя виноватым, потому что допустил что-то «не то». Сердце Юрия болезненно сжалось. Он видел, как Вова буквально съеживался тут, на стуле, под тяжестью вины, которая ему не принадлежала, которую он взял на себя, просто потому что… да просто так. Невыносимо. Рука подползла по поверхности стола к руке Владимира и осторожно сжала ее в знак поддержки. — Нет, — поспешно вырвалось у Юрия — хотелось искренне, но прозвучало так, будто он отмахнулся. В знак извинения за резкость он мягко погладил мужа по руке. — Я не это имел в виду. Просто все было по-другому. Совсем по-другому. — Он лихорадочно искал уже любые слова. — Сейчас мы здесь и все хорошо. В отличие от Юрия, которого эти слова хоть как-то успокаивали, для Владимира фраза «все хорошо» прозвучала как насмешка. Она не обнадежила и не успокоила, а, наоборот, подлила масла в огонь. Вопреки отчаянному намерению Юрия стереть эту боль и вину с его лица, вернуть ему привычную твердость или — ну хотя бы — тень спокойствия, взгляд Владимира стал еще более страдальческим. — Легко сказать, — горько прошептал он. — Ты живешь с этим знанием. А я… — он сдавленно кашлянул, — я даже не помню себя. Я не знаю, что именно я должен чувствовать. И от этого… от этого еще хуже. Это было уже слишком. Не то чтобы слова Владимира подобрались вплотную к правде, но они подобрались слишком близко к чему-то внутри самого Юрия. К чему-то, что он долго и с усилием сдерживал. Цепи самоконтроля сорвало с петель. — Да не было тебя там! — с внезапной злостью гаркнул он, сжимая руку Владимира еще сильнее, так, что она неприятно хрустнула. — Того, кто сейчас сидит передо мной! Вот этого человека не было! Ты слышишь?! — Он на мгновение замолчал, переводя дух, и закончил уже тише, сквозь зубы: — Забудь. Он умолял и приказывал одновременно, смотрел ему прямо в глаза, жадно выискивая хоть крупицу понимания — ожидая, что сейчас муж наконец кивнет и отступит. Но Владимир не отстал. Ему будто назло, специально, приспичило докопаться до самой сути. Он же видел, что правда ему не понравится. Так зачем тогда?! — Ты чего кричишь на меня?! — Владимир резко дернул руку, высвобождая ее из захвата Юрия, и встал из-за стола. Стул с грохотом отъехал назад. — Я пытаюсь помочь! — Ты не помогаешь! Ты только хуже сейчас делаешь, ты не понимаешь! Юрий чувствовал, как внутри него начинает закипать что-то темное и горькое. Он не хотел об этом вспоминать. Он дал себе клятву никогда больше не возвращаться в тот ужас. Каждое настойчивое «почему» Владимира вскрывало очередную едва затянувшуюся ранку, как нож. Как он мог не понимать? Как самый чуткий и внимательный человек, который всегда угадывал его настроение по одному только взгляду, не видел и не чувствовал, что каждое слово причиняет Юрию боль? Или видел? Видел, но считал, что эта боль необходима, что рану нужно «промыть»? Или, может быть, ему нравилось видеть его таким — загнанным в угол, рычащим от боли и страха? Садист. Может быть, в этом и был настоящий Владимир? Наигрался в заботливого. Долго копившиеся отчаяние и гнев продрали себе выход через самообладание. Юрий резко дернулся и тоже встал, отступив на шаг назад, чтобы создать дистанцию между ним и источником боли. Все чувства словно вымерли в одно мгновение. Он сделал короткий, резкий выдох, больше похожий на плевок, видя, как Владимир, уже собравшийся с мыслями для продолжения спора, замер с открытым ртом, пытаясь выдать очередной довод: — Да потому что!.. Он не смог договорить. Юрий, не в силах больше это терпеть, резко перебил его. Холодные слова вырвались сами: — Ты меня убил, — без единой эмоции фыркнул он и тут же резко отвернулся, схватив со стола свою тарелку. Есть он уже все равно не собирался. Он сделал несколько быстрых шагов к раковине. Хотел узнать — получил. Получил свою уродливую правду. Выпросил. Ну что, доволен теперь? Комната замерла. Даже звук за окном, доносившийся с улицы, — гудение машин, голоса чьи-то, — будто стих. Владимир замолчал. Одна секунда протянулась мучительно долго… За ней другая. Владимир даже не двигался совсем. — Скажи, что ты шутишь. Юрий не оборачивался. — Не шучу, — так же холодно и отстраненно бросил он через плечо. Тарелки в раковину он поставил. Теперь надеялся, что после этого все вопросы точно отпадут. Вот и конец допросу. Точка. Больше не о чем говорить. И Владимир замолчал совсем. Не просто перестал говорить, — Юрий даже не слышал, как он дышит — а будто ушел в себя. Он постоял еще несколько мгновений, а потом Юрий услышал, как он с трудом опустился на стул, сраженный, видимо, абсолютным шоком. Стул жалобно скрипнул. И вот тогда до Юрия вдруг стало доходить. Осознание приходило так медленно-медленно. Осознание того, что он только что сказал. Что он вывалил на самого близкого, любимого человека, который всегда смотрел на него глазами, полными любви, заботы и иногда тревоги, но никогда — ненависти. Он додумался произнести самое чудовищное обвинение, какое только можно представить. Даже если в каком-то надуманном кошмаре это было правдой. Или нет. Юрий моментально повернулся к мужу, оторвавшись от раковины. Сердце панически заколотилось. Что он наделал? В какой момент он сошел с ума настолько, что позволил себе издать такое? Какая часть разломавшегося сознания дернула его сказать эту фразу? Владимир уже сидел, опустив голову, и смотрел в пол с каким-то нечитаемым выражением лица. Руки бессильно висели вдоль тела, пальцы слегка подрагивали. — Вов, Вов, я пошутил… — залепетал Юрий, и голос сорвался на высокой, истеричной ноте. Он сделал неуверенный шаг вперед, спотыкаясь о собственные ноги, и почти кинулся к нему, обвивая руками его шею. — Это неправда, не было такого… Глупости это все, честно… Это просто вырвалось, я не думал… Он говорил быстро-быстро, давясь словами и слюной, лишь бы отменить только что произнесенное. Ему уже было плевать, что Владимир не обнимал в ответ, что тот сидел неподвижно — не отвечая на прикосновения, не поднимая рук. Лишь бы утешить, успокоить. Но он, к сожалению, таким даром успокоения, как муж, не обладал. Нужные слова находить тоже не умел. Это он понял, когда после тяжелой паузы, в течение которой Юрий уже мысленно молился всем богам, чтобы Владимир хоть как-то, хоть крошечно воспринял его речь, прозвучало всего несколько безжизненных слов: — Над таким не шутят. Это правда. У Юрия похолодело внутри. Он начал судорожно гладить Владимира по спине, по плечам, по рукам беспорядочными движениями, словно пытаясь вернуть его к жизни. Он целовал его щеки, виски, спутанные волосы, неподвижные губы… — Неправда, не было такого, не было… — он давился словами, голос срывался на шепот, полный ужаса, потом снова поднимался до высокой ноты. — Я выдумал, понял? Я все выдумал! Просто злился и-и соврал! Специально! Что он сказал? У него даже в голове зазвенело. Как эти чудовищные невозможные слова вообще могли прийти ему в голову? И, что более ужасно, как они сорвались