Наш день

***

Стол был завален бумагой. Белые и кремовые с тиснением конверты, листы со списками, открытки, обрезки — все это образовывало творческий хаос, в котором Юрий, на удивление Макарова, мог ориентироваться с легкостью. Он, высунув кончик языка от старания, с упоением выводил каллиграфическим почерком очередной адрес. Рядом, отгородившись солидной баррикадой из стопок готовых приглашений, Владимир контролировал процесс. Он выверял правильность адресов, сверял имена и, конечно, критическим взглядом оценивал ровность почерка жениха. У него самого почерк был «будь здоров», разберешь хоть слово из написанного — и то уже победа. Поэтому они коллективно решили, что подписывать конверты будет Юрий. И заодно Владимир бдительно следил, чтобы Юра по доброте душевной не вписал в список кого-нибудь вроде соседской кошки или случайного попутчика, с которым когда-то приятно поболтали в баре. — Татьяна Николаевна Романова, — зачитал Юрий, сверяясь со списком на планшете. — Ты уверен, что она вообще еще там живет? А то прошло ведь… — Да куда она денется, — буркнул Владимир. — Пиши. Они работали в тишине, которая изредка прерывалась шелестом бумаги и их приглушенными голосами. Иногда их взгляды встречались, Юрий откладывал перо, Владимир — записную книжку, и они тянулись друг к другу, чтобы обменяться коротким поцелуем. Подзарядиться новой энергией. Владимир требовал чай каждый час. Он наливал себе и ставил вторую чашку перед Юрием. Каждый конверт связывал их общее настоящее с кем-то из прошлого: с коллегами по старой работе в России, с парой друзей из Англии, которые приняли их без лишних вопросов, с теми немногими, кто прошел через огонь, воду и медные трубы и остался рядом, заслужив право получить это приглашение. Юрий, закончив очередной конверт, отложил его в стопку и откинулся на спинку диванчика, глядя в потолок с мечтательной улыбкой. — А представляешь, они все получат эти конверты, откроют… Улыбнутся. Владимир хмыкнул. — Удивятся, скорее. «Макаров выходит замуж? Мир окончательно сошёл с ума». Юрий в ответ на это только посмеялся. Последний конверт был подписан, запечатан и уложен в картонную коробку для отправки. Владимир наблюдал за этим, сидя напротив, и, когда крышка коробки захлопнулась, закинул руки за голову и издал громкий, нарочито преувеличенный вздох облегчения, от которого дрогнула стопка черновиков на краю стола. — Ну наконец-то, — простонал он, с наслаждением вытягивая спину. Если бы он знал, что это будет настолько муторно, он бы настоял на электронных пригласительных. Одно письмо — и всем сразу. Но Юрию нужны были его конвертики. — Теперь можно и шампанское открыть. Заслужили. — Осталось только отнести на почту, — улыбнулся Юрий, с наслаждением разминая затекшую от долгого письма кисть. — А шампанское надо было на годовщину открывать. Или уже тогда до свадьбы откладывать. Владимир нахмурился, явно недовольный тем, что его лишили законного, по его мнению, повода для алкоголя прямо сейчас. — Тогда пойду еще чая налью, — буркнул он. — На почту — завтра. Сегодня я уже ничего не могу. Руки отваливаются. Он с некоторым усилием поднялся со стула, слегка пошатываясь от долгого сидения, и вышел из кабинета, пошаркивая ногами, направляясь в сторону кухни. Дверь в кабинет он прикрыл за собой не до конца, оставив щель, сквозь которую доносилось едва слышное шуршание бумаг. И на кухне в одиночестве, глядя на закипающий чайник, он позволил себе широко по-дурацки улыбнуться. Они это сделали. Они действительно это сделали. Владимир налил себе чай в высокую кружку, слушая, как его жених перемещается в кабинете: скрипнул стул, мягко стукнула крышка коробки. Он собрался вернуться, уже сделал шаг, но замер на месте, уловив сквозь привычные звуки приглушенный голос. Сначала он подумал, что Юрий позвонил кому-то из друзей. Может быть, Прайсу, чтобы похвастаться проделанной работой. Или Николаю. Владимир даже мысленно приготовил колкость на этот счет. Но потом сквозь приоткрытую дверь до него донеслось: — Привет, мам. У Макарова кровь застыла в жилах. Юрин голос звучал с детской беззащитной интонацией, которую он не слышал уже лет пять. Макаров тут же замолчал, застыв с горячей кружкой в руке. Пар от чая обжигал пальцы, но он не шелохнулся, боясь пропустить хоть слово. Он невольно прислушался, затаив дыхание. — Он сказал да, — мечтательно произнес Юрий. В его голосе была самая теплая, самая светлая улыбка, которую только можно было представить. Владимир почувствовал, как его губы непроизвольно вздрогнули. Он никогда в жизни не пожалеет, что сказал да. За стеной послышался тихий вздох, а затем, после небольшой паузы, Юрий снова неуверенно заговорил: — Да так, ничего… Я бы хотел видеть тебя на свадьбе. Эти слова прозвучали так просто и искренне, но с таким страхом, что у Владимира сжалось горло. Он прислонился лбом к косяку двери, внезапно почувствовав слабость в ногах. Он почти яростно моргнул, пытаясь взять себя в руки. Как глупо — он был готов расплакаться, как мальчишка, от нескольких слов из-за двери. Юрий продолжал. Его голос зазвучал оживленнее, нетерпеливее, уже не так напугано: — Где-то в середине августа. Число одиннадцатое… или двенадцатое. Владимир слышал, как Юрий что-то еще бормотал, уже тише, более лично. Потом раздались короткие гудки. Значит, разговор закончился. Макаров оттолкнулся от косяка, сделал глубокий, выравнивающий вдох и грубо потер рукой глаза. Затем он намеренно громко потопал ногами по полу, давая знать о своем приближении. Когда он вошел в комнату, Юрий сидел за столом, все еще держа в руке телефон. Его лицо светилось таким чистым, безудержным счастьем, что Владимир на мгновение забыл вообще все слова на свете. — Мама приедет на свадьбу, — радостно выпалил Юрий, поднимая на него сияющие глаза.

