Наш день

Полотно из потоков воды за окном было беспросветно-серым — никаких тебе красок окружающего мира, — и ехать сквозь этот сплошной ливень было испытанием на прочность. Ветра не было, тяжелые капли с силой били в лобовое стекло, превращая всё и всех за ним в размытое акварельное пятно. Дворники, отчаянно метаясь из стороны в сторону, не успевали отгонять воду, и Юрию приходилось вглядываться в дорогу, напрягая зрение. Каждый поворот требовал полной концентрации. Еще пятнадцать минут. Всего пятнадцать минут, и он будет дома. Это была единственная мысль, которая согревала изнутри. Мысль об особенном тепле, что возникало только там, где был Владимир. Он даже перестал посещать врача — да и Владимир, к счастью, про это забыл, — лишь бы поскорее оказываться поближе к мужу. Эти сеансы казались ему теперь бессмысленной тратой драгоценного времени, которое можно было провести рядом. Целоваться Юрию очень понравилось. К безмерной радости мужа, он каждый день ластился к нему, требуя еще и еще. Он мог подойти сзади, обнять и прижаться губами к его шее. Или к щеке. Мог потянуть за руку, заставляя оторваться от книги, просто чтобы почувствовать на своих губах его теплые и такие мягкие. Сейчас приедет и первым делом его поцелует. Неважно, чем тот занят. Просто подойдет и поцелует. Юрий прибавил скорость. Совсем скоро его приласкают, спросят, как день, и этот бесконечный дождь станет просто фоном за окном, частью их уюта. Но когда он, наконец, свернул на нужную улицу, его поджидало холодное разочарование. Окна их дома, которые обычно в это время светились теплым желтым светом, были темными и пустыми. Владимир не дома. Тревожный холодок уже пополз по спине. Юрий заехал в гараж, и его сердце упало окончательно. Машина мужа стояла на своем привычном месте, сухая и неподвижная. Значит, он был где-то поблизости, пешком. Но где? В такую погоду? Владимир ненавидел такие ливни и наотрез отказывался в них выходить без крайней необходимости. Юрий заглушил двигатель. Возможно, Владимир просто спит. Решил прикорнуть, и поэтому свет не горит. Но тревога все равно набирала обороты. Он вышел из машины, хлопнув дверью. Не обращая внимания на потоки воды, он быстро пробежался под дождем к дому, промокнув насквозь за эти несколько секунд. Холодная влага тут же попала за воротник, заставив его вздрогнуть. В прихожей он скинул промокшие ботинки и куртку, не разбирая, куда они упали. — Ты дома? И в ответ — лишь тишина. Ему вдруг отчетливо померещилось, как он возвращается в пустую холодную казарму после тяжелого задания. Где никому нет до него дела. Где его никто не ждет. Он рванул с места, оббежал все комнаты — спальню, гостиную, кухню. Владимира нигде не было. В спальне одеяло было аккуратно заправлено, на тумбочке лежала забытая книга, заложенная закладкой на той же странице, что и утром. Никаких следов внезапного сна, никаких признаков того, что здесь недавно кто-то был. Только идеальный порядок, который сейчас казался зловещим. Значит, все-таки выперся куда-то в такую непогоду. Уже злой и нервный от дурных предчувствий Юрий тут же набрал ему. В трубке послышались ровные гудки, после четвертого раздалось короткое шуршание, и наступила полная тишина — трубку Владимир взял, но ничего не говорил. — Ты где? — В магазине, — раздался в трубке спокойный, ровный голос. — В каком магазине? — Юрий не смог сдержать раздражения, смешанного с беспокойством. — Что ты забыл в магазине в такой ливень? Ответа не последовало. Он продолжил: — Ты еще там? — Пока что да, — ответил Владимир, и в его тоне почудилась тень смущения. — Подожду, пока дождь хоть немного утихнет, и приду. — В ближайший час он не закончится! — гавкнул Юрий, глядя на сплошную стену воды за окном. — Сиди там, никуда не выходи. Я тебя заберу. Скажи, где ты. Повисла короткая пауза, в которой был слышен лишь шум дождя на его стороне. Вместо ожидаемых отговорок или оправданий в трубке послышался короткий, почти довольный звук — нечто среднее между сдержанным смешком и облегченным вздохом. И затем Владимир, уже более мягко, — с явной улыбкой в голосе, — назвал небольшой супермаркет в двух кварталах от дома. Юрий не стал ничего отвечать. Он просто, не теряя ни секунды, выскочил в гараж, дернул дверь машины и завел двигатель. Выехав на улицу, он поехал его забирать. Лихорадочно скользя взглядом между залитой водой дорогой и тусклым экраном телефона, он еле-еле определил по картам нужное место и теперь кое-как пробивался сквозь сплошную водяную пелену. Сердце колотилось где-то в горле — он представлял себе