Наш день

***

Володя лежал на узкой кровати в Юриной комнате, его тело, разгорячённое и слегка липкое от пота, утопало в мятых простынях. Рядом, так близко, что он чувствовал каждое движение грудной клетки, лежал его Юра, пытаясь отдышаться после их очередной близости — неловкой, торопливой, но очень желанной, что даже неуклюжие движения и задевание локтями казались священными. — Кажется, я уже все трещины на потолке выучил. — А я — каждую родинку на твоей спине, — ответил Володя, проводя пальцами по его плечу. Где-то за дверью были Юрины родители, доносились приглушённые шаги и голоса из телевизора, но их это сильно не смущало — они же тихо. Их пальцы переплетались, скользили по коже, с нежностью касаясь друг друга. Володя провёл ладонью по Юриному боку, чувствуя, как тот вздрагивает. Юра улыбался — его чуть припухшие губы растянулись в мягкой улыбке, а глаза все еще смотрели в потолок, где трещинки образовывали карту несуществующих миров. Макаров повернулся к нему и наклонился, чтобы губами коснуться кончика носа Юры, мягкого и чуть прохладного, оставляя лёгкий поцелуй. Володя отстранился, его взгляд скользнул по шее Юры, где багровел свежий засос, оставленный его губами всего несколько минут назад. Он провел пальцем по этому пятну. Это заставило его ухмыльнуться, но в груди шевельнулось что-то тяжелее и серьезнее, чем просто мальчишеская гордость — что-то похожее на собственнический трепет. — Увезу я тебя отсюда, — мечтательно начал он. — Из этой чёртовой России. Поженимся где-нибудь, будем жить, как захотим. В Испании, например. Или где подальше. Он уже видел это: белые дома, море, солнышко, которое греет, а не слепит. И они вдвоем. Без этих вечных взглядов исподлобья, без необходимости оглядываться. В глубине души он боялся, что Юра рассмеётся, назовет его романтичным идиотом или просто отмахнётся. Но произошло что-то похуже. Юра вообще не засмеялся. Он, наоборот, напрягся — его тело, только что расслабленное и податливое, вдруг стало твёрдым и неподвижным. Улыбка, такая живая и беззаботная мгновение назад, сползла с его лица. Володя даже не успел рассмотреть его взгляд — Юра тут же отвернулся, уставившись в стену. Макаров почувствовал, как у него внутри похолодело. Сердце, только что бившееся в радостном возбуждении, сжалось в комок. Он наклонился ближе, его рука инстинктивно потянулась к Юре, но замерла в сантиметре от его плеча, не решаясь коснуться. — Юр? — тихо позвал он. — Что случилось? — Он уже знал, что ответ ему не понравится. — Скажи, что не так? Тот сглотнул. — Да ничего. Просто… не знаю. Оставь. — Как это — «оставь»? — растерялся Володя. Собственная тревога, до этого тлевшая где-то глубоко, перерастала в легкую панику. — Только что… Только что ты был здесь, со мной, а теперь… Я же не со зла… Я же правда хочу, чтобы мы были вместе. Всегда. Юра молчал. Макаров резко отвернулся, будто получил пощечину. По крайней мере, чувствовал он себя именно так. Он уставился в потолок, в ту самую паутину трещин, что всего час назад они вместе превращали в фантастические карты. Теперь, в мертвенном свете одинокой лампочки, они выглядели уродливыми, черными шрамами. В груди у Володи все сжалось в один болезненный комок, не дававший вздохнуть. Он сглотнул, но комок не проходил. — Ты не видишь со мной будущего, — это был больше не вопрос, а утверждение. Он уже знал, что это правда. В словах была такая неприкрытая боль, что ими, казалось, можно было резать воздух. — Это так? Да или нет? И несмотря на всю эту боль, Юра молчал. Он лежал и молчал, упорно глядя в сторону, в темный угол комнаты. Макаров почувствовал, как его глаза предательски наполняются влагой, жгло, будто от едкого дыма. Он резко встал, кровать громко и жалобно скрипнула под ним. — Я домой, — холодно сказал он, с силой натягивая футболку, так, что аж почти порвал ткань. По крайней мере, Юра был с ним сейчас честен. Через боль, через разбитые надежды, но честен. Макаров быстрыми, резкими шагами направился к двери, не оглядываясь. И Юра его не остановил. Не крикнул «Володь, подожди!». Не сказал ни слова. Рука сама потянулась к ручке. Дверь открылась и с оглушительным, финальным хлопком захлопнулась за его спиной. Макаров ушёл.