***

В последнее время взгляд Юрия все чаще и чаще задерживался на одной конкретной фотографии в спальне. Она стояла почти напротив кровати, и каждое утро было невозможно не обратить на нее внимание. Он просыпался от ощущения, что с портрета на него смотрит незнакомец. Он ходил вокруг да около, украдкой бросая на нее взгляды, пока Владимир был в душе, или просто проходя мимо — так и не сумев нормально ее рассмотреть с того дня, когда он потерял память. Пальцы вроде бы и тянулись к ней, но в последний момент он отшатывался, предпочитая наблюдать украдкой. Вот и сейчас, зайдя в спальню, она снова поймала его взгляд. Луч заходящего солнца золотил стекло, и улыбки на фото казались еще ярче. На этот раз он сделал глубокий вдох, подошел ближе и взял ее с комода. Он повертел рамку в руках, поцарапал ногтем вырезанную надпись «Наш день. 12.08.2016. Любовь моя, В.», поймал стеклом блик и поиграл им, направляя солнечного зайчика на стену. Красивая фотография. Прямо счастливая такая. Юрий медленно поднял руку и коснулся кончиками пальцев стекла в том месте, где была изображена его собственная улыбка. Непреодолимый барьер между ним и тем парнем. Тому Юрию все давалось легко. Он был уверен в своем праве на эту жизнь. Узнавать что-то о том дне было до жути страшно, но и невыносимо хотелось. Он вспомнил, как плохо ему стало на том самом мостике, где Владимир пытался воскресить их прошлое. А это событие, наверное, было в сто крат важнее. Оно было самой сутью той жизни, которую он потерял. Он хотел поставить фотографию обратно на комод, отложить это намерение на неопределённое «потом», когда-нибудь, когда станет полегче. Его пальцы даже ослабили хватку. Но, развернувшись, он твёрдыми шагами направился в кабинет вместе с ней. Владимир полулёжа развалился на диване, уткнувшись в телефон, и лениво водил большим пальцем по экрану. Юрий, не дав себе ни секунды передумать, застыл перед ним, сжимая во внезапно вспотевших ладонях «злополучную» рамку. — Слушай… Владимир медленно оторвался от телефона, и его взгляд сразу же нашёл фотографию в его руках. Что-то мягкое и тёплое мелькнуло в его глазах. — Слушаю, дорогой. Юрий сам невольно улыбнулся в ответ этой простой тёплой реакции. Он переступил с ноги на ногу, нервно перекладывая рамку из руки в руку. — А есть ещё фото со свадьбы? — выдохнул он, чувствуя, как к горлу подкатывает смех — то ли нервный, то ли искренний. — Не только это. Может, альбом какой-то… или на ноутбуке. Мне просто интересно. Поза Владимира изменилась мгновенно: он выпрямился, отложил телефон на журнальный столик — всё его существо выражало живейший интерес и приятное удивление. Ещё бы — у Юрия наконец-то проснулась смелость спрашивать. Не отступать, а переступать через свои страхи. Он полностью сосредоточился на супруге, и уголки его губ медленно поползли вверх. — Есть. Конечно, есть. Целая куча. — Он провёл рукой по своим волосам, наверное, вспоминая, что было на фотографиях. — Только их, наверное, хорошенько поискать надо. Юрий кивнул, всё ещё сжимая рамку в руках. Он сделал два небольших неуверенных шага вперёд и развернул фотографию к Владимиру так, чтобы тому было лучше видно. Жест был инстинктивным — «вот, смотри, это же важно». Неизвестно, зачем, ведь тот и так видел ее бесчисленное количество раз. Еще и пережил то, что там было. — Просто… если найдёшь, — хмыкнул Юрий с надеждой и лёгким смущением. Он потупил взгляд, рассматривая собственную руку на стекле. — Не срочно, конечно. Когда будет время. — Обязательно найду. В ближайшие дни. Обещаю. Он плавно поднялся с дивана и приблизился к Юрию. Он не пытался забрать фотографию, а просто встал напротив, опустил взгляд на застывшие улыбки в рамке, а затем он легко прильнул к Юрию, положив ладонь на его предплечье. Если бы не рамка — Юрий бы ответил на прикосновение сразу, всем телом. Хотя что, собственно, ему мешает? Он сначала неловко, угловато попытался обнять мужа одной рукой, всё ещё сжимая в другой рамку, отчего движение вышло скованным и нелепым. Локоть задел Владимира в бок, а сам он остался висеть в этой неестественной, половинчатой позе. А затем додумался — не хватало еще разбить эту реликвию — поставить фотографию на маленький столик и неловко потянулся руками к Владимиру. Сильные руки уже обнимали Юрия, одна ладонь — между лопаток, другая — на затылке, мягко прижимая к себе. Владимир осторожно погладил его спину. — Мне очень приятно, что ты спросил, — тихо добавил он. — Правда. Уголки губ Юрия дрогнули, и на его лице расцвела улыбка. Он наконец расслабился в объятиях, руками обвивая талию мужа. — Не так страшно, как я думал. — Что именно? — Просить. Спрашивать. Владимир лишь крепче прижал его к себе в ответ. — Вот и хорошо, — тихо произнес он где-то у него над ухом. Они так и стояли, слегка покачиваясь на месте. Спустя пару дней Юрий, вернувшись после работы, застал Владимира возившимся с ноутбуком прямо на их застеленной пледом кровати. По всему полу были хаотично разбросаны старые диски в потершихся футлярах и несколько флешек, которые были похожи на разноцветные конфетки. Юрий переодел футболку, замечая, что за ним наблюдают, повесил ее на спинку стула и бесшумно подошел сзади. Он обнял Владимира за плечи и чмокнул в щеку. — Привет. — Привет, — тот ненадолго отклонился назад, отвечая на объятие легким движением головы. Юрий присел рядом на край кровати, поджав под себя ноги и наблюдая за тем, как пальцы Владимира стучат по клавишам. — Нашел, кажется. Юрий уже научился читать его микровыражения, как открытую книгу: вот сейчас Владимир искренне увлечен, его губы плотно сжаты. А минуту назад — легкая тень раздражения была в уголках его рта из-за медлительности ноутбука. — Что нашел? — наконец спросил Юрий. Хотя он уже догадывался, ерзая в нетерпении. — Кое-что, — Владимир