с языка? Он смотрел на знакомые сильные руки, сейчас бессильно висящие вдоль тела, на склоненную шею, прядь волос, что всегда на лоб выбивалась, — Владимир ее поправлял постоянно, но сейчас это пришлось сделать Юрию, — и его ум отказывался верить в то, что он сам сказал. Не могло такого произойти. Это было абсолютно невозможно. Каким образом человек, который сейчас сидел перед ним, сгорбленный под тяжестью услышанного… Который только вчера поправлял ему одеяло, следил, чтобы тот поел, и смешил глупыми шутками, чтобы развеять тревогу, как он мог… Нет. Этого не было. Этого просто не могло быть ни в какой реальности. Это плод его собственного больного воображения. И больше ничего. Он в этом уже был абсолютно уверен. — Как же так… — прошептал Владимир ему в плечо приглушенным голосом. Он нерешительно начал обнимать Юрия в ответ. Его ладони легли на спину — сначала легко, едва касаясь, а потом все крепче и крепче. — Этого не было, этого не было, — уже каким-то странным, заученным монотонным голосом повторял Юрий, покачиваясь на месте. Твердил как мантру, словно пытаясь силой слов переписать реальность. Каждое «не было» должно было убирать из головы каждое слово, которое он сам и сказал. Но чем настойчивее и отчаяннее он твердил, тем ярче и навязчивее вспыхивали в его мозгу обрывки прошлого. Не цельный эпизод, а отдельные кадры, ощущения. Пол… Вертолет… Если этого не было… откуда он это помнит… Владимир обеспокоенно приподнял голову, стараясь заглянуть ему в лицо, чтобы поймать взгляд. — Юр? — Этого не было… — увидев его взгляд, Юрий вдруг резко отскочил, как ошпаренный, вырвавшись из объятий и отступая на шаг назад, натыкаясь при этом на край стола. Широко раскрытые глаза с огромными зрачками бешено блуждали по комнате, скользя по стенам, потолку, раковине, не находя ни малейшей точки для фокуса. — Почему ты мне не веришь?! — рявкнул он с яростью, обращенной непонятно к кому — и к Владимиру, за то, что тот не верил, и к себе, за то, что сначала соврал, затем не смог донести свои мысли. — Как это могло произойти, если…?! Он умолк, не в силах договорить мысль, потому что она вела в логический тупик. Абсурд какой-то. Как это могло произойти, если он сейчас стоит на кухне, целый и невредимый. Сзади него стол. А на языке ложь. Если его Володя сейчас рядом с ним, только что гладил его спину. Логика была не в силах совместить несовместимое. Память подсовывала картинки, которые не должны были существовать. Владимир смотрел на него уже не с прежней болью или обидой, а с нарастающим ужасом. Взгляд Юрия уже терял осознанность, становился стеклянным и пустым, и он это видел. — Все хорошо? — испуганно и очень тихо спросил Владимир. Но Юрий не видел и не слышал. Он смотрел сквозь него, сквозь стены, в какой-то другой временной пласт. — Это… Ты… Я-я… Владимир больше не ждал. Он резко шагнул к Юрию — слава богу, его тело этому уже не противилось и не сопротивлялось, — схватил за плечи и с силой притянул к себе. — Все в порядке, — твердо сказал он ему прямо в ухо низким, пытающимся пробиться сквозь нарастающую панику, голосом. Его губы почти касались кожи Юрия, пытаясь донести слова до его сознания. — Я здесь. Юра, ты меня слышишь? Юра? Но того уже просто трясло. Мелкой, неконтролируемой дрожью, будто от сильного холода. И вроде он был в сознании — глаза открыты, все слышно, — но будто терял связь с реальностью. Он попытался выровнять дыхание сам, судорожно глотая воздух короткими рывками, но ничего не помогало. Грудная клетка сжалась, не давая кислороду наполнить легкие. Мысленно он цеплялся за простую идею: все же хорошо. Они на кухне, вечер, вокруг знакомые предметы. Все было хорошо. Откуда тогда чувство надвигающейся катастрофы, ощущение покидающего тело тепла? Как будто умирать собрался. — На меня смотри! — уже более грубо, по-командирски приказал Владимир. Он отстранился ровно настолько, чтобы оказаться прямо перед его лицом. Пальцы крепко сомкнулись на подбородке Юрия, фиксируя голову и не давая ей повернуться. — Смотри на меня! Сейчас же! Видишь меня? Глаза Юрия метались из стороны в сторону, пытаясь вырваться из этого вынужденного фокуса, отчасти потому, что Владимир его слегка тряс, и это не сильно помогало привести рассудок в порядок. Постепенно он начал различать знакомые черты — линию бровей, складку у губ, полные тревоги глаза. С огромным усилием он заставил свой взгляд остановиться и по-настоящему сосредоточиться на лице мужа. — Да. — Дыши, — властно, но уже без прежней резкости, более собранно сказал Владимир, не отпуская его подбородка и не давая ему двигаться. — Глубоко. Со мной. Вдох… и выдох. Он сам сделал преувеличенно глубокий, шумный вдох. Юрий попытался повторить, грудная клетка судорожно дернулась, но вдох получился коротким, на совсем чуть-чуть, и ему с отчаянием показалось, что кислорода в комнате на двоих просто не хватает. — Не могу… — просипел он и почувствовал знакомый страх перед надвигающимся удушьем. — Можешь, — настаивал Владимир. — Вдох. Медленно. Юрий снова попытался. — Не тряси, — выдохнул он, потому что от тряски на плече и подбородке — то ли намеренной, то ли просто от нервной дрожи мужа — в висках стучало больнее, мешая сосредоточиться на простом акте дыхания. Владимир тут же спохватился, почувствовав его реакцию. Он не отпустил и пальцы не разомкнул, но хватка стала другой — из сковывающей и властной она превратилась в поддерживающую. Он ослабил жесткие пальцы, впившиеся в подбородок, и теперь руки просто держали, чтобы не дать свалиться на пол, поглаживая. Так было гораздо лучше. Угроза миновала — на смену пришло вымотанное спокойствие. Видимо, паника действительно заразна и передается. Больше не было никакой цепной реакции. Они постояли так в полной тишине кухни. Дрожь понемногу начала стихать. Юрий почувствовал, как напряжение постепенно покидает и плечи Владимира — его больше не колотило. И сам Юрий стал дышать увереннее. Сначала робкий вдох, потом еще один, чуть смелее. Воздух, который раньше будто не мог пройти через спазм в горле, наконец-то начал заполнять легкие. Выдохи стали длиннее, глубже. Когда Владимир удостоверился, что Юрий в полном порядке, он нерешительно отпустил его и отступил на шаг, размыкая объятия. Какой же он был уставший. — Ты как? Юрий, не поднимая глаз, лишь пожал плечами. По телу разливалась апатия и горечь. Владимиру с ним плохо. — Нормально, — буркнул он в ответ. Ему самому стало противно от того, как он это произнес. — Ладно, — Владимир медленно кивнул, его взгляд скользнул по своей тарелке с нетронутой едой. Уже остыло. Он сглотнул, и его глаза вернулись к мужу. — Ладно. Я… Мне нужно побыть одному. Немного. Просто… прийти в себя. Юрий не успел сказать ни слова — ни извиниться, ни позвать его назад. Владимир резко развернулся и вышел из кухни. Через мгновение где-то за стеной хлопнула дверь кабинета. С щелчком. Юрий остался стоять один посреди ярко освещенной кухни.