***

Ключ повернулся в замке с долгожданным щелчком. Дверь отворилась, и Юрия окутал невероятно желанный запах. Запах чего-то очень вкусного, мясного — Владимир мясо любил до умопомрачения. Но в воздухе витало что-то еще. Что-то неуловимое, что нельзя было определить одним словом, но что было просто запахом дома. Тепло, покой и его муж. Этот сложный аромат впитывался в стены, в мебель, и сейчас обволакивал Юрия, как целебный бальзам, смывая с него всю уличную сырость и стресс. За окном, в промозглых сумерках, уже стояла та самая слякоть, что обещали синоптики на всю ближайшую неделю. За окном была грязная каша, а дождь сеял мелкой, назойливой изморосью, от которой не спасал даже самый надежный капюшон. Поэтому, к сожалению, поехать они никуда не могли — точнее, могли, но Владимир наотрез отказывался, уверяя, что просто заботится о Юрии. Но Юрий уже понял, что тот просто сам не хочет шлепать по лужам, — не зря он все-таки выбрал удаленную работу, — поэтому с улыбкой соглашался. И они, похоже, постепенно учились проводить время дома. Не как в заточении, а как в самом надежном и желанном убежище на свете. Юрий застыл на пороге, закрыв на секунду глаза, просто вдыхая полной грудью. Вдох — и он буквально почувствовал, как напряженные мышцы спины начали расслабляться, плечи опустились сами собой. Выдох — и дрожь утихла, сменяясь приятной тяжестью усталости. Из глубины дома, с кухни, донеслось приглушенное, но яростное бормотание, перемежающееся недовольным ворчанием. Затем раздался металлический лязг, будто упала крышка от кастрюли, и следом — короткое, одобрительное хмыканье, означавшее, что битва с кухонной утварью увенчалась успехом. Юрий невольно улыбнулся, все еще стоя в прихожей. Он снял промокшую куртку, аккуратно стряхнул с нее капли воды и повесил на вешалку, потом нагнулся, чтобы развязать шнурки на мокрых ботинках. — Я дома! — крикнул он в сторону кухни, зная, что в ответ получит лишь очередное бормотание — Владимир не мог оторваться от готовки, когда был в процессе. Он пошел в спальню, тихо шлепая по полу в мокрых носках. В комнате было почти темно, лишь свет уличного фонаря пробивался сквозь капельки и разводы дождя на оконном стекле. Он потянулся к выключателю, но рука замерла в полуметре от него. Что-то щелкнуло в его подсознании — едва уловимый сдвиг в привычной геометрии комнаты. Он тут же замер как вкопанный, застыв на пороге. Его пальцы, уже потянувшиеся к пуговицам рубашки, остановились в воздухе. Дыхание перехватило. На прикроватной тумбочке, в стеклянной вазе, стоял букет. Не большой, скромный, но от этого не менее прекрасный. Сердце пропустило удар, замерло, а затем забилось с новой, странной силой. В полумраке комнаты, освещенные лишь светом из коридора, горели фиолетовые маленькие бутоны. Те самые. Он медленно, почти боясь спугнуть видение, сделал шаг вперед. Потом еще один. Те самые, что он заприметил в цветочном ларьке, когда выбирал цветы для Владимира, которые подарил тому в порыве странного, смутного желания сделать приятно. Тогда он на них просто засмотрелся, задержав взгляд на лишнюю секунду. «Похожи на маленькие звездочки», — мелькнула тогда у него в голове мимолетная, ни к кому не обращенная мысль. Возможно, тому Юрию они тоже нравились. Значит, не сильно-то они и отличаются. И вот теперь эти самые «звездочки» были здесь. В его спальне. Для него. Володя свое обещание — замечать, запоминать, радовать — выполнил. Он медленно подошел к комоду. Его пальцы протянулись и едва коснулись прохладного, бархатистого лепестка. Фиолетовый был таким живым, глубоким и сочным цветом на фоне унылого, серого дня за окном. Какой милый всплеск радости и внимания, вписанный в интерьер их спальни. Юрию тут же захотелось поблагодарить Владимира. Искренне, по-настоящему. Хоть как-то выразить всё, что накопилось внутри — за бесконечное терпение, за все эти прекрасные истории, которые как мостики соединяли его с его же собственной жизнью. И за цветы. Красивые цветы-звездочки. Все-таки, это было невероятно приятно. И красиво. Просто красиво, без всяких сложных смыслов. Даже не переодевшись, он ринулся на кухню. Владимир стоял у плиты, спиной к входу, помешивая что-то в высокой кастрюле. Он был в простой темной футболке, которая мягко облегала торс и подчеркивала ширину его плеч и сильную линию спины. Такой… расслабленный. Домашний. Такой, каким его не видел никто посторонний. Такой, каким он принадлежал только этому дому. Только Юрию. — Я уже начал волноваться, — произнес он, не оборачиваясь. Юрий не ответил. То, что он сейчас чувствовал, слова выразить было