жестом пригласил его переместиться поближе. — Иди сюда, садись. Или ложись. Смотри. Он нажал последнюю клавишу с решительным щелчком и откинулся на подушки, развернув ноутбук так, чтобы экран был виден им обоим. Его колено слегка касалось колена Юрия. Сначала мелькнули полосы помех, зашипел на несколько секунд белый шум. Потом изображение дрогнуло и проявилось — дрожащее, немного засвеченное. Камера, видимо, была в руках у какого-то не слишком опытного оператора. Она нервно ловила то кусочек неба, то полоску земли, то снова небо, создавая ощущение головокружительного, хаотичного полета. — Это Николай снимал, — со смешком пояснил Владимир. — Клялся мне потом, что прошел курсы операторского мастерства. Как видишь, врал как сивый мерин. Снимал всё, кроме того, что нужно. Юрий не ответил. Он придвинулся ближе и впился в экран взглядом. Его поза выражала абсолютную поглощенность происходящим. И тут камера наконец нашла точку опоры и сфокусировалась. Там был он. Но не тот, что сидел сейчас на краю кровати, с плечами, ссутуленными под грузом обыденности. А другой. У него были такие же черты, но это лицо было живым. Очень нервным, правда, но освещенным широкой улыбкой. Он был в сером, идеально сидящем костюме и в руках сжимал потрепанный букет полевых цветов, почему-то перевязанный грубой бечевкой. Он что-то кричал через плечо, заливаясь безудержным смехом, и его глаза… эти самые глаза, которые Юрий видел каждое утро в зеркале — пустые и настороженные, — сияли таким чистым, ничем не омраченным счастьем… Пальцы Юрия сами собой потянулись к губам, пытаясь заглушить немой вопрос. — Это… — он начал и замолк, не в силах подобрать слова. Горло внезапно сжалось. Он сглотнул, пытаясь взять себя в руки. Владимир положил ладонь ему на колено. Он уже не смотрел на видео, а внимательно наблюдал за реакцией мужа. — Наша свадьба. Это было странно. Невыразимо странно. Слышать рассказы, которые с ним происходили до амнезии, — это было одно. Но видеть… видеть себя в костюме — было нечто совершенно иное. Он очень хотел увидеть это, но не ожидал, что это будет настолько… интенсивно. Как эффект зловещей долины. Или не очень зловещей. Просто чужой. — Ну что, жених, Вову уже видел? — раздался знакомый голос Николая на видео. Камера дрогнула и ушла в сторону, поймав на секунду крону дерева, будто оператор от неожиданного смеха едва удержал ее. Юрий обернулся на голос. Он переложил потрепанный букет в одну руку, другой быстрым машинальным движением смахнул что-то со лба. Движение было настолько отточенным, что у реального Юрия, сидевшего на кровати, непроизвольно дернулась рука, бессознательно повторяя этот забытый жест. — Не видел, — очень нервно, но весело ответил Юрий дрожащим голосом. — Пусть будет сюрприз. Хочу увидеть его прямо у входа. Реальный Юрий беззвучно шептал слова вместе со своим двойником, его губы двигались в такт знакомой интонации, которую сознание не узнавало, но тело, казалось, помнило. Пальцы бессознательно сжимались и разжимались, в точности повторяя ритм того жеста, только не в цветах, а в складках шерстяного пледа на коленях. Он чувствовал, как теплая ладонь Владимира легче сжимает его плечо, молча предлагая опору. Видимо, Владимир тоже ощутил, как напряглось и задрожало тело рядом, поэтому он потянулся к тачпаду и поставил видео на паузу. Резко застыл смазанный кадр. Юрий вздрогнул от внезапной тишины и, как только движение прекратилось, не выдержал: — Я хочу таким быть, — вырвалось у него. — Таким, как он. Он не знал, не представлял даже, как он переживет оставшуюся, наверняка гораздо более эмоциональную часть видеозаписи — нежные поцелуи, объятия, дурацкие тосты под одобрительный смех гостей… Или как вообще должны проходить свадьбы? — Ты и есть он, — просто, без тени сомнения сказал Владимир, не отпуская его плечо. — Просто немного подзабыл. — Но я правда не помню… — он резко повернулся и уткнулся лицом в его плечо, сам этого не осознавая, ища защиты от самого себя. И от этого разрыва между прошлым и настоящим. — Я смотрю на это… Я вижу свое лицо… — Юрий не понял, что именно пытался объяснить, какие сложные чувства разрывали его изнутри, поэтому свернул в другое русло, уже более мягким, уставшим голосом. — Я хочу это помнить. Хочу чувствовать то, что чувствовал он. По-настоящему, а не как зритель. Его пальцы впились в ткань, цепляясь за мужа. Владимир выдержал паузу, давая буре эмоций немного улечься, просто держа его. — Хочешь узнать, что дальше будет? — обволакивающе спросил он, его губы касались уха Юрия. Тот, не отрывая лица от плеча, лишь кивнул, сделав короткий вдох. Он очень хотел. И очень боялся. Боялся следующего кадра, который может разрушить его окончательно. Или все же исцелить. В любом случае, оторваться от мужа все же пришлось. — Тогда смотри… — Владимир и снова коснулся тачпада, запуская время вперед. Кадр ожил и резко сменился. Дальше была сама церемония. Николай, видимо, уселся на своё место в первом ряду и снимал оттуда, уже более устойчиво. Объектив выхватил скромный алтарь, украшенный теми самыми полевыми цветами. Затем камера медленно повернулась, и в кадре появился Владимир. Он стоял у того же алтаря, выпрямившись во весь рост, и его лицо было таким открытым и беззащитным в своей предвосхищающей любви… Взгляд Владимира был прикован к точке за кадром — к тому месту, откуда должен был появиться он сам, жених, — с нежностью и нетерпением. Сердце Юрия сжалось от щемящей боли потери. Потери того, что он когда-то чувствовал и что теперь принадлежало не ему, а тому другому, на экране. — Господи… Ты так на меня смотрел… — Смотрю и всегда буду. Владимир протянул руку, и в кадр немного неуверенно вошел Юрий. Их ладони встретились, сплелись пальцами, и даже через низкое качество записи было