Наш день

***

Теперь они могли заниматься любовью громко. Чтобы стены по швам трещали. Чтобы Юра кричал, не стискивая зубы, и чтобы у него аж ноги тряслись. Чтобы он на весь дом, на все эти пустые — пока что — комнаты, стонал. Владимир после одного из таких разов совсем выдохся. Весь соленый, разморенный и до костей довольный. Он лениво обвел взглядом комнату, впитывая детали. Не то чтобы огромно, но после той прежней каморки — просто хоромы. Потолок, правда, низкий, но Макаров сейчас и в этом уют мог найти. Зато здесь всё было их. В углах, куда еще не добралась уборка, колыхались от сквозняка пушистые паутинки. Пахло свежей краской, сексом и их общим потом. На полу среди разбросанной одежды лежали использованные презервативы. Владимир, не открывая глаз, снял с Юриного члена еще один, ловко завязал его и метким движением бросил в сторону ночного столика. Промахнулся. Презерватив шлепнулся о ножку комода и замер среди сородичей. Простыни свисали с кровати, сбиваясь в складочки. Часть из них уже валялась на полу, и Володе пришлось нагнуться, чтобы достать — им еще спать на этом, а пол весь в краске. Юрий лежал рядом, прислонившись своим плечом к его. Дыхание постепенно выравнивалось, становясь глубоким и ровным. Макаров перевернулся на бок и навис над ним, опираясь на локти. — Я четвертый раз за день не выдержу, — глухо простонал Юра и уткнулся лицом в подушку, словно пытаясь спрятаться от этого внимания, но извился на простынях, выгнулся, чтобы подразнить. Плечи вздрогнули в тщетной попытке сдержать смех, который наружу так и не вышел — остался лишь уставший, блаженный стон. Его руки беспомощно лежали на груди, и кончики пальцев мелко и часто подрагивали, отзываясь на внутреннюю вибрацию. Он был выжат досуха, измученный донельзя, но уж очень счастливый. Глаза Владимира, мутные от усталости и наслаждения, прищурились. Он хохотнул: — Да я и сам больше не смогу. У меня уже яйца пустые. Он ухмыльнулся, оттолкнувшись локтем, чтобы перераспределить вес, и чтобы руки не затекли. Но главное — чтобы продлить это мгновение: подольше понависать над Юрой, полюбоваться этой картинкой. Наконец-то они переехали в этот домик в английской деревне. Он и на фотографиях, и в жизни был игрушечный какой-то. Будто из одного куска дерева выпилили и раскрасили. По размерам тоже игрушечный — из прихожей сразу шаг в гостиную, из гостиной — на кухню, три шага в длину. Но зато воздух… Владимир, войдя впервые, сделал глубокий вдох и аж закашлялся от непривычки. Воздух был чистый, не загаженный машинами. Так они и отметили новоселье. Не с бокалами вина, — вдвоем и, тем более, без повода пить было бы как-то нелепо, а друзьями здесь они пока что не обзавелись, если не считать пугливого рыжего кота, который иногда прыгал к ним на окно и Юру пугал — а этим сладким хаосом на новой кровати. Оставить старую жизнь было похоже на ампутацию — один точный удар, и связь обрублена. Быстро, да. Но невероятно больно. Макаров не сказал родителям, что уезжает. Не потому что боялся сцен, а потому что не видел в них смысла. Той ночью он просто беззвучно собрал сумки, пока они спали за стенкой. Последнее, что он увидел, выходя из их квартиры — темную щель под дверью их спальни. На кухонном столе под солонкой он оставил короткую записку, выведенную на квитанции за свет: «Не ищите». Они даже звонить не стали. Ни на следующий день, ни через неделю. Но номера он все равно в итоге заблокировал. На всякий случай. Ну, или хотя бы чтобы не было так больно — чтобы иметь право думать, что они не звонили не потому что не захотели, а потому что не смогли. Он знал, что им было на него, по большей части, все равно — пока он учился, не шумел и не позорил перед соседями — а такое случалось часто — он был терпимым приложением к жизни. Но одно он знал с железной уверенностью: они никогда не примут ни его выбора, ни его любви, ни его Юру. Он представлял, как отец найдет записку. Утром, выйдя на кухню за чаем. Прочтет. Его лицо, вечно напряженное, исказится от брезгливости. Он скомкает клочок бумаги и швырнет его в ведро со словами «отброс», обращенными в никуда. И на душе у Владимира стало не больно, не горько, а пусто и холодно. Он все равно уже этого не услышит и не увидит. Лучше пустота, чем вечный немой упрек в его глазах. Пускай выбрасывает. Да пошел он. С Юриной матерью было по-другому. По крайней мере, по рассказам Юры. Владимир сам дорисовывал картину в воображении. Когда он к ней пришел, она просто на кухне сидела и чай пила. Юра сказал все как есть, готовый к скандалу, к слезам, к тому, что его отговаривать начнут. К чему угодно. А она… она просто вздохнула. — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Не мое дело, с кем это будет. Она поднялась, подошла к раковине и вылила остатки чая. Вода заплескалась, ударившись о металл. — Иди. Не разрешение, а констатация. Для нее он уже ушел. А она просто дверь захлопнула, не хлопнув ею физически. После этого она перестала звонить. Сначала Юра ждал, проверял телефон, подолгу смотрел на экран. Потом перестал. Она оборвала все связи тихо и методично, без скандалов и выяснений, как будто Юрий ушел не только из ее дома, но и из ее жизни. Жалко, конечно. И странно. Ее ребенок, все-таки. Казалось, должно быть по-другому. Все закончилось. Они смогли. Макаров смотрел на своего парня. Тот лежал на спине, уставившись в потолок. Грустный и беззащитный — мысль пришла сама собой. Может, и не грустный. А просто уставший. А может, и совсем не беззащитный. Может, эта тишина в нем — не слабость, а сила. Что-то же позволило ему уйти от матери, не