нельзя. Вместо этого он, не говоря ни слова, подошел сзади и просто обхватил Владимира руками, прижавшись лицом и всем телом к его спине, точно между лопатками. Он вдохнул полной грудью и ощутил под щекой живое, мощное тепло. Он зажмурился, вжимаясь в него так сильно, как только мог, наверное, пытаясь раствориться и спрятаться от целого мира навсегда. Владимир замер на мгновение — не от неожиданности, а скорее от глубины этого безмолвного жеста. Затем он аккуратно поставил ложку на подставку и повернулся в его объятиях. Большие ладони легли на спину Юрия — одна на лопатки, твердо и надежно, другая на поясницу, мягко прижимая его еще ближе. — Нравятся? Комок в горле мешал говорить, сдавливая дыхание. Юрий просто кивнул, слишком бурно и по-детски. — Спасибо, — наконец сипло выдохнул он, срываясь на шепот от нахлынувших эмоций. Он оторвался от его плеча, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, пытаясь вложить в этот взгляд все, что не могли выразить слова. — За все. За то, что… терпишь меня. Рассказываешь мне наши истории, как маленькому… — Он снова кивнул в сторону спальни, надеясь, что Владимир поймет, что он говорит про цветы. — И… за это тоже. Очень красиво. И… приятно. Владимир внимательно смотрел на него, его взгляд стал серьезным, но по-прежнему оставался бездонно мягким. Он медленно протянул руку и потрепал Юрия по макушке. — Да хватит уже про это «терпеть». Мы не терпим. Мы просто… заново знакомимся. Открываем друг друга для себя снова. А цветы… — Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. — Они просто должны быть в доме. Особенно те, после которых мой муж бросается меня обнимать. Мне нравится тебя радовать. В горле снова встал ком, но на этот раз — теплый и светлый. Юрий по-прежнему не знал, что сказать. Он не мог объяснить внезапную непреодолимую потребность в тактильном подтверждении, что все это не сон и не мираж. Что он здесь. Что они отныне здесь, вместе. Он снова прижался лбом к его плечу, на этот раз не чтобы спрятаться, а чтобы почувствовать эту связь еще явственнее. — Значит, и правда нравятся, — тихо констатировал Владимир, уже не спрашивая, а просто понимая. И его руки крепче сомкнулись на спине Юрия, заключая его в надежные объятия. И в этот момент Юрий искренне захотел его поцеловать. Не потому что «надо», не чтобы для самого себя подтвердить статус супруга или проверить, может ли он это сделать без паники. А просто — потому что не мог иначе. Потому что благодарность и нежность требовали выхода, физического выражения. Юрий медленно оторвался от его плеча. Его взгляд скользнул по знакомым чертам. Сначала он — уже гораздо более мягко, не так, как раньше, — спустился от виска губами вниз. Поцелуй в висок — туда, где рождались мысли и безумные, прекрасные и пугающие планы на их будущее; где хранились все их истории и совместные моменты. Поцелуй в щеку — уже чуть более долгий — туда, где часто расцветала та самая улыбка, что заставляла забыть обо всем. Поцелуй в скулу — напряженную, красивую — туда, где сквозила та самая несгибаемая воля, что когда-то приводила в трепет, а теперь училась смиренно ждать, когда Юрий будет готов сделать следующий шаг. И вот, наконец, проделав этот путь, он дошел до губ. Юрий остановился в сантиметре от них, чувствуя их тепло и влажное дыхание Владимира на своих. Он видел, как во взгляде мужа отразилось тихое понимание и ожидание, без требований, без давления. И только он собрался с духом, посмотрел с новой решимостью, ощутив, как сердце учащенно забилось в груди, и попытался приблизиться губами, как тело вдруг застыло. Нельзя. Мышцы шеи и плеч напряглись, став неподвластными его воле. Что-то щелкнуло внутри, и какая-то невидимая стена встала между ним и его желанием. Такой яркий порыв просто растаял в воздухе, не успев реализоваться. Все шло так хорошо. И ничего не вышло. Пришлось издать неловкий звук и отступить назад с почти комичным жестом руками, которые сами собой поднялись, будто он пытался отмахнуться от собственной неуверенности и объяснить это немое отступление. Он потоптался на одном месте, переминаясь с ноги на ногу. Стало стыдно и грустно — стыдно из-за очередного внезапного сбоя, какой-то блокировки тела, а грустно — от того, что снова, уже в который раз, он не смог просто быть нормальным, просто быть тем Юрием, которым он был когда-то. Чтобы скрыть смущение, он опустил взгляд, с внезапным интересом разглядывая потертый узор на полу, и инстинктивно отошел еще на шаг, чтобы вдруг не смутить и не вызвать вопросов у мужа этой неуклюжей попыткой. Он уже мысленно собирался сдаться и уйти обратно