Владимира, стоящего под каким-нибудь жалким навесом, промокшего до нитки, дрожащего от холода, и его колотило от странной смеси злости, страха и заботы. Заняться ему, что ли, нечем? Сидел бы дома… А Владимир, как выяснилось, вел себя совсем иначе. Двери супермаркета раздвинулись, и он спокойно вышел на улицу, под проливной дождь. И не в куртке, а в легких домашних шортах и простой футболке, словно на дворе стоял летний вечер, а не свирепствовал стихийный шторм. На ногах у него были простые шлепанцы, шлепающие по мокрому асфальту. Он выглядел на удивление довольным и беззаботным — совершенно без страдальческого выражения лица — и неторопливо шел к машине. Когда он, наконец, уселся на пассажирское сиденье, в салон ворвался запах свежего дождя, и с его волос на обивку сиденья упало несколько особенно тяжелых капелек. Юрий, все еще дрожащий от адреналина, не выдержал: — Ты бы еще в одних трусах вышел! — выдохнул он. С одной стороны, хорошо, что все его опасения и паника не оправдались. А с другой — кто так делает?! — Ты видел вообще, что на улице творится? Владимир только плечами пожал, удобнее усаживаясь в кресле и растягивая мокрую футболку. На его лице играла безмятежная, слегка виноватая улыбка. Понравилось, наверное, что о нем заботятся. Забирают. Волнуются. — Не сахарный, не растаю, — произнес он спокойно, вытирая ладонью капли воды с лица и оставляя мокрые разводы на щеках. — Не растаешь, — передразнил его Юрий, выруливая через узкие улочки обратно к дому. Машина резко зашла в поворот, и брызги от колес веером разлетелись по тротуару. А Владимир ничего не отвечал, он лишь смотрел в окно на хлещущий дождь, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — какая-то тихая радость. — А заболеешь, — добавил Юрий, уже скорее с тревогой, чем с раздражением. Как в воду глядел. На следующее утро Юрий, естественно, обнаружил Владимира, накрытого одеялом с головой до пят, что было для него совершенно нехарактерно. Тот лежал калачиком, свернувшись в комочек, а из-под этой горы из одеяла и подушек доносилось прерывистое дыхание. Сердце Юрия сжалось. Он медленно приподнялся на кровати, опершись на локоть, и тихо, почти шепотом, спросил: — Ты чего? В ответ раздался нечленораздельный, слабый стон. Юрий потянулся к одеялу, намереваясь отодвинуть его, но из-под груды ткани тут же высунулась рука и шлепнула его по пальцам. Владимир еще больше укутался, но даже сквозь толстый слой ткани Юрий чувствовал лихорадочную дрожь. — Уйди, — буркнул Владимир. Повелительные нотки еще присутствовали, но уже звучали не убедительно, а жалобно. — Заразишься. Не лезь ко мне. — Да уж поздно думать о заразе, если мы всю ночь проспали в одной постели, — мягко парировал Юрий. — Дай я посмотрю на тебя. Хотя бы лоб потрогаю. — Ничего тебе не дам, — последовал упрямый ответ. — Уходи. Иди завтракай. Вместо ответа Юрий уже увереннее оттянул край одеяла. Показалась недовольная голова. Владимир лежал растрепанный, с мокрыми от пота волосами, прилипшими ко лбу. Все его лицо было румяным, и нос хлюпал. Сердце Юрия сжалось. Он медленно приложил ладонь к его лбу. Кожа была не просто горячей — она пылала. Сильный жар. Температура. — Ох, — тихо выдохнул Юрий, грустно покачав головой. Он не убирал руку — прохладная ладонь, должно быть, делала немного лучше. — Нагулялся в шортах, — пожурил он беззлобно. — Кто так делает? Взрослый человек. Владимир опять что-то залепетал. Юрий уловил лишь обрывки: «не читай нотации» и чуть более внятное, но все равно слабое «отстань». Уголки губ Юрия дрогнули в едва заметной улыбке. — Ладно, ладно, — он не стал спорить и натянул на Владимира одеяло обратно до самого подбородка, заправляя края по бокам, будто укутывая ребенка. — Береги силы. Юрий вышел из комнаты и прислонился спиной к косяку. В голове уже складывался четкий план. Аптека. В первую очередь — аптека. Он запустил на телефоне карты, пальцы скользили по экрану, не слушаясь, сбиваясь с иконок. Маршрут построился — две улицы, поворот направо. Он наскоро оделся, сунул ноги в кроссовки на босу ногу, проверил ключи, нащупал в кармане джинсов кошелек с карточкой. Собирался уже выйти, рука уже потянулась к ручке входной двери… Ноги сами понесли его обратно. Юрий на мгновение застыл у двери в спальню. Он приоткрыл её на пару сантиметров и заглянул внутрь. В полумраке на боку лежал все тот же сгорбленный силуэт. Он опять уснул. Ну и хорошо. Юрий прошел на кухню, взял чистый стакан. Наполнил его прохладной водой. Вернувшись, он поставил стакан на тумбочку, чтобы он был на расстоянии вытянутой