***

Они вместе шли к не совсем знакомой Володе многоэтажке. Юра шагал быстро и решительно, деля асфальт на ровные шаги, а Володя плелся чуть сзади, засунув руки глубоко в карманы и намеренно шаркая ногами. — Только говоришь ты, — пробормотал Володя. — Я просто стоять буду. Слышишь? — Я, я, — подтвердил Юра и закивал даже не столько с уверенностью, а со взвинченностью, которую обычно Володя не слишком жаловал. Макаров боязливо поежился, подняв воротник куртки почти до ушей, пытаясь спрятаться от пронизывающего ветра и от самого себя. Странная это была затея. Безумная. Он украдкой наблюдал за Юрой, хотя, скорее, за тем, как тот чешет затылок. Тоже нервничает. Володя про себя гордился тем, что мог по одному напряжению в его пальцах, теребящих короткие волосы, определить степень Юриного страха. Сам придумал этот цирк, сам же и трясется. Еще и Макарова на это подписал. Они уже поговорили. Юра честно признался, что все еще считает мысль о побеге и свадьбе наивными, но красивыми сказками, на что Володя сначала вспыхнул, потом замкнулся и прообижался полдня — на больше его не хватило. Но потом Юра сказал главное, глядя ему прямо в глаза: терять то, что между ними сейчас, он не хочет. Володя остыл. Ненадолго. Потому что следом пришло осознание цены, которую придется заплатить за это «не терять». Проблема с родителями все еще оставалась, и надо было что-то сделать. И вот, у Юры возник… План? Если это можно было так назвать. Володя снова сунул руки в карманы, сжав там кулаки. Он совсем не чувствовал себя партнером в общем деле, да и партнером Юры. Он и так ощущал себя… «периодом», а тут еще и идея Юры все усугубляла. Хотелось остановиться посреди тротуара, схватить его за рукав, встряхнуть и сказать: «Давай не будем». Но он молчал и шел, потому что других идей у него действительно не было. — Не понимаю, почему мы не можем просто подождать, — тихо сказал Володя, ускоряясь, чтобы поравняться с Юрой. Он ловил его взгляд, пытаясь найти в нем хоть каплю сомнения. Не нашел. — Сказал бы, что у тебя учёба, кружок, что угодно… Может, само как-нибудь рассосется. Он сам не верил в то, что со временем подозрения утихнут. Вспоминал Юрины синяки и тяжелый, изучающий взгляд его отца — и надежда рассыпалась в прах. — Они уже не верят, — оборвал его Юра, отводя глаза. — Вчера спрашивали, общаюсь ли я с тобой, потому что я стал «какой-то скрытный». Чуют, что что-то не так. Нужно очевидное доказательство, что я «нормальный». Володя почувствовал, как по спине пробежали противные мурашки. Фу. Ему не нравилось, что Юрины родители считали, будто это Володя оказывает на их сына дурное влияние. Да Володя бы Юру в библиотеку отвел, если бы тот попросил. И стихи бы читал, какие захочет. А они думают, что Макаров учит его хуй сосать и водку драть. Да и вообще, если бы не он, Юра бы себе нашел какого-нибудь другого придурка. Теперь Володя, по крайней мере, знал его типаж. Вот только никто другой Юру так же сильно не полюбит. И стихи ему в библиотеке не будет читать. — И твоё доказательство — притвориться? Сейчас она подумает, что ты псих… — Не подумает! — Юра остановился и с решимостью повернулся к Володе. — Я всё объясню. Она поймёт. — …или настучит, — мрачно продолжил Володя, мысленно уже видя, как расходятся слухи. Доходят до ушей его родителей… и родителей Юры. — Не настучит. Она меня ни разу не спалила, когда я списывал, — упрямо повторил Юра. Разумеется, железный аргумент, перевешивающий все возможные риски. — Ты дурак?! Какие списывания! — Володя с силой схватился за волосы, дергая их у корней. Он не мог поверить, что Юра до сих пор думал вот так, даже после всего того, что пережил. И он еще умудрялся называть Володю наивным. — Вот что ты сейчас скажешь? — он приблизился к Юре вплотную, чтобы никто не услышал. — Что мы… что мы такие? Честно скажешь, что любим друг друга? Или будешь мямлить что-то про «дружбу»? Унизительно. И для нее, слушать это, и для нас. — Какие «такие»?! — взревел Юра. — У нас нет выбора! Скажу что-нибудь. Сложатся слова — и скажу. Или ты можешь предложить что-то получше? Молчать и ждать, пока папа не придет и к тебе «поговорить по-мужски»? Володя замолчал. Не мог он предложить ничего получше. От беспомощности хотелось кричать и плакать. Как же несправедливо. Все несправедливо. Почему они должны что-то доказывать? Дошли. Юра сжал кулак, сделал короткий вдох и, почти продырявливая кнопки, набрал цифры на панели домофона. Устройство неприятно запищало. Как сирена. Володя отошел на пару шагов, делая вид, что с невероятным интересом разглядывает объявления, наклеенные на стене рядом с домофоном. «Ремонт квартир», «Требуется няня для ребенка 4 лет», «Продам шкаф б/у». Прикольно. И у них так обязательно будет. Переедут в какую-нибудь однушку на окраине, и будет и вечный ремонт, и самый уродливый б/у шкаф, который они будут вдвоем по лестнице тащить. Только без детей. Детей Володя не любил и обращаться с ними не умел. Но если бы Юра сильно захотел… Если бы он посмотрел на него так, как смотрел иногда, своими преданными глазами… Володя сглотнул. Тогда, наверное… И был бы ребенок… Их шкаф. Их вечный ремонт. Их общая жизнь. Нет, все-таки без ребенка. Из домофона донесся шум, а затем — удивлённый женский голос: — Это кто? Юра метнул взгляд на Володю, который, закончив читать объявления, стоял, всем видом показывая, что он «просто прохожий». — Это Юра, — выпалил он и, помедлив, неуклюже добавил: — Ну, Волков. Повисло недоуменное молчание. Володя сдавленно вздохнул, чувствуя, как по его щекам разливается горячий румянец стыда, и резко отвернулся. Теперь он разглядывал граффити. Кто-то старательно, с любовью, вывел разноцветное животное — то ли лису, то ли собаку — было уже не различить. А потом кто-то менее талантливый и более злой замазал его простым серым баллончиком. Его яркую красивую жизнь тоже постоянно кто-то портил. Сам он давно не рисовал