в спальню, притворившись, что у него есть какие-то срочные дела — может, перебрать вещи в шкафу или проверить почту, — как за его спиной тут же раздался мягкий, но отчетливый голос: — Дорогой? Слово прозвучало так естественно, что Юрий на мгновение застыл и смущенно улыбнулся, все еще глядя в пол. «Дорогой» — это он. К нему обращаются. Владимир так его еще не называл. Приятно, конечно, только вот «дорогим» он себя совсем не ощущал. Он чувствовал себя обманщиком, который крадет ласку и тепло у настоящего Юрия — того, кто заслужил этого мужчину всей своей прежней жизнью. А он? Он даже поцеловать его не может. Простой, естественный порыв — и тело предательски цепенеет, будто натыкаясь на невидимую стеклянную стену. Вова терпит, ждет, рассказывает ему их жизнь как сказку на ночь… а он не может сделать самого простого шага. Не может, и все тут. Юрий встрепенулся, и его несговорчивый взгляд медленно пополз вверх: сначала темная ткань штанов, помятая на коленях, бедра, расслабленная линия торса в простой домашней футболке… и наконец — глаза. Владимир стоял в паре шагов, не приближаясь. На его лице — ни тени раздражения, лишь спокойное, выжидательное терпение и легкая, почти неуловимая озабоченность в уголках глаз. — Что ты хотел? — тепло, почти шепотом спросил Владимир. Он, конечно, все уже понял. Наверняка. Сейчас он просто давал шанс сказать это вслух, чтобы озвучить свой страх и тем самым, может быть, лишить его части силы. Или просто успокоить, снять напряжение. Юрий глубоко вздохнул. Его ладони сжались в беспомощные кулаки, а потом разжались. Он чувствовал себя нелепым подростком на первом свидании. — Поцеловать тебя хотел, — выпалил он наконец, выдохнув слова одним махом. — Хорошо, — так же с улыбкой ответил Владимир. Наверное, радовался такому прогрессу. Юрий и сам радовался бы, если бы не было так сложно. И получалось с первого раза. И затем, все-таки сделав один неторопливый шаг вперед, Владимир заинтересованно спросил: — А что помешало? — Не знаю, — честно признался Юрий, разводя руками. В его глазах это было признание в собственной неполноценности. Он с ненавистью ловил это чувство — будто его собственное тело стало врагом, который саботирует каждое искреннее желание. — Просто… не получилось. Рефлекс, наверное. — Всё ещё хочешь? — Хочу, — твёрдо и без колебаний произнес Юрий. Страх был в теле, но желание — в самой глубине души. Уголки губ Владимира дрогнули в лёгкой, понимающей улыбке. — Рефлекс, говоришь? — Владимир медленно протянул руку и взял ладонь Юрия в свою, осторожно разминая пальцы. — А давай-ка мы с этим рефлексом поспорим. Только медленно. Никуда не торопясь. Юрий был уже согласен на всё. Он позволил Владимиру притянуть себя за руку чуть ближе. Его сердце принялось колотиться чаще, но только не от страха, а от надежды и предвкушения, потому что он знал — вторая попытка точно будет удачной. — Сначала просто так постоим, — голос Владимира был ровным, успокаивающим, словно он готовил не к поцелую, а к сложной медитации. Его ладони, теплые и твердые, начали свое движение. Сначала они просто лежали на ладонях Юрия, затем поползли вверх по его предплечьям, скользнули к плечам, задержались там и наконец поднялись к щекам. Ладони Владимира оказались на его лице — не сжимали, не удерживали, а просто лежали, большие пальцы нежно проводили по скулам. — Потом… смотрим. Не торопись, — добавил он, когда почувствовал, что Юрий снова пытается порывисто приблизиться. — Просто смотри. Юрий послушно кивнул, его взгляд скользнул по знакомым чертам. Он видел каждую морщинку у глаз Владимира, каждую крошечную родинку, знакомую до боли и все равно новую. И тогда его собственные руки, будто движимые памятью тела, о которой ум еще не догадывался, сами поднялись и легли Владимиру на талию. Пальцы начали медленно, почти неуверенно поглаживать. И тогда — было едва слышно — Владимир прошептал, глядя куда-то сквозь него: — Кто же тебя так запугал… Юрий подавил в себе желание сказать «ты», потому что нет. Потому что это был не он. Этот человек, державший его сейчас, чьи пальцы так бережно касались его лица, не имел ничего общего с тем. Позволить той тени встать между ними сейчас было бы величайшим предательством. А Юрий не предатель. Он видел, как во взгляде мужа что-то изменилось — появилась тихая уверенность, будто он снова прочитал его мысли. Владимир, не отпуская его взгляда и аккуратно держа его за щеки, потянул его лицо навстречу своему. И тогда Юрий сделал свой шаг. Свой собственный, добровольный шаг — движение навстречу. Его веки сами собой прикрылись, когда он наклонился. Их