руки. Рядом положил пульт от телевизора, хотя сомневался, что Владимиру сейчас будет не то что до телевизора — до самого существования внешнего мира. Задержавшись еще на секунду в дверном проеме, он неловко выпалил в тишину: — Я скоро. Он знал, что муж не услышит и не ответит, но сказать это было нужно — скорее ему самому. И только тогда, убедившись, что всё, что можно было сделать прямо сейчас, сделано, он повернулся и вышел, стараясь не хлопнуть дверью. Как назло, именно сейчас дождя не было — в этот день его обещали лишь ближе к вечеру. Улица встретила его ослепительно ярким солнцем, которое резало глаза, контрастируя с полумраком спальни. После вчерашнего ливня воздух пах мокрой травой, а лужи на асфальте отражали небо, на котором виднелась тучка. До аптеки было рукой подать — пешком дойти минут за семь, не больше, — но Юрий решил, что на машине будет надежнее и быстрее. В голове крутилась одна мысль: «Вдруг ему станет хуже, пока я тут иду?» Он почти запрыгнул в машину. Дорога прошла в спешке: вот тот самый поворот — который он проскочил и с руганью развернулся, — а вот и долгожданная вывеска аптеки. Он припарковался как попало и ворвался в аптеку, едва переводя дух, с очень растерянным лицом. Он не знал, что конкретно брать. Ну, что-то от простуды. Он безнадежно огляделся, надеясь, что ему хотя бы подскажут. — А мне… — он подошел к стойке. — Жаропонижающее. Сильное. И что-нибудь от боли в горле, чтобы сразу помогло. И… ну, для иммунитета, что ли. — Он пытался лихорадочно вспомнить, какие лекарства вообще бывают. Раньше, когда болел он сам, был только один проверенный вариант — потерпеть. Фармацевт, неторопливый мужчина, с невозмутимым профессиональным спокойствием посмотрел на него поверх очков. — Температура какая? Горло красное? Кашель есть? — методично выспрашивал он, пока Юрий, морщась, пытался дать хоть сколько-нибудь внятные ответы. Аптекарь кивнул и принялся собирать заказ, перепроверяя каждый препарат, сверяясь с компьютером и что-то бормоча себе под нос. Юрий, чувствуя, как от каждого такого движения замедляется время, замер у витрины, бесцельно разглядывая коробки с витаминами. — Возьмите. Наконец, Юрий рассчитался, схватил пакет с заветными коробочками, пробормотал «спасибо» и почти выбежал из аптеки. Он ринулся к машине, гордо думая про себя: вот он какой — чуткий, заботливый, сподобился купить все необходимое, не растерялся. Он представил, как вернется, разложит все это богатство на тумбочке, и от этого станет хоть чуточку легче не только Владимиру, но и ему самому. Он резко развернул машину, чтобы поехать к своему внезапно такому хрупкому и нуждающемуся в нем мужу. И пока дворы и улицы мелькали за окном, воспоминания накатили сами собой, непрошеные и резкие. Раньше болеть было страшно. Он вспомнил, как однажды заболел. Горло драло, и глотать слюну было настоящей пыткой. Все тело ломило. Он лежал, зарывшись лицом в жесткую подушку, и стучал зубами, укрывшись одним тонким одеялом, которое не давало никакого тепла. Он боялся пошевелиться, боялся даже тихо застонать, потому что шуметь было нельзя. Он был один. Совершенно один. Остальные были где-то там, в своем шумном мире, а он был здесь. И единственное, чего он хотел — чтобы кто-то просто подошел, сел рядом и взял за руку. И просто был. Грустно, конечно. Зато сейчас — тепло, чистота. И мчится он сейчас не в пустоту, а к тому, кто в нем по-настоящему нуждается. Он беспокоится, суетится, хочет помочь. Потому что тот ужас одиночества, который он пережил, он бы никому не пожелал. Особенно ему. И именно поэтому его осенило. Сладости. В голове будто щелкнуло — Владимир как-то обмолвился о зефирках. Каких-то конкретных, в горьком шоколаде, из той самой кофейни. Юрий тогда пообещал ему их достать, а Владимир не поверил — думал, что не найдет или, что более вероятно, просто забудет, спишет на мимолетную прихоть. Но Юрий запомнил. И, между прочим, пообещал. Поэтому рванул в ближайший крупный супермаркет. Он влетел в автоматические двери, едва не сбив с ног выходящую пару с полной тележкой. Внутри царила яркая будничная атмосфера, которая резала глаза и давила на виски. Музыка, смех детей, гул десятков голосов — все это казалось кощунственным, когда где-то там его муж лежал один. Юрий застыл на месте, ошеломленный, чувствуя себя потерявшимся и абсолютно беспомощным среди этого изобилия. Где это может быть? Отдел со сладостями? Выпечка? Он заметил первого попавшегося сотрудника в униформе, молодую девушку, поправлявшую банки с соусами на полке. — Зефир. — От его