оглядываясь. На самом деле, Владимир любил за него придумывать и додумывать. А Юрий злился на него за это постоянно. И даже сейчас на этом лице, в отрешенном выражении, Макарову чудилось всё. Боль прошлого, которую он притащил с собой в этот дом и робкая надежда на будущее. — Я думаю, на сегодня с тебя хватит, — сказал Владимир, стараясь делать вид, что его не атаковали никакие плохие мысли. Чтобы подтвердить это еще больше, он с нежным издевательством навалился на Юрия всем своим весом, прижимая к матрасу. Их кожа, тёплая и чуть липкая от пота, встретилась вновь, и Володя почувствовал, как под ним начинает вибрировать грудь Юрия — тот залился сдавленным смехом, не в силах вытолкнуть воздух из-под этой тяжести. — Задушишь сейчас, — с хрипотцой выдавил он, но тут же обвил руками спину Макарова, не пытаясь сбросить, а лишь крепче прижимая к себе. И в этот самый момент, под их объединенным весом и неосторожным движением, кровать издала громкий хруст — сначала короткий щелчок, как будто ветка сломалась. Деревянный каркас треснул, не выдержав не столько их тяжести, сколько всей мощи их бегства, страсти и этой новой жизни. Макаров замер, его тело напряглось в ожидании. Глаза расширились от изумления, он перевел взгляд с неровно просевшего матраса на Юрия. И увидел в его широко раскрытых глазах ровно ту же смесь шока и странного предвосхищения. Раздался мягкий удар — изголовье отошло от стены и теперь лежало под неестественным углом, показывая белесую полосу обоев, которую оно все это время скрывало. И они синхронно, пролетев всего пару сантиметров вниз в образовавшуюся ямку, как по команде, выдохнули: — Бля-я-ять! Владимир, пытаясь подняться на локоть, лишь сильнее вдавил матрас в провал, отчего чересчур грустно вздохнул. А следом за вздохом хлынул смех — громкий и истерический. Они смеялись до слез на глазах и боли в скулах. Макаров кое-как упал — теперь уже куда более аккуратно, чтобы кровати не стало еще хуже — на спину рядом с Юрием, его голова утонула наполовину в кривом матрасе, наполовину в подушке, которая пахла теперь только Юриной пеной для бритья. — Ну вот. В первую же неделю кровать убили. — Зато это наша кровать, — тут же парировал Владимир, все еще всхлипывая. — Наша сломанная кровать в нашем доме. Он повернул голову, поймал взгляд Юрия, все еще полный безудержного веселья, и почувствовал, как что-то щелкает внутри. — Завтра… Завтра починим… если, конечно, не добьём её окончательно до рассвета. — Завтра, — с легкой иронией согласился Макаров. Они полежали еще пару минут на сползающем матрасе, и смех постепенно утих. В комнате воцарилась тишина, и стало заметно, что Юра все дальше и дальше уходит в свои мысли. Его взгляд, уставившийся в потолок, стал абсолютно безжизненным, остекленевшим, будто он смотрел не на беленую побелку, а вглубь себя. Владимир снова приподнялся на локте. Тревога сжала горло. Юрий явно не думал о починке кровати. — Ты здесь? — он наклонился и поцеловал Юрия в нос. — Эй, вернись. Он боялся. Боялся, что в этой тишине к Юре вернутся сомнения. Что он пожалеет о сожженных мостах, о разорванных связях. Что в глубине души он все еще скучает по призрачному комфорту «нормальной» жизни или тихо горюет о том, что навсегда останется чужим в том старом, понятном для других мире. Юрий не ответил сразу. Он прикрыл глаза, и в уголках их собрались тонкие морщинки — не от смеха, а от напряжения. Больно ему, это было сразу понятно. Затем он сделал глубокий, прерывистый вдох. Пытался вытеснить старые, навязчивые голоса, что всё ещё звучали в его голове, твердя о его «неправильности», о потерянном будущем. А может, Макаров опять додумывает и Юра сейчас просто скажет, что у них молоко закончилось, и все это — лишь игра его собственного больного воображения. Но тут рука Юрия, лежавшая на одеяле, дрогнула, а потом поползла по простыне, чтобы пальцами нащупать руку Владимира и вцепиться в нее мертвой хваткой. — Расскажи мне еще раз, — тихо попросил он, не открывая глаз. — Про коров. — Каких коров? — не понял Владимир. — Которые через два дома от нас пасутся, — его пальцы сжались еще крепче. — И про зеленые поля. И про то, что нам больше никто не помешает. У Макарова сжалось сердце. Бедный Юра. Он так отчаянно цеплялся за такие простые детали, пытаясь построить из них новую реальность. И правильно. Не будет больше никаких старых обид и косых взглядов. Будут только они, английская деревня, бескрайние зеленые поля и невозмутимые коровы. Никто больше не помешает. Никогда-никогда. — Ладно, — тихо начал Владимир. Он переплел свои пальцы с Юриными, пытаясь согреть их, и придвинулся ближе. — Завтра, как только проснемся, сначала мы пойдем по траве прямо к этому полю, к соседу… Как его там, не помню… Там его коровы. Толстые, спокойные. Они жуют свою траву. Жуют, жуют, жуют… Им абсолютно плевать, кто мы, откуда и что мы делали вчера ночью. Можем придумать им дурацкие имена. — Юрий усмехнулся. Уже веселеет. — И никто нам не помешает, — продолжал Владимир, уже увереннее. — Никто не позвонит с упреками. Никто не придет, не постучится. Только почтальон, может быть, раз в неделю. Принесет какую-нибудь рекламу пиццы или, на худой конец, счет за электричество. И уйдет. Только наш дом. Только мы. — А вдруг почтальон что-то поймет? — Поймет и поймет. Дальше пойдет разносить свои бумажки. Он почувствовал, как пальцы слегка дрогнули в его руке. — И все? — снова спросил Юрий с невероятной надеждой на простоту этого мира, который они для себя выбрали. — И все. Расслабился Юра. Опять глубоко вздохнул, только уже облегченно. — Хорошо. Это хорошо.