губы встретились. На этот раз в движении Юрия не было прежней скованности, лишь яростное, накопившееся за все время ожидания желание. Он снова немного перестарался с силой, налетел на его губы с отчаянным напором, но в этот раз это даже сыграло на руку — поцелуй вышел более страстным и глубоким, чем задумывался изначально. В нем была вся его тоска, все невысказанные «прости» и «спасибо». Владимир ответил немедленно. Без тени удивления, но и без своей привычной, уверенной напористости, что Юрий смутно припоминал. Его губы были мягкими, отзывчивыми, они не сопротивлялись, а поддавались, двигаясь в унисон, вбирая в себя его порыв. Они не спешили, давая Юрию возможность вести, чувствовать себя хозяином положения, но в то же время своей устойчивостью и надежностью не позволяли ему потеряться в водовороте вновь обретенной смелости. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, Юрий остался близко, лбом касаясь его лба. Владимир усмехнулся: — Как будто… — начал он, и его голос обнажал его собственное, давно не испытанное волнение, — наш первый поцелуй заново. Нелепая, совершенно дурацкая шутка, но зато какая милая и искренняя. Юрий фыркнул коротким смешком. Смущение приятно смешалось с облегчением, отчего слегка кружилась голова. Притворно оскорбленный, он возразил, чтобы скрыть нахлынувшую нежность: — Я настолько плох? Владимир рассмеялся — он понимал, что еще одно невидимое препятствие было преодолено. — А кто сказал, что ты плохо целовался? — парировал он, все еще улыбаясь. Его руки мягко сползли с щек на шею, большими пальцами нежно гладя линию под челюстью. — Может, наоборот… Слишком хорошо. В первый раз никогда не знаешь, чего ожидать. Вот и сейчас… почти как тогда. Юрий опустил голову, снова уперевшись лбом в надежное плечо мужа, пряча свою счастливую улыбку. И Владимир не торопил его, не требовал поднять глаза. Он просто продолжал держать его — одна рука осталась на его шее, а другая поднялась и принялась бессознательно, но так естественно ворошить волосы на его затылке, словно делал это тысячу раз на протяжении всей их совместной жизни. Спустя долгую паузу, почти шепотом, Владимир произнес, не прекращая своих успокаивающих движений: — Знаешь, а мне даже нравится. Юрий едва расслышал. Он не поднял головы, лишь слегка повернулся щекой, чтобы лучше слышать. — Что нравится? — Нерешительность твоя. Маленькие шаги. В прошлый раз… в прошлый раз все было слишком быстро, слишком горячо и… — он сделал паузу, подбирая слова, — и слишком больно в итоге. Я никогда ни о чем не пожалею, но сейчас я понимаю, что мы с тобой тогда поспешили. Молодые были, глупые. — Он снова принялся гладить его по голове. — А сейчас… Сейчас у нас есть время. Мы можем никуда не бежать. Нам не нужно ничего доказывать ни миру, ни самим себе. Мы можем делать все медленно. И правильно. Юрий угукнул. Он не знал, как правильно, но надеялся, что Владимир знал. У него же был этот опыт. Страх отступил. Не исчез навсегда, нет — Юрий знал, что тот затаился где-то глубоко, на самом дне, терпеливо выжидая. Но здесь, на этой кухне, под уютный запах готовящегося ужина, ему не было места.

***

И Юра просто пропал. Прошла неделя. Макаров сидел в своей комнате, превратившейся в камеру пыток из табачного дыма и тишины. Сигарета за сигаретой тлела в его нервных пальцах, пепел падал на грязный пол, а телефон лежал на столе мертвым грузом. Юра не звонил, не писал — будто стер сам себя из Володиной реальности. Он страдал в полном, гнетущем одиночестве. Лежа в темноте, он снова и снова прокручивал в голове один и тот же изматывающий сценарий: даже если поступит звонок или сообщение — Юра просто скажет, что всё кончено. Что он ошибся. Что это всё была просто случайность, нелепый порыв молодости, за который теперь стыдно. Что он одумался. Только вот Юра даже этого не сказал. Ни звонка, ни сообщения. Ничего. Потому что трус. Просто испугался. Испугался последствий. Или родителей. Или того, что подумают люди. Или не захотел. Не захотел тратить на Володю силы, подбирать слова. Макаров для него — просто эпизод, который не стоил даже прощальной сцены. Как-то ночью, когда тоска и обида сомкнулись вокруг горла, Володя сдался. Он, пока никто не видит, позволил себе плакать — тихо, уткнувшись лицом в подушку, впитывающую звуки его сдавленных рыданий. Слезы текли по вискам, оставляя соленые разводы на наволочке. И тогда, чтобы было хотя бы не так обидно, чтобы острая, примитивная физическая боль хоть на миг заглушила невыносимую душевную, его рука сама потянулась к прикроватному столику. Пальцы нащупали пачку и