громкого голоса девушка аж вздрогнула. — В шоколаде. И шоколад должен быть горький, кажется… Девушка, немного опешив, кивнула. — У нас несколько видов, — она показала рукой куда-то вглубь зала. — Вон на той полке, у стены, рядом с печеньем. Он помчался туда, не поблагодарив. Прильнул к стеллажу, разглядывая упаковки, хватая их с полки и заглядывая в состав. «Молочный шоколад, глазурь кондитерская…» — читал он, и сердце падало. Это было не то. Совсем не то. Он представлял себе что-то воздушное, утонченное, не этот масс-маркет. — Нет, это не то, — пробормотал он, возвращаясь к девушке, которая с любопытством наблюдала за его метаниями. — Мне другие нужны… более… — он растерянно повел рукой, не в силах объяснить, что значит это «более». Более особенные? Более дорогие? Более… правильные. — М-м-м… — покачала головой девушка. — Может, посмотреть в кондитерском отделе? Или на стенде с кофе навынос? Они иногда там выпечку ставят. Он снова заметался по залу, проверяя все возможные и невозможные отделы. Он останавливал других работников, его вопросы становились все более бессвязными и отчаянными. Все было не то. Перед глазами встал образ: Владимир ворочается в их пустой, тихой спальне, с трудом дотягивается до стакана с теплой водой, потому что некому подать свежую, прохладную. Потому что его нет рядом. А он тут, в этом дурацком супермаркете, не может найти какие-то зефирки! Отчаяние подкатило к горлу комом. Он стоял посреди ярко освещенного зала, сжимая в ладонях две коробки не того зефира, и чувствовал себя полным неудачником. Нужно было в другой магазин. Он выскочил на улицу, рванул к машине и, уже не глядя на навигатор, поехал в более дорогой супермаркет через район. Там история повторилась: вежливые продавцы, бесконечные полки со сладостями, но нужных зефирок снова не было. Тогда, отбросив все сомнения, он вбил в навигатор запрос. Название той самой кофейни, — он с трудом выудил его из памяти, — только другая точка. Он молился всем богам, чтобы они там были, чтобы не распродали, чтобы не случилось какого-нибудь дурацкого форс-мажора. Слава богу, в этот час не было пробок, и зеленый свет словно специально зажигался только для него. Наконец, за поворотом он увидел желанную вывеску. Припарковался как попало, почти влетел внутрь, звеня колокольчиком над дверью. И — о, чудо! — в стеклянной витрине, рядом с воздушными безе и румяными эклерами, лежали они. Юрий не знал, как они должны выглядеть, но знал, что это те самые. Аккуратные, обмакнутые в матовый горький шоколад. Сердце его екнуло от облегчения. Он, весь запыхавшийся, подошел к кассе и тыкающим движением пальца указал на витрину. — Вот это… — выдохнул он, переводя дух. — Две упаковки. Пожалуйста, быстрее. Кассирша, поняв срочность ситуации, наскоро надела перчатки, взяла щипцы и начала срочно перекладывать зефирки в изящную коробку с окошком. — Вам положить в пакет? — Нет! — рявкнул он, расплатился, не глядя на цену, и уже бежал к выходу. Теперь домой. Скорее домой. А дома Юрий ожидал увидеть Владимира спящим. Он аккуратно вставил ключ в замок и повернул его почти бесшумно, боясь скрипом нарушить лечебный сон. В прихожей он замер, скинув кроссовки и поставив пакеты на пол. Он на цыпочках, затаив дыхание, прошел в спальню. Лишь бы не потревожить. Его рука легла на дверную ручку, он медленно, плавно нажал на нее и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь. Он посмотрел на кровать и растерянно нахмурился. Кровать была пуста. Одеяло было сбито в бесформенный комок, простыни помяты, а подушка валялась на полу. А затем он прислушался. Дома было не так тихо, как могло показаться на первый взгляд. Из-за стен доносилось тиканье часов, и… из кабинета донесся отрывистый, но совершенно отчетливый стук. Раздавались звуки печатания компьютерных клавиш. Юрий поджал губы. Ну конечно. Ну естественно. Он вышел из спальни, и его взгляд упал на щель под дверью кабинета — оттуда пробивалась узкая полоска света. Какой же упрямый. Не могло ему за час стать лучше. Закатив глаза, Юрий распахнул дверь, не стуча. За столом, неестественно склонившись над ноутбуком, сидел Владимир. Его спина сгорбилась в дугу, и плечи были напряжены до дрожи. Из-за света монитора он выглядел еще бледнее, чем был на самом деле. Пальцы сбивались и попадали не на те клавиши. — Ты что делаешь? — разочарованно выдохнул Юрий. Владимир даже не поднял головы, лишь глубже втянул ее в плечи. — Работаю, — он сорвался на кашель. — Отстань. — Ты болен, — Юрий сделал решительный шаг вперед. — У тебя температура под сорок. Ты