уже. Рука не поднималась — все равно закрасят. Но глядя на это серое пятно, он вдруг подумал, что надо будет как-нибудь ночью выбраться с Юрой. Взять баллончики, найти глухую стенку на одном из гаражей и нарисовать что-нибудь свое. Что-нибудь огромное и вечное, что замазать трудно будет. И целоваться потом, по колено в крапиве и с краской на руках. Голос прозвучал снова, теперь явно окрашенный подозрением: — Чего тебе, Волков? Макаров мысленно умолял Юру просто извиниться и уйти. — Выйди. Поговорим. Ещё секунда тишины, а затем голос насмешливо отрезал: — Звучит устрашающе, — и динамик щёлкнул, разрывая связь. Володя выдохнул, чего сам не ожидал. От облегчения, что этот спектакль не состоялся? — Что-то не оценила она твою идею. Кто так разговаривает?! «Выйди, поговорим». Злиться на Юру было проще, чем признать, что он до смерти боится любого исхода — и если план сработает, и если он не сработает. — Да ладно тебе, — Юра отвел взгляд, нервно потирая ладонь о ладонь. — Давай подождем… Володя фыркнул, но остался стоять рядом, прислонившись спиной к шершавой стене подъезда. Бежать теперь было бы еще глупее. Они и правда оба выглядели как бандиты. Он скрестил руки на груди, его пальцы нервно забарабанили по локтю. Юра то переминался с ноги на ногу, то вглядывался в темные окна подъезда, словно пытаясь угадать, на каком этаже она сейчас появится. Володя тем временем мысленно прокручивал все возможные сценарии провала. Сейчас она просто милицию вызовет. Или посмеется над ними. Ни один из вариантов не сулил ничего хорошего. Наконец, домофон запиликал. Сначала щелчок, потом скрип — и тяжелая дверь приоткрылась, заставив Володю отпрыгнуть, чтобы не придавило. Он сделал шаг назад, в тень. Из узкой щели показалась кудрявая голова Тани Романовой. Быстрые внимательные глаза сразу же перебежали с Юры на его молчаливого спутника. Лицо бы ей попроще. — И ты тут, — поздоровалась — наверное — она с Макаровым. Но Володя сделал вид, что не услышал. Он упрямо уставился на Юру, впиваясь взглядом, полным немого укора. Он начал, ему и выкручиваться. А Володя сознательно вжимал голову в плечи, скрещивал руки еще туже на груди, делая свою фигуру максимально закрытой и неприступной, надеясь, что его поза давала понять, что вести светские беседы он не намерен. Внутри же все кричало. Он ловил каждое движение Тани краем глаза, отмечая ее настороженность. Скорее бы это закончилось. Скорее бы Юра уже сказал свое дурацкое предложение, она бы посмеялась над ним, чтобы они могли уйти. Макаров, если честно, был готов в любой момент развернуться, бросив Юру наедине с последствиями его плана, и от этой мысли становилось одновременно и стыдно, и горько. — Таня, у тебя… есть молодой человек? — выпалил Юра. Танины брови поползли вверх, а губы сложились в округлое «о». — Чего? Дебил. Полный дурак. Не с того начал. Володя зажмурился на долю секунды. Конец. Идиотский план сдох, даже не родившись. Всё это он пытался вложить в один яростный взгляд, сверливший бок Юры, пытаясь передать телепатически: «Заткнись, заткнись, заткнись». Но тот стоял, упёршись взглядом в Таню, и, казалось, не видел и не слышал ничего вокруг — ни красноречивого молчания Володи, ни нарастающей неловкости. — Ну… — протянула Таня наконец, и в её голосе смешались подозрение, любопытство и лёгкая насмешка. Макаров надеялся, что она не воспримет этот дурацкий вопрос как неуклюжий подкат. Не дай бог она сейчас примет их за двух неудачников, которые в паре пришли знакомиться с девушкой. — Нет, — это прозвучало больше как вопрос, чем утверждение. Лицо Юры озарила такая радостная и безрассудная улыбка, что Володя почувствовал приступ дурноты. О чем заулыбался, придурок? Он что, не понимал, как это все выглядело со стороны? Он видел, как Таня неловко смотрит на эту улыбку, и ему стало до боли жаль их обоих — и Юру с его безумной надеждой, и себя, стоящего здесь и чувствующего себя полным посмешищем. — А ты можешь моей девушкой притвориться? — счастливо пролепетал Юра с сияющими наивностью глазами. Таня откинула голову назад и захохотала. Володя почувствовал, как по его лицу разливается жар. — Это ещё зачем? — фыркнула она. — Перед родителями прикрыть, что ль? Счастливое выражение лица Юры мгновенно пропало, и было понятно, что не из-за её шутки. А из-за того, что для них это шуткой не было. Его плечи опустились, взгляд ушёл в асфальт под ногами. Володя, увидев это, злобно уставился на Таню. Дошутилась. Очень смешно. Кулаки сжались в карманах куртки. Гнев поднимался к горлу — пришлось сглотнуть, чтобы не накричать. Он видел, как сгорбился Юра, как опустились его плечи… Захотелось подойти и встать рядом, срочно закрыть его от непонимающего взгляда. Но пока что для этого было рано. И она, вроде как, даже не вкладывала в эти слова ничего оскорбительного… Та, увидев резкую перемену настроения, недоуменно перевела взгляд с помрачневшего Юры на разъяренного Макарова. Её брови сначала удивлённо поползли вверх, потом медленно сдвинулись. И она, кажется, всё поняла. Её взгляд замер на мгновение, скользя с одного напряженного лица на другое, затем становился всё более и более шокированным, когда пазл наконец сложился в голове. Широко раскрытые глаза обводили обоих парней, останавливаясь на их напряжённых позах, избегающих взглядах. Да хватит так пялиться. Она смотрела на его Юру так, будто у него вторая голова выросла. Макарову хотелось быть где угодно, только не здесь. Потом её взгляд смягчился, наполнился пониманием и сочувствием — это Володя ненавидел больше всего. Лучше б она их обматерила, а не жалела. Уголки Таниных губ опустились. — Ой, — тихо выдохнула он. От шока она отпустила подъездную дверь, и та чуть не закрылась, отрезав ее от них. Юра стоял, не поднимая глаз. Неловкость все нарастала и нарастала. Еще секунда — и Володя не выдержал бы этого молчания и полного жалости непонятно к чему, — к ним, к их ситуации, к