зажигалку. Он закурил, затягиваясь до хрипа, пока легкие не наполнились едким дымом. Затем, с силой, с каким-то ожесточенным отчаянием, он притушил о свое запястье тлеющую сигарету. Резкий, обжигающий укус заставил его весь сжаться. Он глухо вскрикнул, закусив губу до крови. Секунду он просто лежал, чувствуя, как пульсирует рана, а в носу щиплет от слез. Никакого облегчения не наступило. Мысли никуда не ушли, лишь к горькому осадку добавилась стыдная боль. Не помогло совсем. Стало только хуже — теперь болело и снаружи, и внутри. Идиот. Дрянь. Он резко встал, пошел в ванную и сунул руку под струю ледяной воды. Глядя на свое искаженное болью и бессонницей отражение в зеркале, Макаров поклялся себе никогда больше так не делать. Ошибка молодости — вот кем он для него был? Таким и запомнится Юре Володя Макаров. Если вообще запомнится. Он подошёл к окну. Он думал о будущем. Не о своём — своё он видел туманным и серым, — а о Юрином. Он представлял: вот его Юра, уже отучившийся, в дорогом, отутюженном костюме. Рядом — красивая, ухоженная жена с безупречной улыбкой. Нарядные дети. Уютный дом. Правильная, чистая жизнь. Которую одобряют родители и которой тихо завидуют друзья. И от этой идеальной картинки сердце мучительно сжималось. Это уже даже была не ревность. Это было чувство полного и безвозвратного изгнания из мира, в котором будет существовать самый главный для него человек. Но если Юра так был бы счастлив… то Макаров готов был отпустить. Готов ли он на самом деле? Володя не знал. Но сейчас он пытался в это поверить, потому что альтернатива — ненавидеть Юру за его «нормальное» счастье — была невыносима. А что будет у него самого? В одну единственную любовь на всю жизнь он не верил. Это было для кого-то другого, для людей из правильных семей с правильным будущим. Но… всего год? Столько длилась его любовь? От того выпускного, на котором он чувствовал себя счастливее всех на свете, до этого позорного финала. Год, который вместил в себя целую вечность — и который теперь сжался в крошечную, ядовитую точку в сердце. Года ему оказалось мало. Слишком мало, чтобы насытиться, и слишком много, чтобы забыть. Даже всего через год их отношений Володя не представлял, как будет учиться жить без него. Как он будет просыпаться утром совсем один? Как будет дышать этим воздухом, в котором больше не будет его запаха? Это казалось задачей на следующую жизнь, а не на завтрашний день. Он уперся в окно лбом. Гул мыслей в голове не утихал. И тут в стекло — почти в самую серединку его лба — с тихим, но отчётливым щелчком, прилетел камушек. Маленький, гладкий — таких на улице полно валяется. Он звонко стукнул по стеклу, заставив Володю вздрогнуть всем телом и отпрянуть. Сердце Володи провалилось куда-то в пятки, а затем взлетело обратно и заколотилось с бешеной силой. Он неслушающимися руками с силой распахнул старую раму, которая с скрипом поддалась, и, перегнувшись через подоконник, — чуть не вывалившись с третьего этажа, — посмотрел вниз. Юра. Внизу, на тротуаре, под одиноким фонарем, стоял Юра. Он не двигался, а его взгляд, полный вселенской тоски, был прикован к его окну. Их взгляды встретились через три этажа ночной темноты. Никто из них не проронил ни звука. Макаров резко выдохнул и отпрянул от окна. Тело заработало на чистом адреналине — он судорожно начал натягивать валявшиеся на стуле штаны. Пальцы путались в ткани, становились деревянными и непослушными, но мешкать было нельзя. Только бы не ушел. Только бы не ушел. Не обращая внимания на развязанные шнурки и даже не закрыв дверь в квартиру, Макаров выскочил и помчался вниз по лестнице, пропуская ступеньки. В голове крутилось одно и то же: Сейчас он скажет, что они расстаются. Скажет, что всё кончено. Что это была ошибка. Выскочив из подъезда, он остановился, переводя дух. Фигура Юры была всего в двадцати шагах от него. Он только заметил очень странный выбор одежды для такой жаркой погоды — какая-то теплая кофта с длинным рукавом. Они замерли на мгновение, измеряя друг друга взглядами. Володя уже внутренне сжался, приготовившись к худшему — к холодным словам, к окончательному «прощай». Но вдруг Юра сорвался с места. Он буквально бросился к Макарову, и прежде чем Володя успел что-то сказать, как-то среагировать, он уже оказался в его объятиях. Руки Юры обхватили его с такой силой, что на мгновение потемнело в глазах. — Прости, — выдохнул Юра. — Прости, прости, прости… — с каждым «прости» его хватка становилась всё крепче. — Я скучал, я скучал, я так скучал, — твердил он. — Я думал, ты не выйдешь. Макаров стоял, ошеломленный, его руки все еще