должен быть в постели. Сейчас же. — Я сказал, отстань. — Это что-то срочное? — Юрий кивнул на ноутбук. Владимир, не отрывая мутного взгляда от экрана, машинально покачал головой. Нет, не срочное. Это все, что Юрию нужно было знать. Он в два широких шага оказался около стола, и с глухим стуком захлопнул крышку ноутбука. — Всё. — Эй! — Владимир резко поднял на него воспаленные глаза. — Не мешай! — Я вижу, что ты еле сидишь, — сквозь стиснутые зубы проговорил Юрий, чувствуя, как его собственные пальцы дрожат от гнева, обиды и беспокойства. — В кровать. Сейчас же. Это не обсуждается. — Я закончу, и тогда… — Владимир попытался резко встать, но тело не послушалось, и он плюхнулся обратно. Юрий не стал больше тратить слова на споры. Видя, что Владимир вот-вот рухнет на пол, он молча, но решительно подошел вплотную, обхватил его торс своими руками и, собрав все силы, рывком поднял в воздух. Тот повис в его объятиях, нелепый и беспомощный. Владимир сначала попытался вырваться — но этот жалкий рывок лишь отнял у него последние силы и заодно вырвал из груди новый раздирающий приступ кашля. — Ну прекрати ты… — прохрипел он, его тело окончательно обмякло, безвольно повиснув на Юрии. Все упрямство ушло вместе с остатками сил. Он больше не сопротивлялся, позволив Юрию поднять себя и понести обратно в спальню, к скомканному одеялу и единственному месту, где он сейчас должен был находиться. И тут, окончательно сдавшись, Владимир, не открывая глаз, провел своей горячей ладонью по спине Юрия, а потом слабо, почти по-кошачьи, пожмякал ее, пытаясь сжать напряженные мышцы. Юрий не сдержал короткой, счастливой усмешки, чувствуя, что с души будто камень упал. Он бережно уложил его на смятые простыни. Владимир тут же демонстративно отвернулся к стене, но по напряженному, слишком ровному ритму, с которым вздымались его плечи, было ясно, что он не спит, а лишь дуется, переживая свое поражение и, как ему, наверное, казалось, излишнюю опеку. — Надо выпить лекарство, — тихо, но твердо сказал Юрий, принимаясь разворачивать шуршащий пакет из аптеки. Он выложил на тумбочку коробки и баночки. — Не надо, — донесся из-под одеяла упрямый голос. Юрий молча налил в пустой стакан воды, вскрыл блистер с таблетками. Подойдя к кровати, он увидел, что Владимир не шелохнулся, продолжая смотреть в стену. Юрий тяжело вздохнул, сел на край матраса и осторожно тронул его за плечо. — Повернись. Так нельзя пить. Тот нехотя перевернулся, и Юрий снова увидел его лицо — с лихорадочным румянцем на щеках, но с тем же знакомым упрямым огоньком в мутных от жара глазах. — Я же сказал… — начал он, но Юрий мягко его перебил: — Я знаю, что ты сказал. Открывай рот. Юрий, держа в одной руке стакан с водой, а в другой маленькую белую таблетку, присел на край кровати. Он молча поднес ее к губам Владимира. Тот смотрел на него поверх края стекла — в его взгляде шла отчаянная внутренняя борьба между гордостью и пониманием, что сопротивляться уже бесполезно и, честно говоря, не имеет смысла. Наконец, он глухо, сдавленно вздохнул и, с трудом приподняв голову, позволил Юрию положить горьковатую таблетку ему на язык. Он сделал большой, шумный глоток воды, поморщился от вкуса и снова упал на подушку, уже не отворачиваясь к стене и не закрывая глаза, а глядя в потолок. Его взгляд, блуждавший по комнате в поисках хоть какого-то отвлечения, наткнулся на аккуратно разложенные на тумбочке упаковки. Увидев среди коробочек с таблетками и флакончиков что-то еще, он удивленно заморгал, пытаясь сфокусироваться: — А это, — он с трудом оторвал голову от подушки и кивнул на коробочку с зефиром, — откуда? — По пути в магазин заскочил, — ответил Юрий, поправляя одеяло. Владимир тут же подскочил на кровати, срывая с себя только что натянутое одеяло и пытаясь дотянуться до вожделенной упаковки. — Дай сюда. Юрий, качая головой, но с улыбкой, подал ему коробочку. Владимир повертел ее в своих горячих пальцах, внимательно рассматривая, и на его болезненном лице появилось что-то вроде чистого изумления. — Ты нашел, — он прошептал хрипло, и его глаза на мгновение стали яснее и глубже. — Я сам их… я ж говорил, их почти не найти. Голос его звучал с трудом, но в нем слышалось неподдельное изумление. Он тут же с нетерпением криво разорвал упаковку пальцами, не обращая внимания на аккуратность. Целлофан с хрустом поддался, и он, почти не глядя, достал одну зефирку и почти целиком сунул в рот, едва прожевывая. По его лицу пробежала тень удовольствия, затмевая на мгновение даже всё недомогание. Он медленно проглотил и выдохнул, всем