***

Владимир окончательно выздоровел, но за окном по-прежнему хлестал летний ливень. Все деревья залил и даже дорожку от гаража. Юрий остановился у самого стекла окна в спальне, чуть ли не впечатываясь в него, наблюдая, как капли сливаются в стайки, а потом и в струйки. Он не сразу осознал, что произнес вслух то, что было на уме: — Под такую погоду только сексом заниматься. Владимир, развешивавший на сушилке пока что влажную одежду, тепло усмехнулся. Он сделал вид, что снова погрузился в свое дело, аккуратно расправляя складку на ткани Юриной рубашки, которую только что повесил. — Это предложение, — игриво спросил он через плечо, — или просто констатация факта? Юрий оторвался от окна. Сердце забилось чаще. Вроде бы, и самому хочется. И обстановка располагает: вечер, спальня, ливень за окном, они вдвоем… и Володя, слава богу, носом перестал шмыгать. Но внутри все равно кольнуло — а вдруг сделает что-то не так? Не оправдает ожиданий? С другой стороны, если он отложит и сейчас, то уже никогда не решится. И вообще, глупости. Владимир не осудит. Если что, просто… молча разочаруется. — А если предложение? — Прямо сейчас? — Владимир все еще не оборачивался, продолжая возиться с прищепками, но Юрий даже так услышал в его голосе тонну удивления, смешанного с внезапной настороженностью. Щеки горели. Юрий сделал один небольшой шаг, выдерживая паузу, потом еще пару, пока не оказался прямо за широкой спиной мужа. Его руки медленно поднялись и обняли Владимира за талию, хотя было больше похоже на удерживание, чтобы он не сбежал. Юрий чуть нагнулся, прижался горячей щекой к его плечу. Тепло. Главное — сейчас к этому привыкнуть в интимной обстановке. Сегодня не было аромата того вкусного парфюма, но Юрию и так нравилось. Ему по-всякому нравилось. Он прислушался. Где-то под ладонью сквозь ткань отдавалось ровное, чуть учащенное сердцебиение. Или это у него уже в висках застучало? Было не разобрать. — Только если ты хочешь, — прошептал он ему в спину. Пальцы, все еще сжимавшиеся на талии, поползли к животу. Не решившись пока что залезть под футболку, он лишь смял ее ткань спереди. Владимир сначала откинул голову, принимая объятия сзади, потом повернулся к нему лицом. — А почему бы и нет? Больше нужды в словах не было. Юрий тут же зажмурился и полез целоваться. Правильно, как надо, с языком. И Владимир вроде отвечал — даже руками под футболку заполз, тоже жадно целуя… Только почему-то кроме нервозности, уже не трепетной, а какой-то страшной, Юрий не ощущал. Он отвечал на поцелуи с той же силой, сильно — слишком сильно — сжимал плечи мужа, притягивая его так близко, как только было возможно, словно пытаясь слиться воедино, целовал настолько страстно, насколько умел. Так же надо? Юрий ответа не знал — он не сильно преуспевал в любовных делах. Они целовались так долго, что у Юрия закружилась голова, в ушах зазвенело, а дождь за окном превратился в сплошной гулкий, монотонный шум, отодвинувший весь остальной мир куда-то далеко. Останавливаться, чтобы поговорить, Юрий не хотел, поэтому целовал-целовал-целовал… Сейчас оно само пройдет. Сейчас полегче должно стать. Пока он думал, Владимир с силой отсоединил его от себя, но отстранился недалеко. Юрий, едва дыша, облизнул и без того влажные губы и заполнил тишину первым, что пришло на ум: — Только… — он запнулся, отвел взгляд в сторону, потом с силой выдохнул, выталкивая из себя очень даже непростое признание. — Только без… сверхъестественного. Ладно? — Какого сверхъестественного? — томно прошептал ему в губы Владимир, еще не отойдя от поцелуя — тоже был поглощен моментом. Постепенно до него дошел смысл слов, и он нахмурился, начиная выглядеть все более и более озадаченным. Юрий покраснел до кончиков ушей и смущенно мотнул головой в сторону комода, избегая прямого взгляда. — Ну… в нижнем ящике. Я случайно увидел. Владимир отстранился немного дальше, пытаясь понять, что Юрий имеет в виду. Вдруг на его лице проступило понимание. Сначала его глаза широко раскрылись. Уголки губ задрожали, подергиваясь в попытке сдержать нарастающую улыбку. И вдруг он громко, от всей души так, расхохотался. От смеха он схватился за живот, согнулся пополам и чуть не рухнул на пол. — Ты… — он пытался говорить, захлебываясь смехом и вытирая навернувшиеся слезы. — Ты что, нашел… наши игрушки? Юрий молча, с выражением полной невинности на пунцовом лице, кивнул. Владимир посмотрел на него и снова залился смехом, теперь уже прислонившись для поддержки к сушилке, которая закачалась под его тяжестью. — Не смешно, — пробубнил Юрий, но уголки его губ тоже уже подрагивали, и он сам не выдержал и хихикнул. — Нет, это очень смешно! — пробормотал Владимир, едва переводя дух. — О господи, Юра… — он выдохнул, наконец немного успокоившись, его смех перешел в счастливые всхлипы. — Ты думал, я сейчас наручники и кляп достану? Перегруженный стрессом мозг лихорадочно просканировал воспоминания о содержимом того злополучного ящика. Кляп тоже есть, что ли? И это входит в их… обычный распорядок? Какой ужас. Он мысленно успокоил себя тем, что Владимир, наверняка, просто утрировал — для красного словца. И что на самом деле никаких других, еще более пугающих приспособлений, кроме тех, что лежали в нижнем ящике, в доме не было и быть не могло. Надежда, как известно, умирает последней. Смех поутих, сменившись теплой, понимающей улыбкой. Владимир тем временем выпрямился, сократил дистанцию и взял мужа за подбородок, нежно заставив поднять глаза. — Не волнуйся, — сказал он, его голос перестал срываться на смешки и снова стал низким и мягким. — Никакого «сверхъестественного». Обещаю. Хотя, — он хитро усмехнулся, глядя Юрию прямо в глаза, — игрушки тебе обычно очень даже нравятся. Юрия не должна была настолько возбудить эта фраза, произнесенная интимным шепотом. По его телу, от затылка до пяток, пробежала знакомая, долгожданная дрожь, и он с облегчением и предвкушением подумал, что прямо сейчас, под влиянием этого томного, знающего взгляда и голоса, он мог бы согласиться уже на все игрушки в мире, лишь бы этот момент не заканчивался. За мурашками пошло тепло — оно разлилось по низу живота, волной прилив к промежности. Ну вот, пошло дело. Все хорошо. Все работает. — Только я и ты, — прошептал Владимир, проводя большим пальцем по его нижней губе. — Просто и старомодно. Договорились? Юрий кивнул с улыбкой на лице и, снова зажмурившись, потянул его в поцелуй. Владимир повел его к кровати, все это время