беспомощно висели вдоль тела, словно чужие. Потом он неловко поднял их и легонько погладил Юру по спине, чувствуя, как тот почему-то морщится. — Ты даже не написал, — его голос дрогнул, выдавая всю горечь этих дней тотального молчания. И сквозь эту едкую боль пробивалось облегчение, разливавшееся по жилам теплой волной — Юра здесь, он с ним. Он никуда не исчез. Но обида взяла свое. Володя с силой оттолкнул его от себя, разрывая объятия. Юра сопротивлялся, пытаясь притянуть его обратно: — Нет, подожди… — Отстань! — рыкнул Макаров. В этот миг он был сильнее. Он отшатнулся на пару шагов и начал уже более агрессивно. — Юра, я думал… — он попытался выкрикнуть самое страшное, что глодало его все эти дни, но слова застряли в сжатом горле. Он даже произносить это не хотел. Вместо этого он ядовито процедил сквозь стиснутые зубы, глядя куда-то мимо него: — Я испугался. Макаров ненавидел признавать это, ненавидел быть слабым и беззащитным. Он отвернулся, но почувствовал, как Юра, не сдаваясь, своими влажными руками подбирается к его сжатым ладоням. Чтобы просто подержать его за руки, даже такого злого и расстроенного. Он понял, что Юра еле-еле держится, чтобы не притянуть его снова и не расцеловать прямо здесь, на улице. Не то, чтобы он этого не хотел — он сам горел от желания и тоски, — просто… не на улице же. — Родители увидели засос. Не выпускали меня к тебе. Володя почувствовал, как всё внутри него резко холодеет, будто в жилы влили ледяной воды. Даже ярость на мгновение отступила. — Как ты тогда вышел? Юра горько усмехнулся: — Сбежал, — он пожал плечами, делая вид, что это пустяк. — Тоже мне, герой-любовник. Но от этого легкого пожимания плечами кофта сползла, обнажив участок кожи. Володя машинально скользнул туда взглядом — просто рефлекс. И увидел. Увидел фиолетовый синяк, уродливым пятном лежащий на ключице, прямо над линией кофты. — Это откуда? — Да ниоткуда, — внезапно огрызаясь, буркнул Юра и резко дернулся, пытаясь натянуть кофту обратно. Не хочет говорить. Юра всегда так бурчал, когда не хотел говорить. Сердце ёкнуло, предчувствуя худшее. Володя резко шагнул вперед и схватил его за запястье. — Дай сюда. — Вова! Но Володя был настойчив. Он дернул рукав вниз, оттягивая ткань. И обомлел. Синяк был не один. Чуть ниже, на ребрах, проступал еще один. И еще один. Володя очень медленно поднял на него полный ужаса взгляд. — Юра… — его голос был хриплым шепотом. — Это что? Тот замер, поняв, что скрывать бесполезно. — С отцом… немного подрались, ничего страшного, — нехотя пробормотал Юра, упорно глядя куда-то в сторону, будто в том, что в этом нет «ничего страшного», он пытался убедить не только Володю, но и самого себя. Макаров даже спрашивать не стал — он все понял без слов. Он знал, что это из-за него. Из-за них. Из-за того самого засоса, из-за их тайны, которая больше тайной не была. Он не спрашивал, потому что не хотел, чтобы Юре еще и пришлось это подтверждать вслух. Признание этой причины сделало бы ситуацию еще ужаснее. Ни о какой злости, остывавшей в его груди всего минуту назад, уже и речи не шло. Ее словно смыло волной леденящего понимания. Он все понимал — и почему Юра не звонил, запертый в четырех стенах, и почему пропал без объяснения причины, не в силах даже предупредить. Без лишних слов Володя схватил его за руку: — Пошли ко мне. Он не ждал ответа, не ждал никаких слов. Он просто развернулся и, всё ещё сжимая его руку, потащил Юру за собой к подъезду, почти бегом. Таща его по лестнице, он не отпускал. Ворвавшись в комнату, он с силой захлопнул дверь ногой. Они, спотыкаясь о разбросанные по полу вещи, рухнули на кровать. И в следующее мгновение Юра сам потянул его на себя, притягивая ближе, пока их губы не встретились. Жадно, но в то же время бесконечно мягко и бережно. Они только что вернули то, что ни в коем случае нельзя было разрушить. Макаров с трудом отстранился, — с трудом в основном из-за того, что Юра отчаянно тянул его обратно то ли из-за желания больше целовать, то ли из-за того, что он не хотел вспоминать про синяки. Володя пристально посмотрел на Юру в полумраке, проводя подушечкой большого пальца по его разбитой, чуть припухшей губе. — Раздевайся, — прошептал он. У Юры высоко поднялись брови, а глаза полезли на лоб вслед за ними. Было непонятно, был ли он рад, расстроен или просто очень удивлен. — Я сейчас не очень соблазнительно выгляжу… — Да не для этого, — Макаров закатил глаза, его губы дрогнули в слабой, уставшей улыбке, но в глазах, прищурившихся, чтобы лучше разглядеть синяки в темноте, читалась тревога. — Йодом мазать тебя будем. Юра