видно, как эти пальцы дрожат от переполнявших их чувств. На самом деле, реального Юрия колотило сейчас не меньше — как будто он и правда стоял там, переживая все заново. — Можете поцеловать жениха, — прозвучал приглушенный торжественный голос ведущего, и они, не размыкая рук, потянулись друг к другу. Юрий на мгновение закрыл глаза, и его лицо озарилось принятием и безграничным доверием. Их губы встретились в нежном поцелуе. Гости захлопали. Николай тоже хотел захлопать, но, поколебавшись — продолжать снимать или хлопать, — он выбрать вариант «продолжать снимать». Юрий не выдержал. Он уже еле держался, внутри все переворачивалось и горело. Было и невыносимо больно, и радостно, и все-все-все сразу… — Черт, — сдавленно выдохнул Юрий. — Он такой… идеальный. Противно даже. Владимир тихо рассмеялся. — За кадром осталось, как ты, — Юрий заметил, что Владимир, даже когда он сам обращается к человеку на видео «он», называет его «ты», — за полчаса до этого бегал по дому и искал обручальные кольца, которые сам же и положил «на видное место, чтобы не потерялись». Дурачок. «Дурачок» прозвучало как самое настоящее ласковое признание. Юрий почти что весело фыркнул: — Правда? — Абсолютная. — Владимир повернулся к нему, его глаза блестели от смеха, который он пытался сдержать. — Мы тогда чуть с ума не сошли, пока их искали. Ты был на грани истерики, а я пытался сохранить остатки самообладания, потому что кто-то из нас должен был выглядеть хоть немного презентабельно. Прайс в итоге нашел. — И где же? — В кармане твоего пиджака, который ты снял и повесил на стул. Так что не переживай, несовершенство у тебя в крови. Никто не идеален. Он сделал паузу, и его голос стал тише, но тверже, когда он добавил: — Но ты идеален для меня. Юрий медленно выпрямился, отрывая лоб от его плеча. Стало так тепло и приятно. В уголках его глаз уже появился заинтересованный огонек. Ему не нужно было быть или казаться лучшей версией себя, чтобы дотянуть до того Юрия. Это осознание принесло тонну облегчения. Каждый промах и каждая маленькая неуклюжесть заставляли больше понимать того Юрия и делали его роднее. Он не был безупречным сказочным принцем. Он был живым. Таким же несовершенным, как и он сам. — И много таких историй? — Ты даже не представляешь, — Владимир лукаво подмигнул, не отпуская его из объятий. Юрий тихо засмеялся, коротко и с некоторым недоумением. Его рука сама нашла руку Владимира и сжала её, переплетая пальцы. — Перемотай еще раз, — попросил он уже более твердо. — До того момента, где мы только беремся за руки. Владимир послушно кивнул и потянулся к ноутбуку, чтобы начать перематывать запись, щурясь на бегущие полосы помех. Но взгляд его быстро вернулся не к экрану, а к лицу Юрия, которое теперь, с выпученными, полными жадного интереса глазами, впивалось в изображение. Он следил за каждым движением, каждым жестом их чуть более молодых целующихся версий. Затем кадр опять дрогнул и сменился, перенеся их в самую гущу застолья. Столы, уставленные угощениями, смеющиеся гости, праздничные гирлянды, свисавшие с потолка. Довольный Николай, заметно подвыпивший — это было понятно, потому что камера затряслась еще сильнее и стали слышны его смешные охи и вздохи — все еще с упорством не выпускал камеру из рук. Он подкрался к женихам, сидевшим за главным столом, и сосредоточил объектив на Владимире, который в тот момент что-то увлеченно рассказывал, оживленно жестикулируя. — Какой ты красивый, — мечтательно вырвалось у Юрия. Он сказал это не думая, не пытаясь польстить или подобрать слова, а просто констатируя факт. И словно в ответ, спустя пару секунд Юрий на видео, не сводя с Владимира влюбленного взгляда, выдал точно таким же мечтательным и немного сонным от счастья тоном, растягивая слова: — Какой ты красивый… Юрий замер. Он чувствовал себя одновременно странно и окрыленно, будто его собственное сердце только что отозвалось эхом из прошлого. Он слышал свой собственный, но совершенно неузнаваемый голос и не мог поверить, что это он. Потому что он сказал это только сейчас. Там, в тот момент, его не было, он не слышал этих слов, не планировал их. Это было спонтанное, абсолютно искреннее совпадение. Он медленно повернул голову и уставился на Владимира широко раскрытыми глазами. Тот тихо усмехнулся, и его плечо, к которому все еще был прижат Юрий, слегка вздрогнуло. — Ну вот, — произнес он мягко, поворачивая голову так, чтобы его губы касались виска Юрия. — Даже интонация та же. А ты говоришь, что это не ты. Это ты, Юра. Просто немного подзабыл. Юрий молча кивнул, прижимаясь виском к его щеке. Комок в горле снова дал о себе знать. Он снова перевел взгляд на ноутбук, и его пальцы бессознательно впились в край подушки. Другой Юрий обернулся на чей-то зов и помахал рукой человеку за кадром. Улыбка, широкая и беззаботная, не сходила с его лица. Владимир то смотрел на него с обожанием, то оглядывался по сторонам, в поисках чего-то или кого-то, держа его за талию так, будто у него в руках что-то хрупкое и бесконечно дорогое. — Таким я тебя никогда не видел. Владимир лишь сильнее сжал его плечо, но ничего не сказал. После того как камера медленно скользнула по лицу Прайса, который, откинувшись на спинку стула, наблюдал за женихами с отеческой улыбкой, она повернулась к Соупу. Тот сидел за тем же столом, но казалось, его отделяла от всеобщего веселья невидимая стенка. Он сидел, сгорбившись, и не смотрел ни в объектив, ни на Юрия с Владимиром. Он был совершенно потерянным и смущенным: плечи были напряжены и подняты к немного торчащим ушкам, а взгляд упорно устремлен в пол, будто он пытался прожечь в нем дыру. Он что-то коротко и сжато прошептал Прайсу на ухо. Тот в ответ лишь кивнул, коротко и понимающе, без лишних слов. Далее Джон просто продолжал сидеть, слегка