Юриной глупой надежде — взгляда. Он демонстративно кашлянул в кулак, заставив Таню вздрогнуть. Надо было срочно с этим заканчивать. Единственный способ — что-то сказать. Юра был такой счастливый, когда спрашивал… Поэтому Макаров решил с горем пополам подыграть ему. И принять эту идиотскую идею. — Быстрее говори. Согласна? — поторопил ее Володя, бросая тревожный взгляд через плечо, на темнеющие окна соседних домов, где в любой момент мог кто-то появиться. Ему не хотелось распускать эти сопли во дворе и привлекать лишнее внимание. Только всеобщего обозрения ему не хватало. Еще и Юра расстроился — сейчас уже как-то пытался взять себя в руки, но это зрелище все равно вызывало у Володи одновременно и грусть, и злость. А на Танины шок и ее раздумья было абсолютно плевать. Володе нужно было услышать простое «да» или «нет», чтобы покончить с этим унижением раз и навсегда. Таня кивнула, блуждая взглядом по асфальту, словно она всё ещё осмысливала ситуацию. — Д-да, — прошептала она, затем голос стал чуть твёрже. — Ладно.

***

«Немного» длилось уже второй день. Размолвку Юрий переживал тяжело. В доме стало слишком тихо и по ощущениям как-то холодно. Будто отключили отопление, хотя термометр показывал комфортные двадцать два градуса. Он только начал привыкать к теплу прикосновений, к нежности утренних поцелуев, к ощущению безопасности в объятиях, и теперь ему этого катастрофически не хватало. Его просто взяли и лишили этого. Он ходил по коридору взад-вперед, бесцельно скользя взглядом по знакомым обоям, по фотографиям на стене, где они улыбались — другие, беззаботные. Его маршрут неизменно пролегал мимо плотно закрытой двери кабинета. Он то замедлял шаг, прислушиваясь к малейшему шороху из-за стены — ничего интереснее щелчков зажигалки и печатания на клавиатуре он не услышал — то вновь ускорялся, почти бежал в гостиную, потому что казалось, что Володя сейчас выйдет рассерженным. Но Володя не выходил. Никаким - ни рассерженным, ни веселым, ни грустным. Он там один сидел. Сидел и работал. Иногда, собрав остатки мужества, Юрий ставил на столик перед дверью чашку чая. Спустя некоторое время, пройдя по коридору в очередной раз, он обнаруживал только пустую кружку. Значит, Владимир еще не совсем ушел в себя — мелкие знаки внимания он принимал. Зато теперь Юрий абсолютно точно понимал, что чувствовал его муж в те «первые дни», когда он сам от него бегал, запирался в ванной и отшатывался от его рук. Ужасающее чувство вины и беспомощности. Владимир даже спал там, на неудобном кожаном диване. И никак его оттуда не вытащить. Юрий обещал себе тысячу раз извиниться. Каждый чертов раз он думал: вот сейчас дверь откроется, он выйдет, усталый, но с прощением в глазах, и они смогут поговорить. Юрий все объяснит, обнимет… Он даже останавливался напротив двери, замирая в немой мольбе, почти ощущая рукой движение ручки изнутри. Но дверь оставалась неподвижной. Почему он вообще тогда так среагировал? Сейчас он точно помнил, что то, о чем он сказал, случилось. Это не была ложь, вырвавшаяся в порыве злости. Это была правда. А тогда что? Тогда мозг просто заблокировал это. Назло не стер окончательно, как остальное, а просто удалил на время. Значит, это не кошмар, не больная фантазия. Это было. На самом деле было. Это его мозг так защищает? Что-то не сильно помогло. Вечером второго дня Владимир чай с тумбочки не взял. Юрий пришел, чтобы забрать кружку, а она полная. Поэтому не выдержал — мало ли, что случилось — рукой потянулся вперед, сжав пальцы в кулак. Он занес его, застыв в нерешительности на пару секунд. Наконец не громко, но так, чтобы было слышно, постучал костяшками пальцев по двери. Наступила пауза. Юрий слышал, как громко стучит его сердце, и ему казалось, что этот стук разносится по всему дому. Он уже почти решил, что ответа не последует, что Владимир просто проигнорирует его. — Заходи, — наконец донесся глухой голос из-за двери. Юрий от радости что было силы схватился за ручку. Он сделал неглубокий вдох и открыл дверь. Та бесшумно поддалась. В кабинете темно было, хотя можно было включить свет. Но сейчас горела только настольная лампа, так что со стороны двери все равно была почти кромешная темнота. Владимир сидел в своем кресле. Он медленно развернулся к нему лицом. Весь бледный, чуть ли не прозрачный, с темнющими кругами под глазами, будто не спал все два дня. Не дай бог это было так. Увидев Юрия на пороге, он молча, с видимым усилием поднялся, и расставил руки в небольшом, но пригласительном жесте. Открыл пространство для объятий. Юрий не заставил себя ждать. Он буквально бросился и вжался в него, пытаясь утешить и одновременно упиваясь близостью. Он уткнулся лицом в его шею, в место под челюстью: — Прости меня. Прости, я не хотел, я не думал… Владимир смотрел на него то ли с какой-то грустью, то ли даже с отвращением, но его руки все же медленно закрылись на спине Юрия. Объятие было странным — и не страстным, и даже не любящим, а скорее безразличным, будто Владимир просто выполнял необходимый ритуал примирения, в который уже сам не особо верил. Не гладил его по спине, не целовал в висок, не шептал утешительных слов. Как будто это нужно было только Юрию. Просто стоял, позволяя Юрию висеть на себе. А может, он просто вымотался. Юрий даже не слышал сердцебиение. — Я не думаю, что извиняться в этой ситуации должен ты, — голос был лишен всяких интонаций. Юрий почувствовал, как по его спине пробежала дрожь. Он крепче вцепился в рубашку мужа, целуя его куда-то в шею. Ни один мускул не дрогнул. Он не простил. Он устал. — Я не должен был этого говорить, — Юрий отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо. — Я клянусь, я не хотел… — Ты все правильно сказал. Я сам хотел это услышать. Ну, может, не конкретно… это. Но я требовал правды. И получил. Юрий выпрямился и уткнулся в его волосы, запуская пальцы в пряди и вороша их. — Любимый… — вырвалось