замялся, но к кофте потянулся. — Да не надо, Вов… Само заживет. — Я сказал, раздевайся. Следующие полчаса Володя сидел на краю кровати, склонившись над Юрой. Его пальцы, обычно такие грубые и уверенные в драке, сейчас были осторожными до дрожи — он очень боялся сделать больно. Он методично обмакивал ватную палочку в пузырёк, и резкий, едкий запах йода заполнял комнату. — Ай! — резко вздрогнул Юра, когда палочка коснулась особенно большого, темно-багрового синяка на ребре. Его тело непроизвольно выгнулось. — Тихо, потерпи, — грубо пробормотал Володя, стиснув зубы, но его движения стали еще более бережными. Он выводил аккуратные сеточки на каждом синяке — на плече, на ребрах, на спине. Его взгляд мрачнел с каждой новой обнаруженной отметиной — для него это было как ножом по сердцу. — Сколько же он тебя… — голос Володи сорвался, и он не смог договорить. — Да ничего, — прошептал Юра, упорно глядя в потолок. — Главное, что сейчас я с тобой. Володя ничего не ответил, лишь сжал губы до побеления и продолжил свою старательную работу. Его пальцы, казалось, запоминали очертания каждого ушиба. Каждый синяк — жестокое напоминание о той цене, которую им приходится платить за свое счастье. В тишине комнаты, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием, время от времени слышалось легкое, сдавленное шипение Юры. Макаров винил себя. Если бы не он, не его навязчивость, не его дурацкие слова о будущем, о побеге… Юра был бы сейчас цел и невредим, сидел бы в своей комнате, готовился к экзаменам, строил свои правильные планы. А не лежал здесь, дрожа от боли и страха. — Вот и всё, — наконец выдохнул Володя, откладывая в сторону ватную палочку. Он не смотрел на Юру, уставившись на свою руку, испачканную коричневыми разводами. — Готово. Он встал, чтобы поставить баночку с йодом на стол. Стекло звякнуло о деревянную поверхность. Он не сразу вернулся, оставаясь около стола спиной к кровати, не в силах повернуться и встретиться взглядами. — Можем… — он сглотнул, заставляя себя говорить. — Можем расстаться, если… — Он не смог выговорить «если так будет лучше»; «безопаснее». — Не можем. Макаров растерянно и немного непонимающе обернулся, все еще ожидая услышать логичное объяснение, практичную причину. И вместо этого увидел улыбку. Глупую, кривую, растянувшуюся на пол-лица, но такую яркую, такую полную безнадежной любви. — Почему? — Потому что я тебя люблю. Макаров ошарашенно моргнул. Эти слова висели между ними все эти месяцы, невысказанные, но ощутимые в каждом прикосновении, в каждом украденном взгляде. Они были их самым большим секретом даже друг от друга. Они никогда не произносили этого вслух. И вот теперь Юра сказал это первым. Не в порыве страсти, а легко и просто, будто не понимая, какую разрывную бомбу бросил в основание всего мира Володи. Макаров почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он сделал неуверенный шаг назад, пока рука сама не нащупала и не уперлась в твердый край стола, лишь бы не упасть. — Я… — он попытался собрать разбегающиеся мысли в кучу, найти хоть какие-то достойные слова. — Я тоже тебя люблю, — наконец неумело и неловко выпалил он. Юра рассмеялся — коротко, счастливо, по-настоящему — и его руки потянулись к Володе, притягивая его к себе, к кровати. Их тела столкнулись, грудь к груди. Лоб Володи уперся в лоб Юры, их дыхание смешалось, теплое и неровное, общее. Они сидели так, просто держась друг за друга, не в силах вымолвить ни слова. Потом они медленно, не размыкая объятий, свалились на бок на кровать, и лежали так молча, прислушиваясь к биению сердец. Володя осторожно проводил пальцами по Юриной спине, старательно обходя каждый синяк. Тишину нарушил Юра: — Можно я обратно оденусь? А то у меня сейчас член встанет. Володя фыркнул: — Фу. Дурак. Он хмыкнул, стараясь, чтобы это прозвучало естественно и легко, но внутри у него все сжалось в один тяжелый ком. Не будет у него ничего с его Юрой. Ни семьи, ни общего дома, ни даже простого права при всех, на улице, взять его за руку. Но глядя на Юру, который теперь сидел на краю кровати, смущенно изворачиваясь, чтобы натянуть кофту и при этом не испачкать ее йодом, и бросая ему украдкой взгляды, Володя поймал себя на ясной мысли: даже если у них и правда нет будущего, он будет изо всех сил цепляться за каждое мгновение настоящего. Будет собирать эти обрывки счастья и бережно хранить их в глубине своего сердца, чтобы хватило на всю оставшуюся жизнь. И пока Юра корчил следующую гримасу, Володя сделал себе мысленную пометку, которую поклялся себе соблюдать: никогда больше не оставлять засосы на видном месте.