целуя. Приятно. Юрий от удовольствия зажмурился и решил пока что глаза не открывать. Ладони заползли под его футболку, лаская грудь, плечи, пресс. Они аккуратно поддели футболку пальцами, и Юрий сам не понял, в какой момент она оказалась на другой стороне кровати. Он тут же почувствовал губы на своей шее. — Тихий сегодня, — губы скользнули по ключице. Даже мурашки пошли. А обычно какой?! Юрий не знал, как стонать. В его памяти не было шаблона для звуков удовольствия. Наверное, надо как-то по-особенному, красиво и томно. Такое он издать вряд ли сможет. Ему казалось, какой звук бы он не издал, он звучал бы так, будто его подстрелили — громко, некрасиво и раздирающе. Поэтому он решил пока что просто молчать, надеясь, что Владимир прочитает его желание не по стонам, а по жестам и языку тела. Только вот тело тоже не спешило показывать это самое желание. — У тебя, получается, сколько уже не было? — прозвучало между нежными, растянутыми поцелуями на его груди. Они спускались все ниже и ниже. Юрий мысленно прикинул. После ████████ он ни с кем так и не был. Даже на одну ночь. — Года полтора-два… — сдавленно выдохнул он. — Полтора-два года?! А я еще жаловался на свои три месяца… Господи, Юра… Ставшие еще более бережными поцелуи опустились ниже. Вот влажные губы уже были на животе, оставляли горячие следы на коже, еще чуть-чуть — и пальцы должны были поддеть пояс штанов. Широкая и теплая ладонь гладила бок. Юрий, закрыв глаза, лежал на одеяле и с нарастающим ужасом думал о том, что возбуждение почему-то не приходит. После того слабого, обнадеживающего толчка, что был минуту назад, ничего так и не шевельнулось. Даже наоборот, все упало. Нервы, что ли? Слишком много мыслей в голове? Просто никак. Он с ужасом ждал, пока Владимир снимет с него штаны и разочаруется. — Скажи мне, как ты хочешь? — К огромному счастью, ниже ничего не спустилось. — Можем медленно. Или быстро. Или вообще остановиться. Юрий сделал глубокий вдох. — А какие есть варианты? — несмело переспросил он, чувствуя себя неловко от необходимости проговаривать такие вещи. Он, вообще-то, должен был иметь в этом деле двадцатилетний брачный стаж и знать тело супруга как свое собственное. — Да все, что угодно. Могу сделать тебе минет, или просто руками… Или ты можешь быть сверху. Или я могу быть сверху, — он произнес это спокойно, без давления, просто перечисляя возможности. Последнее он произнес тише всего. — Или, пока что, чтобы привыкнуть, можем просто так полежать. Ого, тут даже была доступна опция «сверху». Одно дело, когда Владимир говорит это на видео, и совсем другое, когда ему предлагают это прямо перед сексом, здесь и сейчас. Сердце Юрия забилось чаще от волнения и нерешительности. Он почувствовал, как краска заливает его щеки, и выбрал привычный для себя вариант: — Давай… давай ты сверху. — Уверен? Можем начать с чего-то менее интенсивного. Я не давлю. Но Юрий, стиснув зубы и собрав всю свою решимость, покачал головой: — Нет. Я… я так хочу. Было слышно боязливое пожимание плечами, затем шепот: — Как скажешь. — Началось медленное движение. Пальцы скользнули к поясу Юрия. — Но если что — сразу говори, хорошо? Ты главный. Как только его начали раздевать, Юрий зажмурился еще сильнее, вжавшись в подушку, словно мог таким образом исчезнуть, раствориться в ткани и избежать стыда. Послышался звук шуршания ткани, легкий шелест сползающих вниз по бедрам штанов. И в этот момент Юрий ощутил, как по его телу, от макушки до пят, разливается ледяная парализующая волна. Он лежал весь голый, уязвимый, и наверняка весь красный от стыда и отчаяния. И — самое ужасное — даже ни намека, ни малейшего шевеления в паху. Та самая, едва зародившаяся было искорка не успела разгореться и просто потухла. Может, тогда просто сбой был? А сейчас — это и есть тот максимум, на который способно его тело? «Нормальное» состояние. Возбуждения не было, и наставать оно не спешило. Движения резко прекратились. Юрий почувствовал теплое, ровное дыхание на своей щеке. Раздался ласковый, совершенно без упрека или раздражения — или, что было для Юрия самым страшным, без разочарования, — шепот: — Я что-то делаю не так? Юрий резко распахнул глаза. Взгляд был испуганным и растерянным. Владимир перед ним был все еще в штанах — и хорошо, наверное, — но уже без верха. — Все нормально. — Не врать, — мягко, но настолько настойчиво сказал Владимир. — Как помочь тебе расслабиться? Может, попробуешь представить что-то приятное… — Нет! — почти выкрикнул Юрий, в ужасе от одной этой мысли. Что бы он ни представил, возбуждения это не даст, только наоборот. В темноте за закрытыми веками уже поджидал сплошной мрак и ужас. — Не хочу ничего представлять. Тебя хочу видеть. Владимир отшатнулся, увидев настоящую панику в его глазах. Он тут же убрал руки. А Юрий в это время кажется, понял, в чем была проблема. То самое мимолетное, обнадеживающее возбуждение, что было минуту назад, пришло, когда он смотрел на мужа — на его взъерошенные волосы, на капли дождя на стекле за его спиной, на его живые, настоящие глаза. Когда он четко видел происходящее перед собой. Он был здесь, в реальности. А стоило ему зажмуриться, пытаясь «расслабиться», тело куда-то проваливалось. За закрытыми глазами ему оказалось гораздо проще вспомнить то, что не нужно было — ожидание чужих грубых прикосновений, боли, чувства беспомощности. — Мне кажется, мы опять торопимся… Давай остановимся. Просто полежим. Ничего страшного. Но Юрий же понял! Почему сейчас? Почему именно в тот самый момент, когда пазл сложился и он увидел выход, ему предлагают отступить? Он ненавидел эту жалость к себе, это вечное «ничего страшного». — Пожалуйста. Сейчас хочу. Я справлюсь, я правда хочу. Он чуть ли не взмолился, схватившись за его руку. Владимир грустно и беспомощно поежился. — Понимаешь… — он начал, осторожно подбирая слова. — Ты мне ничего не рассказываешь, и я боюсь сделать что-то не так. Случайно задеть что-то больное. Тем более… в сексуальном плане. — Он помолчал пару секунд, глядя на их сплетенные руки. — Помоги мне, хотя бы. Что тебе точно нравится? Ну, из того, что ты помнишь и что было хорошо. Внутри Юрия все оборвалось. Ничего. Ничего ему не нравилось из того, что он помнил. Было больно, грязно и некрасиво. Секс в его памяти был не актом близости, а актом насилия, инструментом боли и подавления. Как такое может нравиться? Он сглотнул ком в горле. — Я не знаю… — прошептал он, отводя взгляд в сторону. Ему было стыдно за