у него как-то само, тихо и беззащитно. Он хотел продолжить извиняться — обещал же тысячу раз. Владимир не ответил на прикосновение. — Не называй меня так, если сам в это не веришь. Юрия как холодной водой облило. — Я… это не… — попытался он возразить. Он покачал головой, медленно отступая назад почти на шаг. Владимир сейчас не хотел обниматься. Это и правда было только для Юрия. — Молчать надо было… — прошептал он, глядя в пол. Он сам позволил прошлому прорваться в их настоящее и отравить его. Молчание было бы ложью, но оно было бы безопаснее. Владимир нахмурился. Но Юрий обрадовался даже этому — уж лучше он будет злиться, чем не чувствовать вообще ничего. — Тебе кто это сказал? Ты не должен носить все в себе. — Я уже высказался. Теперь ты злишься на меня, — тихо констатировал Юрий, опуская голову. — И не хочешь меня видеть. Владимир тяжело вздохнул. Он подошел ближе, но обнять себя уже не дал. — Юра, если я хотел побыть один, это не значит, что я не хотел тебя видеть. Я хотел обдумать и… старался не дать тебе поводов для нового срыва. Я за тебя волнуюсь. — Он невесело хмыкнул. — Ты боишься, что не станешь тем, кем был до этого… а я теперь боюсь напомнить тебе прошлого себя. Юрий стоял, не двигаясь, глядя куда-то мимо плеча Владимира. Он не знал, как себя вести. Он уже давно не видел в Владимире никого, кроме своего мужа. Только вот как теперь это доказать. — Обдумал? — сердито — от безысходности — спросил он, и сам удивился этой вспышке раздражения. Плечи Владимир поникли. — Не совсем, — грустно признался он. — Мне кажется, я узнал слишком поздно. Теперь… мне сложно тебе верить. Я не знаю, как ты после такого можешь смотреть на меня… так. Как ты вообще можешь меня видеть. Мне больно. Мне плохо. Я не знаю, что делать. Ничего придумать я не смог. В тишине было слышно, как Владимир сглотнул ком в горле. Юрий уже не раздражался. Он его понимал. Он понимал, почему ему больно, но как все исправить и как утешить все равно не знал. Какие слова могли бы здесь помочь? Сказать «да нет, все нормально, что было то прошло, ты другой» прямо как два дня назад? Да ни за что. Он не выдержит еще пару таких дней. Но Владимир продолжил сам. Голос изменился — отстраненность пропала. — Ты сказал, что я другой. Скажи честно… У меня есть хотя бы шанс? Шанс быть… лучше того, кем я был? Он уже тоже был совсем не раздраженный и не апатичный. Возможно, эти несколько секунд в объятиях все же сработали. А возможно, его растрогал вид Юрия, похожего на побитого щенка, с большими глазами, полными раскаяния. Юрий опустил взгляд на их почти соприкасающиеся руки. Он сделал осторожное движение и накрыл ладонью его пальцы. Холодный весь. Не ел, наверное. Владимир не сопротивлялся, не отдернул руку. Лишь слегка пошевелил пальцами. — Ты же сам говорил, что я возвращаюсь к самому себе, — тихо ответил Юрий, не поднимая глаз, боясь увидеть в его взгляде безразличие. — А я… я ведь тоже о тебе забочусь. По-своему. Как умею. Значит, я вижу в тебе… тебя. Владимир грустно вздохнул, но растаял. Или понял, что дальше любой диалог будет бесполезным и ни к чему не приведет. Он постоял еще немного рядом с Юрием, молча, глядя в пол, а потом снова разрешил себя обнять, на этот раз уже обнимая в ответ, крепко и по-настоящему. Так и помирились — слова оказались не слишком нужны. Юрий с облегчением почувствовал, как Владимир поглаживает его спину, мысленно благодаря его за понимание. Потом Владимир нехотя отошел к дивану, намереваясь что-то взять. Но едва он потянулся, как Юрий снова подошел к нему со спины, мягко и настойчиво обвил руками и притянул к себе, нежно проводя носом по его шее. Через плечо было видно, как Владимир взял с дивана джинсы. — Ты куда? — тихо спросил Юрий. На самом деле он боялся, что Владимиру опять нужно побыть одному. Что он уходит, чтобы Юрий ему глаза не мозолил. — Если мы хотим нормально доехать на поезде, не помирая с голоду, неплохо было бы сходить в магазин, — ответил Владимир, и его голос снова обрел привычные бытовые нотки. Бальзам на душу. Он сделал небольшую паузу, изучая лицо Юрия, вглядываясь в его глаза в поисках малейших признаков паники или неготовности. — Я могу сходить один, но если ты чувствуешь себя достаточно хорошо для выхода… Юрий тут же закачал головой, почти маниакально. Ни за что он не останется в одиночестве. Тем более, Владимир сам предложил ему пойти. Это ведь значило, что он хотел видеть Юрия рядом. — Я с тобой, — сказал Юрий твердо. Он не хотел отпускать мужа ни на шаг. Собрались — для этого, к сожалению, Юрию пришлось его отпустить — и пошли. Даже вечером было жарко и душно, но они все равно шли не спеша. Надежда была — их плечи иногда касались друг друга, и при каждом мимолетном соприкосновении Юрий чувствовал, как внутри тает еще одна льдинка страха. Кажется, все еще не было потеряно. Фонари зажигались один за другим, окрашивая улицу в мягкий желтый свет, который делал мир вокруг менее резким и, возможно, даже более безопасным. Юрий чувствовал на себе взгляд мужа. Он ощущал его физически, как легкое, но настойчивое тепло на своей щеке, на своем профиле. Он иногда украдкой, стараясь быть незаметным, поворачивал голову, надеясь встретиться с ним глазами, но Владимир взгляд поймать не давал. В тот самый миг, когда Юрий поворачивался, он уже смотрел куда-то в сторону, делая вид, что просто внимательно рассматривает окрестности. Странно. Но пока что терпимо. Как так вышло, что именно в тот момент, когда Юрий почти сумел убедить себя, что его наконец видят и принимают, когда в нем созрело решение — да, он готов принять эту реальность, эту жизнь и этого человека, перестать оглядываться назад и сделать шаг из прошлого в настоящее… его оттолкнули. Ему теперь не верят. Теперь муж избегает его взгляда. Они зашли в небольшой продуктовый. Дверь со звоном закрылась за спиной. Здесь, по сравнению с улицей, было очень даже прохладно. И