покачиваясь на стуле, явно не зная, куда деть себя и свои неуклюжие руки. Он в целом выглядел так, будто оказался не на своем месте, будто случайно забрел на чужой праздник и теперь мучительно искал способ исчезнуть, не привлекая внимания. Юрий наблюдал за этими неуверенными подростковыми движениями, и его собственное сердце сжалось от щемящего чувства. Какая трогательная неловкость. Ему стало его жаль, хотя он понимал, что на этот момент Соуп еще ничего не помнил. Интересно, согласился бы он прийти, если бы все понимал? Наверное, нет. — Смотри-ка, — тихо произнес Юрий. — Джон совсем растерялся. Владимир внимательнее всмотрелся и мягко улыбнулся. — Он тогда просто очень нервничал. Говорил, что никогда не был на свадьбе… тем более, на однополой, и боялся сказать или сделать что-то не так. — Владимир покачал головой. — Самое главное, что пришел. — Прайсу что-то шепнул. — Да наверняка спросил, не выглядит ли он как полный идиот, — с легкой усмешкой пояснил Владимир. — А Прайс, как видишь, успокоил. Юрий снова перевел взгляд на смущенного Соупа с пониманием в глазах. — Он старается, — тихо проговорил он, больше для себя, чем для Владимира. И тут его собственные мысли понеслись в неожиданном и тревожном направлении. Он задумался о том, что он и сам старается не меньше. По крайней мере, очень пытается — помнить о привычках Владимира, заботиться, проявлять тактильную активность. Он мысленно перебирал мелочи: как наливал ему кофе, не спрашивая, потому что запомнил; как старался не вздрагивать, когда Владимир неожиданно касался его спины, проходя мимо; как сам инициировал объятия и поцелуи перед сном. Но делает ли он достаточно? Взгляд снова скользнул по экрану, где тот Юрий легко и естественно обнимал Владимира за талию, прижимаясь к нему всем телом. А он, настоящий, до сих пор вздрагивал от прикосновения, словно обожженный. И замечает ли Владимир эти его робкие, вымученные попытки? Или он, глядя на него, видит лишь одну сплошную неудачу, жалкий провал там, где раньше цвела и сияла любовь? Пальцы Юрия бессознательно сжали край подушки, пока на экране гости поднимали бокалы. Он вспомнил, как Владимир несколько раз упоминал о сексе… Значит ли, что сейчас это стало необходимостью? Это срочно? Володе хочется, ему не хватает… А если Юрий не сможет? А если тело не откликнется? Мысли закрутились вихрем, нарастая, как снежный ком. Он настолько ушел в себя, что не заметил, как пропустил почти минуту видео. Он сидел, уставившись в одну точку, где мелькали чужие радостные лица, но не видел ровным счетом ничего. Владимир заметил его отсутствующий взгляд и мягко поцеловал его в щеку, заставив вздрогнуть. — Ну что, смущает тебя наше обожание? — спросил он, пытаясь вернуть его в настоящий момент. — Нет, — Юрий медленно повернул к нему голову. — Пугает чуть-чуть. Я не… я не узнаю себя. — Дай себе время. Всё придет. Владимир что-то сказал, тайно, только для них двоих, склонившись к уху Юрия. Губы его шевельнулись, произнося слова, которые навсегда остались тайной для всех, кроме них двоих, утонув в шуме праздника. Тот Юрий засмеялся — наверное, шутка какая-то, — и откинул голову назад, обнажив горло. Потом он потянул Владимира за рукав, притянул к себе и поцеловал. Это была любовь. И тот Юрий ее совсем не стеснялся. Смотреть на это со стороны было почти неприлично, словно ты подглядываешь за чем-то сокровенным. Юрий глубоко вздохнул и опустил голову на плечо Владимиру. Он столько всего пропустил. Столько моментов, которые должны были быть его. Уже было не только грустно, а еще и горько, и обидно — на судьбу, на амнезию, на самого себя. Владимир сразу же обнял его, притянул ближе, и его широкая ладонь легла на взволнованно и часто бьющееся сердце Юрия. — Я здесь. Я с тобой. Юрий сидел, застыв, прислушиваясь к стуку сердца под ладонью и пытаясь совместить его неровный ритм с ровным, уверенным биением того, прежнего благополучия на экране. Он неотрывно смотрел на этого незнакомца со своим лицом, который умел так беззаветно любить, так безоглядно доверять и быть счастливым. Видя это, он чувствовал острую боль утраты, будто кто-то вырвал из его груди самый главный орган и теперь демонстрировал его за стеклом, словно музейный экспонат. Он не помнил этого дня. Не помнил пьянящего чувства, переполнявшего того человека. Медленно, с трудом оторвав взгляд от ноутбука, он с печальными глазами повернулся к мужу. — Мне так жаль… — голос его дрогнул, надломился и сорвался на беспомощный. Он схватился за руку Владимира, вцепившись в нее. — Мне так жаль, что я не помню наш день. Я должен был это сохранить… а вместо этого… — он замолк, бессильно качнув головой, и снова прошептал, уже почти беззвучно, глядя куда-то в сторону, на смятый плед. — Мне так жаль… Владимир молча смотрел на него, и его лицо отражало всю боль Юрия. Он не перебивал, давая тому выговориться, а потом наклонился и поцеловал его сначала в щеку, потом в лоб, и, наконец, в губы. — Не надо жалеть. Самое главное ты уже сохранил. Не оставил меня, не передумал, не ушел. Я ни на секунду не сомневаюсь, что ты — это ты. И что ты ко мне вернешься. Не к нему, — он кивнул на ноутбук, где сияло застывшее счастье, — а ко мне. И вместе мы будем не как там, а такие, какие мы есть сейчас. Юрий тяжело вздохнул, его пальцы впились в бок Владимира. — Он бы не трясся от того, что его просто обнимают, — проговорил он раздраженно, с горькой досадой на самого себя, и кивнул на свое изображение на экране. — Он бы, наверное, сам тебя сейчас уже расцеловал, а не сидел тут, как столб, и не рефлексировал над каждым своим чихом. — Я вот сейчас тебя обнимаю, — заметил Владимир, проведя рукой от его спины к затылку, — и целую. А ты не трясешься. Юрий замер, прислушиваясь к себе. И правда. Он заметил это лишь сейчас. Знакомое