свою сломанность, за пустоту там, где у других должны быть теплые воспоминания. — Мне кажется… мне кажется, в этом плане ты знаешь меня гораздо лучше, чем я сам. У Владимира совсем опустились руки. Он тяжело, разочарованно — нет, скорее, безнадежно — вздохнул. — Ты не хочешь? — удрученно спросил Юрий, чувствуя, как по телу разливается ледяная волна стыда. Он ощущал себя самым неправильным, сломанным человеком на земле, брак с которым — это обуза. Раз даже его собственный муж, тот, кто должен был желать его больше всего, отшатывается. — Не в этом дело, — Владимир резко провел ладонью по лицу. — Я не не хочу. Черт возьми, Юра, я хочу. Я боюсь еще хуже сделать. Я сейчас потрогаю не в том месте, скажу не то слово, и… и ты опять будешь от меня неделю бегать. А я не знаю, где эти «не те» места! Было немного обидно и больно. Обидно — потому что Юрий уже так не делает. Он уже давно не бегает и почти сразу говорит, если что-то не нравится. А больно, ну… потому что Владимир разочарован. Что он… такой. Собственная слабость Юрия злила. — Тогда… давай я поведу, — предложил он, и голос его окреп, в нем появились нотки решимости, которых не было прежде. — Я начну. И… я буду говорить, если что. Обещаю. Владимир внимательно посмотрел на него, видимо, взвешивая все за и против в своей голове. В его глазах читалась борьба между желанием довериться и страхом причинить боль. Взвесив каждый возможный исход в своей голове, он мягко вздохнул и перевернулся на спину, раскинув руки. — Хорошо. Веди. Весь твой. Юрий неловко навис над ним, жадно рассматривая каждую черту лица, каждую линию тела. Хоть возбуждение пришло и не сразу, постепенно раздевать и целовать открывающиеся участки кожи мужа Юрию понравилось. В этом медленном, осознанном исследовании был свой ритм, своя магия. Он чувствовал, как под его губами кожа покрывается мурашками, мышцы слегка напрягаются и снова расслабляются, а из груди вырываются вздохи и полустоны. Юрию бы никогда не пришло в голову, что можно так тихо и при этом так сексуально стонать. Да и Владимир в это время заметно расслабился — он лежал, покорно подставляясь под прикосновения, иногда ласкаясь в ответ. Его руки то лежали ладонями вверх по бокам, то поднимались, чтобы нежно провести по спине Юрия. Когда ситуацией командовал сам Юрий, долго ждать не пришлось — его собственное тело откликалось на эту новую для него власть, и член постепенно возбуждался с каждым движением губ и рук. Как только они оказались полностью обнаженные на простынях, Владимир все-таки не сдержался и начал действовать активнее. Он не перехватывал власть, просто добавлял в прелюдию немного собственной, накопленной за месяцы воздержания инициативы. Он начал глубже целовать, его язык танцевал с языком Юрия, а руки скользили по рукам и бедрам Юрия, ласкали его грудь, находили эрогенные зоны, заставляя того выгибаться от новых, непривычно ярких приятных ощущений. Когда рука Владимира наконец спустилась к его члену, обхватывая его уверенно, но нежно, Юрий вздрогнул всем телом и чуть не подпрыгнул от неожиданности. От этого прикосновения по коже пробежали мурашки. — Тихий, но очень чувствительный, — прошептал Владимир ему в ухо. — Раньше тебе нужно было гораздо больше… стимуляции, чтобы так отозваться. А сейчас… — его пальцы скользнули по головке, собирая прозрачную каплю, — уже мокрый весь. От одного только моего прикосновения. — Ты просто… очень хорошо меня знаешь… — в шутку обвиняя, ответил Юрий. Затянув с прелюдией, он и сам не понял, настолько сильно уже был готов. — Это разве плохо? — подмигнул Владимир. Это было совсем не плохо. Владимир постоянно проводил руками по каким-то очень интимным местам на самых обычных частях тела, которые Юрий даже не считал эрогенными зонами — руки, шея, живот — и внутри все переворачивалось. И член дергался. Потому что Владимир Юрия уже знал, а Юрий Владимира — нет. Эта мысль была колючей и неудобной. Но об этом думать сейчас, под ласкающей ладонью мужа не было ни времени, ни сил, ни малейшего желания. Юрий, теперь уже не с зажмуренными, а с полуприкрытыми глазами, активнее начал целовать. Чувство контроля пьянило. Приятно было до мурашек, до головокружения, у него все тело пело. Когда Владимир ускорил движения рукой, ладонью скользя по возбужденному члену с нарастающим, идеальным давлением, Юрий с трудом оторвался от его губ: — Ладно, — прошептал он, его голос дрожал от предвкушения и остатков нервного напряжения. — Давай, это… пора. Владимир замер, руку остановил, но не убрал, продолжая сжимать член Юрия в теплом, влажном колечке. Он посмотрел Юрию прямо в глаза, проверяя, не осталось ли в них тени сомнения или страха. — Не хочешь так кончить? Юрий помотал головой. — Ты уверен? — переспросил он мягко. Юрия немного раздражало — как с маленьким. Не нужно его по сто раз переспрашивать. Если уверен — значит, уверен. Владимир, судя по всему, эту мысль уловил в его раздраженном взгляде, потому что продолжил уже следующим вопросом: — Подготовишь себя сам? Так будет безопаснее… для тебя. Брови Юрия поползли вверх. Он не очень знал, как это правильно делается, и, если честно, боялся навредить сам себе, сделать неловко или причинить боль по незнанию. Парадоксально, но безопаснее для него сейчас было бы, наоборот, чтобы его подготовил муж. Тот, кто уже знает, как это делается, знает его тело и сможет сделать это максимально бережно. — Давай ты. Владимир обреченно, но с нежностью вздохнул, понимая всю тяжесть ответственности, которая легла на него в этот момент. Он потянулся к нижнему ящику. Через секунду в его руках оказалось несколько разноцветных флакончиков. — Какую? — Любую. — Если не скажешь, я сейчас все смешаю и будет адский коктейль из согревания и охлаждения одновременно. Юрий невольно усмехнулся. Этот вопрос помог немного сбросить напряжение. Владимир спросил это не столько для того, чтобы его позлить или смутить, а для того, чтобы Юрий, во-первых, побольше включался в супружескую жизнь как равноправный супруг, которым он и являлся, переставал быть пассивным участником. А во-вторых, это, скорее всего, была еще одна тренировка для памяти. Сначала смазки запоминать, потом имена Володиных родственников — про них, кстати, вообще ничего не слышно уже три месяца, — потом даты… — Давай ту, которая с согреванием. Владимир взял ту смазку, этикетку которой Юрий тогда прочитать не успел. Он открыл крышечку и запахло чем-то вроде ананаса. Не химозно, а вкусно и почти съедобно. Юрий