пахло чем-то сладким. Магазин был почти пуст, только у дальней кассы стояла пожилая женщина, медленно перебирая мелочь. Владимир шел вперед, как человек, знающий и список продуктов, и точное расположение каждой полки. А Юрий просто бесцельно скользил взглядом по упаковкам - может быть, найдется что-то интересное. В конце концов, они остановились у полки с молочными продуктами. Творожки были Юрию не очень интересны, поэтому все внимание перешло к мужу. Тот наклонился, изучая сроки годности, набирал что-то в корзину. Полностью был поглощен процессом… И, пока была возможность, Юрий решил еще раз попытать удачу. Пока никто не смотрит. Он сделал шаг вперед и осторожно приобнял его сзади. Не крепко, но чтобы он чувствовал. И чтобы сам Юра его чувствовал. Руки сами сомкнулись на талии. Владимир даже усмехнулся. Прям так по-домашнему. Владимир поставил в корзину еще что-то. Возможно, не все еще было потеряно. Ободренный тем, что муж так быстро расслабился, Юрий приник к нему чуть ли не всем телом. В этот момент мимо них, нарочито задевая плечом, прошел мужчина в спортивном костюме. — Пидорасы, — бросил он себе под нос, но достаточно громко, чтобы это услышали оба. Юрий инстинктивно вжал голову в плечи. Он был готов это проигнорировать. Мало ли идиотов. С такими только плюнуть да растереть. Сделать вид, что не слышал. Но атмосфера вокруг Владимира изменилась мгновенно. Не изменилось его выражение лица — на нем не появилось ни злости, ни раздражения. Просто вся поза, все тело напряглось, превратившись из расслабленного в собранное. Мышцы спины, к которой только что прижимался Юрий, стали твердыми. Он повернулся к удаляющейся спине незнакомца не резко, а с плавностью, будто перемещаясь в более плотном измерении. Юрия передернуло. Нет, пожалуйста, не надо. Только не это. Он инстинктивно потянулся рукой, чтобы схватить Владимира за локоть, вернуть его к себе. — Повтори? Я не расслышал. Мужчина, уже почти отошедший к кассе, лениво обернулся. Его взгляд, скользнувший по Владимиру, был быстрым и оценочным. Увидел невысокого, чуть растрепанного после двух дней затворничества человека, и этого ему показалось достаточно. На его самоуверенном лице расползлась презрительная усмешка. Явно считал, что имеет дело с кем-то безобидным, с тем, кто проглотит оскорбление и не посмеет ответить. — Я сказал, пидо… — начал он снова, на этот раз громче и откровеннее, наслаждаясь своей безнаказанностью. Владимир сделал один шаг вперед. Казалось, что останавливал его только смутившийся, стоящий рядом муж. Глаза Владимира сузились до узких щелочек. Взгляд стал плоским, холодным и к чему-то готовым. Абсолютно чужим. Юрий не видел его таким очень давно. — Ты кому сейчас это сказал? — прошипел Владимир все тем же опасным голосом. — Мне? — он сделал еще один шаг. — Ему?! — на этом слове лицо Владимира исказила такая гримаса бешенства, что Юрия, стоящего рядом, бросило в холодный пот — было ощущение, что он готов разорвать угрозу в клочья. Или не угрозу — уже просто первого, кто под горячую руку попадется. Мужчина, поначалу немного опешивший от такой реакции, замер лишь на секунду. Его глаза, округлившиеся от неожиданности, тут же сузились от ненависти. Он с вызовом выпрямил спину. — Голубые защищаться научились, значит? — нарочито громким голосом начал он, обращаясь уже не столько к паре, сколько к притихшим кассирам… и бабушке около кассы, видимо, тоже. — Два извращенца, вы еще потрахайтесь! Здесь порядочные люди! В магазин зашла еще какая-то женщина средних лет, услышавшая только конец разговора. Мужчина явно играл на публику, его глаза скользили по лицам случайных людей, выискивая одобрение или хотя бы пассивное соучастие. Он рассчитывал, что в толпе ему всё сойдет с рук, что можно безнаказанно самоутверждаться за чужой счет — все равно половина не видела, что произошло на самом деле, а другая предпочла бы не вмешиваться. Слушая, что этот человек говорит про его мужа, Юрий сначала просто не мог поверить. Каждое слово отскакивало от него, а потом в груди что-то щелкнуло. Словно педаль в пол. Он машинально сделал то, чего сам от себя не ожидал. Порывистым движением он шагнул вперед и врезался в пространство между Владимиром и хамом, своей спиной намертво отсекая их друг от друга. Он и так был выше и Владимира, и этого придурка, но в этот момент он почувствовал себя больше, когда навис над мужчиной тяжелой тучей. Юрий не кричал. — Рот свой ебаный закрыл. Как приказ. И как обещание немедленных последствий в случае ослушания. Мужчина, увидев перед собой высокую напряженную фигуру, застыл. Его взгляд метнулся от Юрия к Владимиру и обратно. Видимо, он изначально не оценил сгорбленного от неловкости Юру по достоинству. И если уставшему от двухдневной бессонницы Володе он мог что-то сказать, то сейчас глупая наглая уверенность куда-то испарилась. Что-то заставило его инстинктивно отступить на шаг назад, к прилавку. — Да я просто… — забормотал он, отводя глаза и поднимая руки в умиротворяющем жесте, который теперь выглядел жалко и фальшиво. — Нет, не «просто». — Мужчина попятился, буквально натыкаясь спиной на стойку. От неожиданности он даже ахнул. — Ты сейчас при всех будешь извин… — Юрий не договорил и обернулся на мужа. Бессознательная проверка — поиск поддержки, одобрения… Хоть какого-то знака, что он все правильно делает. Что не перегнул палку. Что он этим доказывает, что по-настоящему о Володе заботится… И что тот это видит… Взгляды встретились. Владимир смотрел на мужа внимательно и изучающе. Сначала он, наверное, подумал про то, что своей вспышкой Юрия напугал. А теперь уже все понял. Уголки его губ дрогнули в едва заметном движении — не улыбке, а скорее в глубочайшем облегчении. Он плавно поднял руку и сделал успокаивающий жест, мол, все в порядке, я все вижу, но не переборщи. Пока мужчина жался к прилавкам, в магазине повисла тишина, если не считать гудение