напряжение, которое, как ему казалось, всегда сковывало его при продолжительных прикосновениях, отступило и затихло. Его плечи были опущены, дыхание — пусть и немного сбившееся — было ровным, а пальцы уверенно держали мужа. И так было не в первый раз. Он уже привык. Привык к утренним поцелуям в макушку, к совместному пробуждению в сплетении рук и ног, к вечерним объятиям на кухне, когда Владимир, проходя мимо, обнимал его за талию и на мгновение прижимался к его спине, и к тихим шуткам, которые рождались просто так. Может, он был все-таки готов на что-то большее? Мысль уже не вызывала паники, лишь легкую нервозность. Особенно учитывая тот позорный эпизод в туалете, который он старался вытеснить из памяти от смущения. Тогда его тело отреагировало стремительно и без его ведома, смутив до глубины души, но доказав ему самому — и, возможно, Владимиру, если тот все-таки понял, — что какие-то глубокие, чисто физиологические связи не были утрачены. Он боялся больше не самого процесса или оживших травм — с этим, как он теперь понимал, можно было справиться. Он боялся того, что может разочаровать Владимира… своей неловкостью медлительностью или своей неспособностью отдаться — такой похабщиной, которая была на тех видео, Юрий бы прямо сейчас постеснялся заниматься. Или, что было, возможно, еще страшнее, — разочаровать самого себя. Вдруг не понравится и их сексуальная жизнь пойдет на спад? Совместно с мужем он смог добиться того, что не дрожал, не трясся без совсем уж мощных триггеров. Да, бывали сложности, откаты, мимолетные мысли, что все напрасно, — их с каждым днем становилось все меньше и меньше — но в целом… он, по сути, уже практически жил нормальную жизнь. — Я… — начал он и замолк, все еще прислушиваясь к тишине внутри и проверяя, действительно ли его не трясет. — Да, — удивленно и неловко выпалил он и был награжден за это крепкой бодрой встряской в объятиях. — Видишь? — довольно выдохнул Владимир. — Ты уже здесь. Со мной. Он одной рукой все так же держал Юрия, а другой потянулся к тачпаду, чтобы возобновить воспроизведение, но замер. — Хочешь смотреть дальше? — спросил он, внимательно глядя на Юрия. — Можем выключить, если тяжело. Тот сделал глубокий вдох — больше от неожиданной встряски, чем от грусти, — а затем снова устремил взгляд туда, где было его прежнее «я». Но теперь это не резало так остро. Теперь была не только боль утраты, но и тень надежды. Часть себя, которую, возможно, еще можно было отыскать. — Хочу. Хочу до конца. Николай тем временем, видимо, отвлекся или решил попрактиковаться в операторском мастерстве, и камера дрогнула, поплыла и отвела объектив от женихов — уже мужей, — в сторону гостей, чтобы наладить фокус. Празднично одетые люди смеялись, разговаривали, поднимали бокалы. В кадр попала женщина с темными волосами, заплетенными в пучок, и веселыми глазами. Увидев объектив, она не смутилась, а наоборот, широко улыбнулась и помахала в камеру, состроив забавную рожицу. Вокруг нее носился мальчик лет восьми с таким же озорным взглядом, и она ловко поймала его за руку, притянула к себе и что-то быстро прошептала на ухо, отчего тот тут же успокоился. — Ух ты, — с нескрываемым восхищением выдал Николай, и камера на мгновение застыла на женщине, прежде чем он спохватился и резко дернул объектив обратно к Юрию с Владимиром. — Это кто? — заговорщеским шепотом спросил он у них, аккуратно указывая на женщину так, чтобы она не увидела. Владимир фыркнул, узнавая сцену. — Ты что, на Таню запал? — удивленно ответил Владимир на видео. Николай смущенно хмыкнул, но по тому, как камера снова дрогнула и на секунду ушла в пол, все было ясно — запал, и еще как. — О, я про нее слышал, — заинтересованно сказал реальный Юрий, приглядываясь к женщине. — Еще бы ты про нее не слышал, — как-то грустно и одновременно тепло ответил Владимир. — Она нас, можно сказать, спасла когда-то. Он умолк, и в его глазах мелькнула тень старой, давно пережитой, но не забытой боли. Юрий почувствовал, как рука Владимира непроизвольно сжала его ладонь чуть сильнее. Он пару раз кивнул, на лице мелькнуло легкое смущение, смешанное с любопытством. Потом обязательно расспросит поподробнее, решил он про себя и снова уткнулся подбородком в плечо Владимиру, вполоборота продолжая смотреть, как Николай на видео, окончательно забыв о своих операторских обязанностях, пытался краем кадра снова поймать улыбку Тани. Кадр опять оборвался, запрыгал, замелькали полосы помех, но дальше были видны настойчивые, хоть и совершенно неуклюжие попытки Николая к ней подойти. Камера то опускалась, показывая пол и чьи-то ноги, то резко взлетала, снова ловя ее улыбку и слышимый даже в записи смех, то безнадежно сбивалась с фокуса, превращая праздничную толпу в цветные размытые пятна. Было ясно — оператор окончательно забыл о своей основной работе, сраженный внезапно нахлынувшим чувством. — Ну и кадр, — не удержался реальный Юрий, с усмешкой наблюдая за этими метаниями. На самом деле, было немного досадно — он ведь свадьбу хотел посмотреть, а не документалистику о первых шагах Николая в роли влюбленного оператора. — Прямо «Оскар» за лучшую операторскую работу. — Зато искренне, — парировал Владимир, с трудом сдерживая смех. — Хотя, признаю, когда я в первый раз увидел, мне было не до смеха — хотелось иметь красивые кадры, а тут Николай со своей эпопеей. Далее, когда Николай немного успокоился, он снимал мужей, других гостей — было видно, что теперь он с Таней сидел за одним столом, что-то оживленно обсуждая, — среди которых Юрий с удивлением узнал свою мать. Она молча сидела рядом с Прайсом, отодвинув свой стул подальше от остальных. — Мама… — тихо произнес Юрий, тыча пальцем в экран. Владимир на секунду испуганно приостановил видео на безопасном моменте: — Это не…? — он не