заерзал на простынях, не сводя глаз с пальцев Владимира, наблюдая, как тот выдавливает на кончики прозрачную, слегка тягучую жидкость. Главное — расслабиться. Юрий знал, что если он не расслабится, будет ужасно больно. Он уставился в потолок, сделал глубокий вдох и постарался максимально расслабить тело, отпустив напряжение из каждого мускула, несмотря на внутреннюю дрожь. Владимир с бесконечной осторожностью сначала покружил около входа, — первое прикосновение смазанного пальца было прохладным, но почти сразу же его сменило обещанное тепло — потом проскользнул внутрь кончиком… потом ввел палец наполовину. Его брови удивленно поползли вверх. — Какой ты… расслабленный… — будто не веря в происходящее пробормотал он. — Молодец. У Юрия аж в груди потеплело от похвалы. Тепло стало не только на душе. Согревание всего таза пошло полным ходом. И что главное — больно не было. Совсем. Была лишь интенсивная, но вполне комфортная растяжка. Владимир готовил его медленно, терпеливо, с щедрым количеством смазки, добавляя ее снова и снова, пока не убеждался, что телу Юрия достаточно комфортно для следующего шага. И тогда Юрий откинулся на подушки, позволив себе наконец просто получать удовольствие. Его руки разжались и упали по бокам. Он даже издал тихий, блаженный вздох, когда движения пальца внутри стали более уверенными. — Смазки много, — пробормотал он с легкой, смущенной усмешкой, чувствуя, как излишки теплой скользкой жидкости растекаются по его коже гораздо дальше, чем нужно — по внутренней стороне бедер, оставляя липкие блестящие дорожки, и даже на одеяло и простыню. А это все еще стирать потом. Владимир хрипло рассмеялся, не останавливая своих действий. — Смазки много не бывает. Прежде чем Юрий успел что-то ответить, Владимир наклонился и провел кончиком языка по его животу. Горячее, влажное прикосновение заставило Юрия аж подпрыгнуть, а затем он почувствовал, как вместо одного пальца в него осторожно вошло два. Стало еще приятнее. С каждым движением он как будто заодно ему еще и душу раскрывал. То ли смазка какая-то волшебная, то ли обстановка, то ли сам Владимир. Наверное, все и сразу. Юрий просто лежал, раскисши на подушках, и смотрел в потолок, полностью отдавшись потоку новых ощущений. Его дыхание стало ровным и глубоким, а веки тяжелели от наслаждения. Когда-нибудь и без постоянно открытых глаз тоже так получится. Пока не раздался неловкий, натужный кашель Владимира. Движения почему-то замедлились. — Ты так лежишь, будто я тебя насилую, — проговорил он обиженно. — Терпишь? Юрий тут же приподнялся на локтях, его глаза широко раскрылись от осознания неверного сигнала, который он невольно подал. — Нет… — с удивлением протянул он. Неужели и правда так выглядит? — Мне очень-очень нравится. Владимир скептически поджал губы, его пальцы внутри совсем замерли. — Хм, — он сомнительно покачал головой. — Попробую в это поверить. С этими словами Владимир другой рукой взял в свою ладонь его напряженный член и начал медленно двигать вверх-вниз, создавая идеальный ритм, который сливался с снова увеличивающими темп движениями внутри. Юрий лишь позволил волнам удовольствия накрывать себя с головой. Никакой спешки, никакой боли, никакого чувства отчуждения. Спустя пару минут после того как третий палец осторожно присоединился к остальным, подготовка была окончена. Владимир извлек пальцы, и Юрий непроизвольно ойкнул от потери контакта. — Хочешь верхом? — Владимир от возбуждения уже чуть ли не хрипел. Юрию даже жалко стало, что он сдерживается. — Так тебе будет проще контролировать… глубину и темп. Позицию верхом Юрий видел только в порно. И сам никогда не пробовал, всегда оставаясь в более пассивной роли, которая кроме терпения не требовала от него больше ничего. Но сейчас, расплавленный от желания и доверия, он был готов пробовать что угодно в любой позе. Он настолько возбужден и — что было удивительнее всего — расслаблен не был никогда в жизни. Владимир, видимо, уловил эту тонкую связь, поняв, что Юрий раскрывается и доверяется гораздо больше, когда сам активно участвует в процессе, и поэтому сознательно старался уменьшить собственную доминацию до минимума. — Хочу, — выдохнул Юрий и приподнялся. — Покажи, как. Владимир мягко перевернул их так, чтобы Юрий оказался сидящим сверху на его бедрах. Такая сила и пребывание в этой позе, само собой, невероятно возбуждали. Владимир под ним был дико сексуальным. Не в пошлом смысле, а… Юрий не знал, как это описать. Было немного стыдно, что Володя видел его полностью — каждую часть его тела, каждую татуировку, смысл которых он теперь лишь угадывал. Он чувствовал себя голым во всех смыслах. Но в то же время это зрелище — его муж, лежащий под ним в покорной готовности, — было невероятно возбуждающим. Инстинктивно, Юрий едва не потянулся к своему члену, чтобы хоть как-то унять напряжение. — Давай сам, — Владимир кивнул на него, но руки на бедра положил, все-таки немного контролируя процесс. Юрий кивнул, взял его член в руку, провел по нему пару раз вверх-вниз, пытаясь привыкнуть, направил к себе и тут же внутренне приготовился к худшему. Глубоко вдохнув, он начал опускаться. Все-таки, с этой задницей ему еще жить, завтра, послезавтра, и так далее, поэтому резко, как он обычно любил делать все, было нельзя. Раздался тихий влажный звук, и в него вошла головка. Юрий замер, застыв в самой высокой точке, все мускулы напряжены в ожидании того самого спазма, после которого сидеть будет невозможно. Но его не было. Подготовка сделала свое дело. И смазка — не чертов вазелин, а скользкая такая, вкусно пахнущая, — сделала процесс почти… комфортным. Было лишь ощущение интенсивной растяжки, горячее и немного жгучее. Ощутив, что может это выдержать — более того, что это даже приятно — Юрий практически сразу решил начать двигаться. Сейчас дело начнется, и растяжка пропадет. А еще он не хотел показаться Володе каким-то слишком медлительным и нерешительным. Чтобы его не успели поторопить, не прошептать то самое снисходительное «давай же», он уже инстинктивно напряг мышцы бедер, приготовившись подняться и начать. — Ты куда поскакал, ковбой? Привыкни сначала, сейчас же больно будет. Юрий послушно сел на место и замер, не двигаясь. Возможно, торопиться было и необязательно. Он чувствовал пульсацию глубоко внутри себя — это с ума сводило. Уже самому до боли хотелось двигаться, чувствовать трение, скольжение… но если Владимир сказал подождать — надо было подождать. Руки