касс и холодильников. Продавец замер, уставившись в монитор и делая вид, что полностью поглощен изучением ассортимента, но было понятно, что он напряжен — лишние разборки ему были не нужны. Владимир уже тоже остыл. Юрию стало слегка неловко за эту публичную сцену, за то, что он привлек к себе такое внимание. Но где-то глубоко внутри шевельнулось удовлетворение. Он защищает Вову. За него, без всяких сомнений и колебаний, он готов был вступиться. Яростно и безоговорочно. Сейчас он докажет, что его чувства правдивы. Юрий сам уже не хотел ни с кем разбираться. Да и не было необходимости. Потому что, увидев, что на него смотрят не как на героя, а как на пристыженного, мужчина окончательно сник. Он потупил взгляд, уставившись на свои грязные кроссовки, и пробурчал, почти не разжимая губ: — Ладно, простите. — То-то же, — напоследок, уже без прежней агрессии, но с нескрываемым презрением буркнул Владимир. Лицо мужчины исказилось гримасой злости и он, не дожидаясь дальнейших унижений, резко развернулся и почти побежал к выходу, громко хлопнув дверью. Владимир проводил его взглядом, следя, чтобы тот действительно ушел, потом повернулся к мужу уже без хищной бешеной искры в глазах. А просто с нежностью. — Зря ты так, — тихо сказал Юрий, отводя взгляд в сторону полки с соками. — Нарываешься на конфликт. Мало ли что… Я, конечно, за тебя всегда вступиться готов, но в следующий раз лучше… — Нет, — мягко перебил Владимир. Его голос стал совсем живым. — Раньше, может, и терпел. Но не сейчас. Не для этого мы все это затеяли. Не для того, чтобы какие-то ублюдки смели тебя оскорблять. — Он замолчал на секунду, его взгляд стал тверже. — Вечно твое миролюбие. Это даже не было упреком, просто полушутка. Юрий на секунду потерялся, ожидая, что после этих слов что-то произойдет. Но нет. Перед глазами ничего не возникло. Никакого ████████. Только муж с черными мешками под глазами — из-за освещения в магазине они еще больше казались. Сегодня он точно в кровати будет спать. Юрий силком затащит. Они уже почти собрали все необходимое. Еще пара вещей — и все. — Прости, если напугал сначала, — добавил Владимир по пути к кассе уже мягче, перебирая продукты. — Не сдержался. Они расплатились под пристальным взглядом кассира и вышли на улицу. Совсем темно уже, но после прохладного магазина все так же душно. На обратном пути они шли так же молча, но теперь Владимир взгляд не отводил. Смотрел на него просто так. А Юрий в ответ смотрел. До дома оставалось метров сто, когда он усмехнулся и сказал то, о чем сразу же пожалел - первое, что в голову пришло. Слишком уж безопасно и благодарно он себя почувствовал из-за защиты Владимира, вот слова и сорвались с губ: — В прошлой жизни ты бы никогда так не вступился. Там тебе было бы все равно. Какого черта он продолжает это нести?! Владимир остановился. Ну вот опять. Юрий тоже остановился. И приготовился к худшему. Сейчас Владимир расстроится, разозлится. Потому что у Юрия отсутствует связь мозга с языком. — Ты сам про это начинаешь и ничего не говоришь, — прозвучало не расстроенно и уж точно не зло. — Сказал «а» — говори и «б». — Я говорю не с грустью, — поспешно возразил Юрий, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Я… я очень рад, что ты у меня есть. Именно такой. Они стояли посреди тротуара, и редкие прохожие вынуждены были их обходить, бросая на замершую пару короткие любопытные взгляды. Владимир только вздохнул. Он поставил свой пакет с продуктами на землю, потянулся к Юрию двумя руками и чмокнул его в щеку. — Ладно, — прошептал он. Вроде как и принятие, а вроде и усталость от всего этого. — Ладно, прости. Не давлю. Пойдем домой. Юрий молча кивнул. Какое горькое облегчение. Они пошли дальше. А спустя несколько шагов Владимир вдруг заговорил. О чем-то своем, про то, как он работал все эти два дня. Про то, какой диван неудобный. И спасибо Юрию за чай сказал.

***

Они постояли еще немного в неловком молчании. Володя переминался с ноги на ногу, избегая смотреть ни на Юру, ни на Таню, и думал о том, как они все сейчас жалко и глупо выглядят со стороны. Таня, всё ещё выглядевшая слегка ошарашенной, наконец мотнула головой и, бросив короткое «ладно, я потом», скрылась в подъезде. Дверь захлопнулась. Володя проводил ее взглядом. Напряжение, вроде, постепенно спало, она же даже согласилась. Им оставалось только развернуться и… радоваться? Володе было совсем не радостно, на душе кошки скребли. Он смотрел на Юру, который, поняв, что его план сработал, снова засиял, будто солнце проглотил, и не мог понять, как тот может быть так слеп. Разве он не видит, во что это может вылиться? — Херовая была затея, — мрачно выдохнул Володя по дороге от этой злополучной многоэтажки. Они шли за Володиным баллончиком — он настоял, что после такого Юра обязан пойти с ним гаражи разрисовывать. Он вытащил сигарету. Затянулся. — Это единственный вариант! — упрямо парировал Юра, его глаза все еще горели энтузиазмом. — Родители увидят, что у меня появилась «девушка», и отстанут. Они же Таню не знают. Володя покачал головой, снова затягиваясь. Это же не решение, это — отсрочка. Проблема-то никуда не денется, только усугубится. Юра же не хочет бежать вместе с ним. Для него же это «сказки». — А я?! — резко обернулся к нему Макаров. — Я что, теперь должен буду смотреть на этот цирк с конями со стороны? На то, как ты с ней по улице под ручку ходишь? «Вот, мам, пап, это моя Таня»? — А ты… — Юра замолчал, увидев боль в его глазах. Он подошел ближе, опустив голос, и его пальцы неуверенно потянулись к руке Володи, но не коснулись ее. — Володь… Сам же понимаешь. — Володя понимал. — Я же не буду её обнимать, целовать. Только тебя. Макаров молча смотрел на него. Он устал от этих обещаний, от этой необходимости прятаться и притворяться. Юра огляделся по сторонам и добавил уже погромче: — Ну хочешь, прям при ней тебя поцелую? Володя усмехнулся. Ну ладно.