телом обмякнув. Потом его рука внезапно потянулась через одеяло к Юрию. Она обвила его шею — ладонь все еще была горячей, но движение было твердым — и притянула к себе с неожиданной силой. Владимир крепко обнял его, прижимая к своей горячей грудной клетке. — Спасибо, — прошептал он ему в макушку. Юрий сам додумал, за что это было — не только за зефирки, но и за терпение, за заботу, за то, что не ушел, когда его отталкивали. Обнимал Владимир на удивление сильно для человека, который всего пятнадцать минут назад трясся над клавиатурой ноутбука, не попадая по клавишам. После вкусных зефирок он уже вообще ничему не сопротивлялся. Он послушно выпил второе лекарство, не морщась и не отворачиваясь, не пытался вылезти из-под одеяла и даже приподнял голову, чтобы Юрию было удобнее поправить сбившуюся подушку. Он лежал, уставившись в потолок, но теперь его взгляд был не пустым, а задумчивым, а в уголках его губ пряталась улыбка — блаженная от того, что его так лелеют. В тишине комнаты он тихо пробормотал, глядя в потолок: — Я так рад, что ты у меня есть. Юрий улыбнулся ему в ответ, проводя прохладной влажной тканью по его лбу. Владимир, не открывая глаз, добавил: — Я тебя люблю. Юрий застыл. Его пальцы непроизвольно сжали влажную ткань, и он почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он не ожидал. Он смотрел на лицо мужа и не знал, как среагировать. Что сказать? Простое «и я тебя» казалось предательством, а что-то большее… Что-то большее он просто не мог выговорить. Какой ответ будет правильным? Искренним? Молчание затянулось. — Можешь не отвечать, — грустно пробормотал Владимир. Он слабо попытался отвернуться на подушке, но у него не хватило на это сил. — Я… я понимаю. Не надо. Юрию стало невероятно грустно и больно от такой готовности принять молчание как отказ. Только вот Юрий не отказывал. Он был просто не готов к таким признаниям здесь и сейчас. Но он был готов к чему-то другому. Поэтому он не выдержал и сделал то, к чему его сердце рвалось все это время — он наклонился, одной рукой придерживая влажную тряпку, а другой притянув Владимира к себе, и коснулся губами его горячих сухих губ. Владимир лишь тихо ахнул от неожиданности, а потом его руки — эти самые руки, что только что беспомощно лежали на одеяле, — тут же обвили Юрия за шею, притягивая ближе, крепче. Он отвечал на поцелуй с неожиданной активностью, вкладывая в него всю накопленную за день слабость, злость на себя и болезнь, и теперь нежность. Зефирки, кстати, и правда были вкусные — Юрий отчетливо почувствовал через поцелуй. Владимир кое-как — было видно, что нехотя — заставил себя отстраниться: — Ну все, все, не надо, — пробормотал он, зарываясь пылающим лицом в прохладную подушку. — Сам потом заболеешь. И кто меня тогда будет отпаивать? — с трудом выдавил он из себя шутку. Юрий не остановился. Он не стал целовать его снова, понимая, что тому нужен воздух, но его рука легла на черные волосы. Он начал ритмично расчесывать их пальцами, разглаживая спутанные пряди, затем перешел на виски, проводя круговыми движениями по горячей коже, и, наконец, принялся гладить его горячий напряженный затылок. — Тогда ты меня вылечишь, — сказал он просто, как что-то само собой разумеющееся. — Будешь мной командовать. Заставлять пить таблетки и запрещать работать. Из-под лица, уткнувшегося в подушку, донесся хриплый, сдавленный звук, похожий на попытку сдержать чихание. Потом еще один. Потребовалось мгновение, чтобы понять — это смех. Слабый, едва слышный, но искренний. Плечи Владимира слегка подрагивали в такт этим редким, хриплым смешкам. — Буду. Куда я денусь. Юрий почувствовал, как и его собственные губы непроизвольно растягиваются в улыбке — мягкой, спокойной, идущей из самой глубины. И в груди у него что-то перевернулось, оттаяло и потеплело. Не похоже на приступ страха, чувство беспомощности или незнание, что делать. Это было что-то другое — теплое, но тяжелое и прочное. Это «что-то» заполняло изнутри целиком. Он смотрел на ворочающегося под одеялом, снова принявшегося жевать зефир мужа и не мог сдержать тихого умиления, мысленно сравнивая его с большим милым животным. И в его сознании, ясно и просто, без всякой паники, всплыло осознание: он уже и так влюблен. В этот момент Владимир, словно поймав его взгляд, усмехнулся с набитым ртом: — Да уж, задание выполнено на пять с плюсом, солдат. Слово прозвучало так неожиданно и так знакомо. Юрий резко дернулся, всем телом отпрянув назад. Когда он открыл глаза, которые сам не понял, когда успел зажмурить, перед ним сидел