решался договорить, застыв с вытянутым к экрану пальцем. Взгляд его метнулся от изображения к лицу Юрия и обратно. Владимир не понимал, как Юрий отреагирует на нее, какие между ними были отношения «там», и не вызовет ли этот кадр новой волны боли или отторжения. А Юрий с горьковатой усмешкой про себя подумал, что и понятия не имеет, какие отношения у него с матерью здесь и сейчас. Он помнил ее абстрактно, как образ из далекого детства. — Нет, нет, все нормально, — поспешно успокоил его Юрий. — Просто… давно ее не видел. Владимир с облегчением выдохнул и потрепал его по макушке. — Хорошо, — как-то вопросительно сказал он и снова запустил воспроизведение. В этот момент камера Николая ненадолго выхватила небольшую знакомую деталь: рука Владимира лежала на столе рядом с бокалом, и его пальцы бессознательно, немного попадая в такт играющей где-то музыке, барабанили по деревянной поверхности. В том же ритме, в каком сейчас, в реальном времени, его пальцы отбивали то же самое на клавиатуре ноутбука, когда он останавливал и перематывал запись. Эту неизменную деталь Юрий уже успел подсознательно отметить. Она и стала внезапным живым мостиком между двумя Владимирами: беззаботным женихом и терпеливым мужем. Она напоминала, что, несмотря на все перемены и пережитые невзгоды, фундаментальные черты человека остаются незыблемыми. И, глядя на того Юрия на экране, который жестикулировал и артикулировал так же привычно, он понимал: он сам не сильно отличался от… самого себя. Где-то в глубине все тот же человек продолжал жить. Однако в то, что он остался таким же, как был раньше — даже после слов Соупа, Прайса и Владимира, — он, к сожалению, поверить не мог. Слишком глубокой была пропасть между тем сияющим женихом и тем, кто сидел сейчас на кровати. Он видел мостик, перекинутый к Владимиру. Но мостик к самому себе все еще был разрушен. — Ты совсем не изменился. Владимир проследил за его взглядом, понял, о чем он говорит. — Не так уж много времени прошло. Привычка, — пожал он плечами. — С детства. Раздражает? — Нет-нет, — быстро замотал головой Юрий. Камера показала еще пару не самых интересных сцен — общие планы застолья, чьи-то спины, — и видео, к сожалению, быстро закончилось. В комнате наступила тишина после какофонии свадебных голосов. Юрий медленно моргнул, словно возвращаясь из другого измерения. — Что-то мало, — выдохнул он с легкой обидой. — Еще есть фотографии. Там и церемония, и торт… Все, что полагается. Юрий почувствовал, как в груди что-то екнуло. Он хотел сказать «да», жадно продолжить смотреть, впитывать каждый пиксель, но на него напало какое-то чересчур эмоциональное хрупкое настроение. Он был переполнен до краев, и еще одна фотография могла стать той самой каплей, что переполнит чашу и выльется в неконтролируемый срыв. Он был бесконечно благодарен, тронут до глубины души, и каждая секунда просмотра была необходимой… но изматывающей. — На сегодня… наверное, хватит. Отложи ноутбук. И Владимир не давил. Он просто кивнул. Кивнул и послушался, отодвинув компьютер на тумбочку и обернувшись к нему. И тут Юрий, движимым внезапным приливом нежности и потребностью в близости, легонько толкнул его за плечо, заставляя откинуться на подушки, и сам накрыл его своим телом, прижавшись губами к губам. Он оторвался, чтобы перевести дух, и, все еще не открывая глаз, принялся осыпать мелкими поцелуями его щеки, виски, уголки губ, не понимая, куда уткнуться, чтобы мужу было не щекотно, а только приятно. — Спасибо, — прошептал он в промежутке между нежными прикосновениями, — что показал. Владимир лишь удивленно, но счастливо ойкнул от неожиданной атаки и тут же обвил Юрия руками и ногами, цепляясь за него. — Я и сам пересмотреть хотел, — выдохнул он и опустил подбородок на его макушку, завершая объятие, делая его тесным и абсолютно безопасным. — Было приятно еще раз это увидеть. Вместе с тобой. Они лежали так в тишине, в своем клубочке, спрятавшись от всего мира в складках одеяла. Прошло несколько минут, прежде чем Юрий снова заговорил: — Мне страшно, — признался он, — что я никогда не смогу полюбить тебя так, как он. Владимир не изменил позы, просто немного отстранился, чтобы их взгляды встретились: — А я не боюсь. Потому что ты уже любишь. Я это вижу и чувствую. Просто по-другому. Не так, как тогда, а так, как можешь сейчас. И для меня это ничуть не менее ценно. Может, даже больше. Потому что сейчас каждый твой шаг ко мне — это сознательный выбор. Преодоление. И это дорогого стоит. Значит, он все-таки видит старания. Приятно знать, что он проходит это трудное, ежедневное преодоление себя не впустую. Не зря. Каждая попытка была замечена. И оценена. Постепенно от плотных объятий стало жарко, кожа стала липкой, и дышать стало трудновато в этом коконе из тел и одеял. Пришлось молча, по обоюдному неозвученному согласию, разлепиться. Теперь они лежали не обнимаясь, но все же рядом, плечом к плечу, бедро к бедру. Так тоже хорошо. Юрий перевел дух и посмотрел в окно. Темнело теперь уже совсем поздно, поэтому на небе до сих пор светило солнце, уже коснувшееся горизонта. И в этой влажной атмосфере после очередного дождя прямо над крышей соседнего домика показалась радуга. Неяркая, размытая, но Юрий все равно удивился. Он давно такого не видел. Он медленно поднялся с кровати и босиком подошел к окну, чтобы лучше рассмотреть. Он мечтательно обвел взглядом закатное небо, окрашенное в сиреневые, розовые и золотые тона. Несмотря на лужи, погода была хорошая. На улице, должно быть, очень приятно. Он обернулся на мужа. Тот лежал на боку, подперев голову рукой, и листал что-то в телефоне. Потом Юрий окончательно развернулся, прошел несколько шагов по мягкому ковру и остановился перед кроватью, сложив руки за спиной в застенчивом жесте. — Пойдем на свидание?