Владимира снова задвигались — Юра уже подумал, что сейчас его приподнимут и начнут направлять, но нет. Теперь они плавно скользили по бокам, как бы очерчивая его форму, затем с нежностью сжимали бедра, разминая зажатые мышцы. Одна ладонь поднялась выше, чтобы ладонью провести по его груди, большим пальцем провести по соску, заставляя тот моментально окаменеть и послать очередную волну удовольствия прямиком в пах. Каждое прикосновение было будто нацелено одновременно и на возбуждение, и на расслабление. На то, чтобы помочь его мышцам адаптироваться к новым, непривычным ощущениям, принять их. Работало безотказно. Подождав еще немного, пока его тело полностью не привыкло к размеру и ощущению наполненности, Юрий осторожно попробовал привстать, опираясь руками. — Кажется… я готов. — Хорошо. Медленно. Юрий кивнул и постепенно, робко начал двигаться. Смазка, нагретая телами, обильно стекала по внутренней стороне бедер, создавая липкие, блестящие потеки, которые он чувствовал при каждом движении. Ощущения были странными: приятное, согревающее тепло и глубокая, удивительная стимуляция внутри смешивались с неловкостью и осознанием всей непривычности процесса. Он не знал, куда деть руки — они мешались, как чужие. То он упирался ладонями в матрас по бокам от тела Владимира, и движения получались слишком отрывистыми, то клал их себе на бедра, и тогда амплитуда становилась слишком маленькой, скованной. Его таз двигался неуверенно, угловато, и каждый подъем и опускание требовали концентрации. Владимир под ним тихо постанывал, и эти звуки, вырывавшиеся из самой его груди, были для Юрия и наградой, и самым мощным афродизиаком. Его руки, казалось, были везде одновременно — то нежно лаская низ живота Юрия, то скользя вверх, чтобы большими пальцами, грубоватыми и точными, провести по его затвердевшим соскам, заставляя того вздрагивать и терять ритм, то снова опускаясь на его бедра, не чтобы остановить, а чтобы мягко направить, задать более плавную траекторию. Он подбадривал он хриплым шепотом: — Вот так… Молодец. Не спеши. Юрий бы никогда в жизни не подумал, что у него может быть что-то вроде фетиша на похвалу. С другой стороны, это было вполне логично — после лет, проведенных в аду, где его либо унижали, либо им помыкали, простое «молодец» звучало как величайшая милость. Но даже несмотря на это, он все равно чувствовал себя неповоротливым бревном, которое с громадным трудом совершает эти простые движения. Смущение из-за собственной неуклюжести заставляло его ловить себя на мысли, что он выглядит жалко и несексуально. Но каждый раз, когда он осмеливался поднять посмотреть на мужа, взгляд Владимира, темный и сияющий, был полон обожания и нежности. Если бы Юрий не чувствовал его член у себя внутри, он бы засомневался, возбужден ли он вообще. — Неудобно? — Чуть-чуть, — смущенно признался Юрий, чувствуя, как горит лицо. — Руки мешают, и… не знаю, как правильно. — Тогда на меня ляг, — предложил Владимир. Юрий немного помедлил, затем осторожно облокотился на кровать, поставив ладони по обе стороны от головы Владимира, оказавшись над ним в упоре лежа. — Не так. Полностью ляг на меня. Юрий снова заколебался, боясь своим весом причинить дискомфорт. — Да не раздавишь ты меня, я не фарфоровый. И Юрий, поддавшись его уверенности, опустился всем телом на него, ощущая под собой твердое горячее тело. Руки Владимира тут же обхватили его спину, крепко и надежно прижимая к себе. — Попробуй теперь двигаться, — прошептал Владимир ему в ухо. Юрий сделал осторожное, покачивающее движение бедрами, ищущее новый ритм, и чуть не застонал громко и бесконтрольно. В этой позе член вошел под каким-то идеальным, совершенно новым углом, задевая внутри какие-то чувствительные точки. От нахлынувшей волны удовольствия у него аж ноги задрожали, и он инстинктивно вцепился пальцами в плечи Владимира. Дальше все пошло как по маслу. Тело, наконец-то, нашло свой собственный уникальный ритм — уже не неуверенные тычки, а плавные волнообразные движения бедер, которые приносили с каждым новым касанием все более яркие и глубокие ощущения. Стоны он себе до сих пор не позволял, но, судя по довольному, даже счастливому выражению лица Владимира, было видно, что Юрий получает удовольствие. В уголках губ Владимира играла улыбка, а его глаза сияли гордостью и нежностью. Сам Владимир постанывал, не стесняясь, когда Юрий насаживался глубже или быстрее, побуждая продолжать. Темп был не резкий, а почти ленивый, но почему-то именно это медленное, глубокое скольжение сводило с ума сильнее любой яростной страсти, которой Юрий бессознательно ожидал и даже, возможно, боялся. — Скоро кончу, — шокировано, почти испуганно прошептал он. Владимир только с пониманием угукнул, и краем глаза Юрий увидел, как он ловким движением надавил на крышечку флакона со смазкой еще раз. Он растер прозрачную жидкость в ладони, согревая ее, свободной рукой немного оттолкнул Юрия назад. — Вижу, что скоро. Затем сделал колечко и мягко обхватил член Юрия, делая ласковые, но уверенные движения, идеально дополняющие темп их тел. Тот слишком напрягся, оказавшись на острие двух одновременных, нарастающих ощущений. Он пытался одновременно продолжать движения бедрами и гнаться за нарастающим, неумолимым оргазмом, боясь как сбиться с ритма, так и потерять это сладостное, пожирающее его изнутри ощущение, которое уже подбиралось к самой грани. Владимир, чувствуя его скованность, шепнул: — Притормози, дай тебя довести. Юрий кивнул, он был уже не в силах вымолвить ни слова и полностью остановился, замерши сверху. Все его тело трепетало мелкой дрожью. Рука Владимира на его члене заработала быстрее, с идеальным нажимом и в такт с легкими, подталкивающими движениями его бедер снизу. С очень шумным, сдавленным выдохом, больше похожим на стон облегчения, чем на звук удовольствия, Юрий кончил. В пиковый момент, когда сознание совсем поплыло, он инстинктивно, непроизвольно отклонился назад, глубже насаживаясь на пульсирующий внутри него член, и чуть не взвыл — не от боли, а от переизбытка чувств, которые он был не в состоянии вместить. Он без сил рухнул на грудь Владимира, как подкошенный. Его лицо прижалось к горячей, влажной от пота коже, и он слышал, как где-то под ухом бешено колотится сердце — то ли его собственное, то ли Владимира. Он тяжело и прерывисто дышал, его легкие горели, а разум был пуст. Он уже ничего не понимал и не соображал, полностью отдавшись на волю сладкой послеоргазмической