перепуганный Владимир, застывший с недоеденной половинкой зефира в руках, с недоумением и тревогой во взгляде. — Ты чего? — испуганно спросил он, быстро проглатывая и отставляя сладость в сторону. Его рука инстинктивно потянулась к Юрию, но замерла в воздухе, не решаясь прикоснуться. Юрий осознал, что дышит слишком часто и поверхностно — он силой заставил себя сделать глубокий вдох. — Да ничего, — ошарашенно ответил он. Он отвернулся, лишь бы не встречаться взглядами, лишь бы скрыть внезапно нахлынувшие эмоции. — Только не надо меня так больше называть. Пожалуйста. Последнее слово прозвучало почти как мольба. Владимир в смятении замер. Он смотрел на согнутую спину Юрия, не понимая. — Я не хотел… Я просто пошутил, — он снова попытался поймать взгляд Юрия, но тот лишь отстранился. — Юра, прости, я не понял. — Ничего, — резко, почти отрывисто бросил Юрий, выпрямляясь. — Звучишь как… Как ███████. Он замолчал, почувствовав внезапную, зияющую пустоту в голове, будто кто-то вырвал оттуда целый пласт воспоминаний с корнями. В памяти всплывал лишь смутный образ — высокий, неясный силуэт, отбрасывающий длинную тень, и холодный, безразличный голос, для которого он всегда был только «солдатом». Не человеком с именем и чувствами, а функцией. Юрий потерянно провел дрожащей рукой по лицу и добавил, глядя куда-то в пространство мимо Владимира, в пустоту: — Просто не называй так. И все. Владимир молча наблюдал за его отрывистыми движениями, и его собственное лицо постепенно становилось все более серьезным и растерянным. Он видел, как неестественно напряжена спина Юрия. — Хорошо, — вполголоса сказал Владимир после тяжелой. — Хорошо, не буду. Никогда. — Он осторожно положил свою руку рядом на одеяло, ладонью вверх. — Но… может, ты все же объяснишь? Я не понимаю, что происходит, и видеть тебя таким… это больно. — Я не могу. Юрий резко отвернулся к окну, за которым уже сгущались сиреневые вечерние сумерки. Его голос, когда он заговорил, прозвучал глухо и отрешенно, пока детали в голове расплывались, оставляя после себя лишь смутный, всепоглощающий ужас и фантомную боль. Он с леденящим душу ужасом осознавал, как память, спасительная и предательская одновременно, постепенно начинает стирать то, что было «там».

***

Ключ щёлкнул в замке — звук вырвал весь день ожидавшего своего парня Владимира из полудрёмы, в которую он погрузился, развалившись на диване. Он приподнялся на локте, устремив взгляд в полумрак прихожей. — Ну что, герой труда? — прокричал он. — Как твой великий дебют в мире офисного планктона? Из-за угла никто не появился. Вместо этого донесся глухой стон, а затем звук падения на пол какой-то тяжелой сумки. Потом послышались шаги. Показался Юра. Лицо было слегка ошарашенным, а галстук болтался кое-как, развязанный до беспомощного состояния. Но в глазах, прищуренных от усталости, стояло деловое удовлетворение. Он с силой швырнул связку ключей на тумбу у зеркала, и те звякнули. Прежде чем что-то сказать, Юрий с наслаждением потянулся, его позвоночник хрустнул серией приглушенных щелчков, и он издал долгий, глухой стон облегчения. — Да ничего так, в общем-то, — наконец произнес он, и его усталое лицо озарила улыбка. Она была немного вымученной, но при этом самой настоящей. Это самое главное. — Вроде, даже ничего не сломал. Никого не уволили. Уже успех. Он прошел в гостиную. Владимир смотрел на него, поджав губы, чтобы не рассмеяться от умиления. Юра подошел к дивану, наклонился, чмокнул его в губы, затем скинул пиджак с таким видом, словно сбрасывал с себя десятикилограммовую ношу, и бросил его на спинку кресла. Ткань мягко шлепнулась, приняв бесформенные очертания. Владимир с удовольствием разглядывал его. Новый костюм сидел на нем отлично, подчеркивая ширину плеч. Но было видно, как Юрий инстинктивно оттягивал воротник рубашки, что выдавало его неприязнь к сковывающей свободу движений форме. — Коллектив какой? — поинтересовался Владимир, переворачиваясь на бок и подпирая голову рукой, чтобы лучше видеть лицо Юры. — Не закидали тебя там бумажками? — Да вроде нормальные все, — Юрий тяжело развалился на диване рядом, запрокинул голову на спинку и прикрыл глаза. — Пока что все цивильно. Один парень там есть, Николай, наш, русский. Сегодня он мне все и показывал, инструктаж проводил, водил по отделам. Владимир фыркнул. Он приподнялся на локте, и его лицо оказалось прямо над усталым лицом Юрия. Старая шутка сама сорвалась с языка, отточенная годами их отношений: — Николай, говоришь? — он демонстративно поднял брови, изображая подозрительность. Отчасти