***

Дверь захлопнулась с глухим стуком. Хватит с них сегодня грохота музыки и поздравлений. Тишина в прихожей — то, что нужно было прямо сейчас. Владимир прислонился спиной к косяку, ощущая, как дребезжит каждая жилка. Он сбросил на тумбочку ключи, чуть не упав от звона в ушах, который они принесли. Чувствуя себя выжатым, как лимон, он сомневался, что вообще сможет дойти до спальни. Каждая мышца ныла, щеки затекали от постоянной улыбки, а в ушах все еще стоял навязчивый свадебный гул. Он сделал первый неуверенный шаг, мечтая только о том, чтобы рухнуть лицом в прохладную подушку, как вдруг почувствовал решительный рывок за галстук. Его потянули вперед — не резко, но властно и ощутимо, — заставив сделать неуклюжий шаг и чуть не споткнуться о свой же порог. Перед лицом возник Юрий. Его собственный галстук был давно сдернут, воротник рубашки расстегнут, обнажая ключицы, а в глазах, несмотря на непробиваемую усталость, играли знакомые озорные искорки. — Ну что, — его голос прозвучал хрипло от долгого общения и, возможно, от шампанского. — Есть гениальные идеи, как провести первую брачную ночь? Владимир простонал. Искренне, от всей души. Он чувствовал себя разморенным, перекормленным и абсолютно неспособным ни на что, кроме как на горизонтальное положение. — Только валяться, — выдохнул он, закрывая глаза. Он тут же открыл их, понимая, что сейчас отрубится прямо в коридоре. — Умоляю. Я объелся. Я сейчас лопну. Юрий негромко, но счастливо рассмеялся. — Поддерживаю на все сто, — он отпустил его галстук и вместо этого обнял за талию. — То же самое. Они, едва стоя на ногах, побрели в спальню, поддерживая друг друга. Оба на ходу скинули пиджаки и бросили их на пол, не глядя. Дорогущий смокинг Макарова лег рядом с костюмом Юрия бесформенной грудой. Ни тому, ни другому не было до этого сейчас никакого дела. Они рухнули на кровать одновременно, и мир поплыл перед глазами в приятном головокружении. Но через мгновение Юрий притянул к себе теперь уже его законного мужа, крепко обвив его руками. Тот безропотно уткнулся лицом ему в шею сбоку, вдыхая знакомый успокаивающий запах. Юрий лежал, глядя в потолок, и Владимир чувствовал, как поднимается и опускается его грудная клетка в такт ровному дыханию. Потом Юрий поднял руку, и в полумраке комнаты принялся разглядывать кольцо на своем пальце. Оно ловило слабый свет из другой комнаты и тускло поблескивало. Владимир наблюдал за ним сквозь полуприкрытые веки, не в силах пошевелиться, загипнотизированный этой медленной, задумчивой игрой. — Муж, — прошептал Юрий. Макаров не понял — это был вопрос, ласковое прозвище или просто констатация нового, невероятного факта. Он смущенно фыркнул, зарывшись носом глубже в его шею. — Объелся груш, — несвязно пробормотал он, намеренно коверкая слова от усталости. Лишь бы не произносить ничего серьезного в ответ. Грудь Юрия снова вздрогнула от смешка. — Скорее, шашлыка. Ты же все куски с моего шампура стащил, хищник. — А ты не доел, — оправдался Владимир, почти во сне. — Жалко было. Расточительство. Юрий обнял его крепче, улыбка не сходила с его лица. Он смотрел в потолок, мысленно перебирая оставшиеся яства. — У нас этих салатов теперь целый холодильник. Хватит, чтобы целый полк накормить. Завтра будем разбираться. Макаров не ответил. Он замолчал, потому что уже засыпал, уткнувшись лицом в плечо супруга. Но какая-то мысль, ленивая и раздумчивая, проползла в его затуманенном сознании, заставив на секунду вернуться из объятий Морфея. Он медленно провел рукой по своему животу и с грустью выдохнул: — Я растолстею, — в голосе зазвучала неподдельная скорбь. — От всего этого счастья и обжорства. И ты со мной разведешься. Найдешь себе другого. Стройного. Он ожидал услышать в ответ смех или такую же ленивую шутку. Но вместо этого получил жесткий, оглушительный чмок в лоб. — По губам бы тебе надавать за такие слова, — сказал Юрий тихо, но четко и ясно. — Никогда. Понял? Владимир сделал усилие, чтобы перед сном посмотреть на мужа еще раз — на его уставшее, счастливое лицо в полусвете, на эти удивительные голубые глаза. — Ты мой. И толстый, и худой, и спящий, и храпящий, — и Юрий еще раз поцеловал его в лоб, на этот раз тише и нежнее. Макаров не нашел слов. Просто кивнул, прижался к нему и закрыл глаза. Его рука бессознательно легла поверх руки Юрия, и их обручальные кольца тихо встретились, едва слышно звеня.