истомы, которая накрыла его с головой. — Можно еще немного подвигаться? Юрий что-то угукнул в его грудь и лишь ослабил объятия, давая тому пространство. Владимир чмокнул Юрия в висок — в знак благодарности, наверное, — и осторожно продолжил двигаться. Сначала это было почти ленивое, едва заметное покачивание бедер, наслаждение ощущениями. Затем он постепенно начал набирать темп, его дыхание стало чаще и громче, а пальцы впились в простыни по бокам от тела Юрия. Он с тихим стоном вытащил свой член, несколько раз провел ладонью по напряженному стволу и кончил — сперма попала то ли на Юрия, то ли ему самому на руку; в пылу мгновения это уже не имело никакого значения. Владимир нежно провел рукой по его бедру: — Валяйся. Сейчас вернусь. Владимир потянулся к тумбочке, взял с нее несколько салфеток, чтобы тщательно вытереть свою липкую ладонь, а затем промокнуть кожу на пояснице и бедрах Юрия — все-таки, кое-какие следы его удовольствия туда попали. Довольный, Юрий хмыкнул и перевернулся на спину, раскинув руки. Как же было хорошо. Тепло разливалось по всему телу, мышцы приятно ныли, а в груди было светло и спокойно. И в голове пусто. Он лениво потянулся, как кот, и с наслаждением подумал, что сейчас его, наверное, еще и обнимать будут. Улыбнулся. Владимир встал во весь рост, потянулся, и Юрий услышал тихий щелчок и глубокий, усталый выдох. Ему, наверное, не понравилось. То, что он кончил, еще ни о чем не говорит. Просто вид сделал. Из жалости. Потому что надо. А на самом деле Юра был неуклюжий, тихий… Владимир вернулся через пару минут с влажным полотенцем, ввалившись в комнату с таким видом, будто вернулся с великого подвига. Громко, сочно чмокнул Юрия прямо в губы — быстрый, влажный поцелуй, который развеял любые сомнения насчет посредственного секса. Какой же Юрий дурак, если вообще об этом думает. Затем Владимир тщательно вытер остатки смазки и пота с живота и бедер Юрия, свернул полотенце и отшвырнул его в угол. И затем… завалился на кровать рядом. Просто рухнул на спину, в полметре от Юрия. Никаких объятий. Юрий неподвижно лежал на боку, наблюдая за ним краем глаза, и немного взгрустнул. Глупо, но он так этого ждал. Ждал, что его прижмут к груди, что в макушку ему прошепчут что-нибудь нежное. А потом подумал: а почему всегда его должны обнимать? Инициатива ведь не наказуема. Поэтому он повернулся на бок и обхватил Владимира рукой, прижимая его к себе и чувствуя под ладонью тепло. Тот повернул голову и посмотрел на него самым влюбленным, нежным и немного ошарашенным взглядом, какой Юрий только видел в своей жизни. — Ну не смотри на меня так, — смущенно пробормотал Юрий, пряча лицо в его плече. — Хочешь секрет? — Давай, — прошептал он, уже предчувствуя, что сейчас будет что-то смущающее. Румянец пополз по его щекам заранее. — Ты тоже так иногда на меня смотришь. Особенно когда думаешь, что я не вижу. Я себя в эти моменты мальчишкой влюблённым чувствую. — Владимир усмехнулся. — Не пойми неправильно, но… из-за твоей потери памяти у нашего брака будто второе дыхание открылось. Ты смотришь на меня новыми глазами, и я пытаясь заслужить этот твой взгляд. Юрий усмехнулся в ответ. Он притянул Владимира еще ближе. Они помолчали еще немного. — Скажи честно… раньше было лучше? Раньше. Это он про… Господи. Юрий провел рукой по его волосам, чувствуя под пальцами знакомые завитки — у Володи волосы, когда влажные, всегда вьются. Юрию хотелось полежать в тишине, но, видимо, Владимир любил поболтать после секса. Ситуацию делало хуже, что он хотел поболтать на такие темы. — Нет, — ответил он просто, без тени сомнения. — Здесь и сейчас в сто раз лучше. Владимир кивнул, словно с облегчением, и решил оставить тему. Они снова лежали в тишине, прислушиваясь к биению сердец. Юрий вдруг понял, почему тот хотел поболтать. В тишине, после такой близости, в голову действительно приходили самые разные мысли — и светлые, и тревожные. На этот раз тишину нарушил сам Юрий, надеясь, что он не раздражает этим мужа: — То есть… — начал он, и Владимир задумчиво перевел на него нежный, немного уставший взгляд. — Мы вместе уже лет двадцать? Он смотрел на Владимира, пытаясь представить себе два десятилетия. Двадцать лет изо дня в день. Тот только угукнул, придвигаясь ближе, чтобы их ноги переплелись. — И я тебе до сих пор не надоел? — как-то жалобно и одновременно растерянно произнес Юрий, глядя в потолок. Он услышал, как Владимир смеется ему в шею: — Я начинаю сомневаться, что у тебя и правда амнезия, — сквозь смех проговорил он. — Я этот вопрос слышу на протяжение всех этих двадцати лет. Юрий беззлобно ткнул его в бок, и Владимир с игривым ворчанием поднялся на локоть. Он нежно, с легким чмокающим звуком, поцеловал его в щеку, а затем его руки взяли его за запястья, мягко прижимая их к матрасу по бокам от головы. — Вот эту, — его голос стал тише и серьезнее. Он обвел татуировки взглядом, потом пальцами, и мягко коснулся латинской цитаты, извивавшейся по предплечью Юрия, остановившись на ней. Большой палец медленно повторил изгибы букв. — Ты для меня набил. Когда мы даже не встречались еще. Я когда-то это сказал, а ты запомнил и… — Владимир усмехнулся, но в его усмешке послышалась легкая грусть. — …набил. Я тогда сорвался на тебя, накричал, что это глупости. А ты мне просто посмотрел в глаза и сказал: «Что хотел, то и сделал. И не жалею». Он замолчал, его пальцы замерли на старой татуировке. — А сейчас… — Владимир покачал головой, глядя на буквы, которые за двадцать лет стали частью кожи, частью истории. — Сейчас я даже думаю, что это даже романтично было. И как я тогда не понял… Владимир еще что-то бормотал-бормотал, его голос становился все тише и глубже, превращаясь в убаюкивающий гул где-то под ухом. Он рассказывал что-то интересное, наверное, про другие татуировки, про тысячу маленьких историй, из которых сотканы двадцать лет. И Юрию было бы интересно послушать про то, как они двадцать лет друг другу не надоедают, но усталость уже взяла свое. Тела, уставшие после страсти и эмоциональной бури, полностью расслабились. Дыхание Владимира стало ровным и глубоким, его рука тяжело и безопасно лежала на поясе Юрия. Юрий сквозь сладкую дремоту уловил лишь обрывок фразы: «…вещи собрал?..» Поездка к маме. Она же писала что-то вроде «жду через пару месяцев»… «с Володей»… Он совсем забыл. Но сейчас, в тепле их кровати, мысль об этом вызывала лишь сонное обещание самому себе не забыть завтра упаковать чемодан.