он, конечно, не шутил — в его голосе прозвучала игривая нота собственничества. — Молодой? Красивый? Стоит мне уже начинать ревновать? Юрий приоткрыл один глаз, сузив его, и посмотрел на него с немым укором. Он ткнул Владимира пальцем в бок. — Да брось ты. — Он потянулся и провел рукой по волосам Владимира, убирая прядь со лба. — Ты же знаешь, что нет. Его голос был спокойным, ровным, без игры или иронии. Это была простая констатация факта — как будто закон физики. Абсолютная уверенность. Владимиру это льстило, и по его лицу пробежала чуть заметная, смущенная улыбка, которую он тут же попытался скрыть, потянувшись за своей чашкой с остывшим чаем. Помолчав, Юрий добавил, глядя в потолок: — Я ему, кстати, сразу сказал, что у меня есть парень. Когда он спросил, зачем я вообще сюда переехал. Владимир на секунду замер с чашкой на полпути к губам. Он не ожидал такого. Воздух в комнате словно сгустился, наполнившись новым, неожиданным смыслом. Обычно Юра старался скрывать это как можно тщательнее, предпочитая расплывчатые «у меня есть кое-кто» или «мы с близким человеком», а сейчас… Ничего себе, прямота. Чашка с легким лязгом стукнула о стол, когда Владимир поставил ее обратно, не сделав ни глотка. — А он что? — прозвучал его вопрос, гораздо громче и удивленнее, чем он планировал. Голос на середине слова дрогнул, сорвавшись на фальцет. Владимир сдавленно кашлянул в кулак, пытаясь вернуть себе самообладание. — Ну, что он на это сказал? Юрий, казалось, совсем не ощущал этой тяжести. На его усталом лице расцвела широкая, беззаботная улыбка. — А он — ничего. Удивился, — Юрий фыркнул, вспоминая. — Выпучил глаза и сказал: «Ничего себе!». Потом добавил, что впервые видит человека, который иммигрировал «ради любви», как он выразился. Хотя истории, конечно, слышал по телевизору. Он повернулся к Владимиру полностью, его глаза блестели от смеха и внезапного воодушевления. Он перекатился на бок, подпирая голову рукой, и его взгляд стал игривым, почти хулиганским. — И на свадьбу попросил позвать. Они посмотрели друг на друга через короткое расстояние — Юрий с сияющим, счастливым выражением лица, Владимир — с вымученной, натянутой улыбкой, которая не дотягивала до глаз, останавливаясь где-то на уровне щек. — Вот как, — тихо выдохнул Владимир. — Прямо так. Это… мило с его стороны. В его голосе не было ни капли смеха, только ледяное недоумение. Но Юрий, опьяненный облегчением и радостью, не заметил. Он засмеялся — звонко, по-настоящему. И Владимиру пришлось подхватить. Он издал какой-то короткий звук, больше похожий на покашливание. Его собственная улыбка жгла щеки и губы. А потом, когда смех утих, они просто сидели друг напротив друга в теплой вечерней тишине. Юрий потянулся к нему, обнял, притянул поближе, и Владимир уткнулся носом в его плечо. Но в голове у Владимира была совершенно другая мысль. Колючая и холодная, она прокралась внутрь и упала в душу. Он смотрел сквозь плечо Юрия в окно, на темнеющее небо, и думал о том, как жестоко — пусть и неосознанно, без злого умысла — так шутить. Для Юрия это было просто слово, абстракция, легкомысленная шутка для коллеги. А для Владимира за этим словом стояли годы ожидания, робкие надежды, которые разбивались о практичные доводы. «Сейчас не время, Вова. Надо с работой определиться, с жильем. Встать на ноги сначала». Эту фразу, в разных вариациях, но с одним и тем же смыслом, он слышал бессчетное количество раз за последние два года. На каждый его осторожный намек, каждую шутку о браке, Юрий отнекивался именно так. И с каждым разом мысль об этом казалась Владимиру все более далекой и призрачной, почти что невозможной в их хрупком и непредсказуемом мире. А сейчас… сейчас он так легко, с такой дурацкой ухмылкой, позволил этому слову упасть в разговоре с почти незнакомым человеком. Как анекдот. Как нечто, не требующее обсуждения. Владимир заставил себя улыбнуться в ответ — широко, чтобы лучики морщинок легли у глаз, — и прижался губами к виску Юрия в нежном поцелуе. Он спрятал эту внезапную, обжигающую горечь глубоко-глубоко внутрь. Где она и должна была оставаться. «Нет, — строго приказал он сам себе. — Не порти ему настроение. Не сейчас. Не сегодня». Он поймал взгляд Юрия, такой ясный и довольный, и почувствовал себя эгоистом. Сегодня был хороший день. Его любимый человек вернулся домой уставшим, но не сломленным, и в его глазах снова был огонек, который так часто гасли последние месяцы тоски по работе. Он нашел в себе силы пошутить, поделиться, быть открытым. И этого… этого было достаточно. Пока.