Наш день

Владимир, необычно радостный и явно предвкушающий долгожданное свидание с мужем, стремительно собирался, напевая под нос какой-то мотив. Он вертелся перед зеркалом в прихожей, заряженный энергией предстоящего вечера. Он примерил сначала один пиджак — темно-синий, строгий, с идеальными линиями. Покрутился, оценивая, затем снял его с недовольным видом. Достав из шкафа в спальне другой — мягкий, коричневый, — Владимир сразу оживился. Надев его, он вернулся в прихожую, снова повертелся перед зеркалом, поправил воротник и не смог сдержать широкую улыбку, поймав собственный взгляд в отражении. — Другое дело, — удовлетворенно констатировал он. И все это — с таким сиянием в глазах, таким оживлением во всем существе, что на него было почти больно смотреть. Воздух вокруг него будто искрился от нетерпения. Даже привычные движения — поправление воротника, последняя проверка ключей в кармане, быстрый взгляд на часы — казались наполненными особым, праздничным смыслом, ритуалами перед долгожданным событием. — Кажется, я все, — объявил Владимир, еще раз проведя рукой по волосам и бросая последний оценивающий взгляд в зеркало. — Юр, ты как там? Готов? Ответа не последовало. В его радостную суету врезалась плотная тишина из спальни. Владимир на мгновение замер с галстуком в руках. Юра же был готов только в окно выброситься. Любой исход виделся ему катастрофой. Он сидел на краю кровати, вцепившись пальцами в край матраса так, что суставы побелели, и молча наблюдал за приготовлениями мужа, чувствуя, как сам он внутри весь сжимается в один тугой, тревожный комок, мешающий дышать. Каждый восторженный взгляд Владимира, каждый его оживленный шаг отзывались глухой, ноющей болью. Он не знал, как себя вести, о чем говорить целый вечер, даже куда они поедут. Он отчаянно попытался представить и «отрепетировать» вечер в голове, создавая хрупкие декорации из ничего. Вот они входят в какой-нибудь ресторан. Он чувствует на себе взгляды других посетителей — кажется, все смотрят только на него, видят, что он притворяется. Они садятся за столик. Скатерть белая, такая белая, что аж глаза режет. Официант с бесстрастным лицом подает меню. Он берет его в руки, а буквы плывут перед глазами… А что он возьмет? А вдруг он выберет не то, что любил раньше? И Владимир все поймет. Наверняка, если бы он был тем собой, настоящим, все прошло бы идеально. Они бы шутили над чем-то своим, понятным только им двоим. И в самом конце, уже дома, обняв его на пороге спальни, Владимир сказал бы тихо, счастливо и уверенно: «Да, милый, вечер был замечательный». А сейчас… сейчас так просто не получится. Он уже испортил вечер, даже не успев выйти из дома. Мысли путались, наскакивая друг на друга, превращаясь в хаотичный, оглушительный вихрь паники. Его уже почти трясло. Мелкая, предательская дрожь пробегала по рукам, заставляя пальцы непроизвольно подергиваться и соскальзывать с колен. Он с силой вдавил ладони в колени, чувствуя, как влажная от пота ткань брюк прилипает к коже, пытаясь физически заставить себя сохранять хотя бы видимость спокойствия. Всего один вечер. Надо было всего лишь его перетерпеть. Пережить. Просто съездить туда, куда он хочет, поулыбаться и сделать вид, что все прекрасно. Приятно провести время. Это же не может быть настолько сложно, правда? Да не мог он никуда поехать. Не сейчас. Не в таком состоянии, когда каждый звук — даже безобидный щелчок выключателя — отзывался в нем оглушительным эхом. Он так и сидел, застыв в этой неестественной позе, и понимал, что не сдвинется с места, даже если бы от этого зависела его жизнь. И вдруг опять. Опять эта чушь. В память, как назло, ударил осколок памяти, острый и ядовитый. Небольшой отрывок — он, стоящий на стрельбище. Его пальцы ни с того ни с сего дрогнули на затворе. Макаров, наблюдавший за ним с тем же безразличием, с каким смотрел на мишени, медленно подошел сзади. — Неправильно, — его голос прозвучал прямо у уха, заставляя Юрия вздрогнуть. Холодные, сильные пальцы обхватили его кисть, поправляя хватку. — Запястье расслабь. Чувствуешь разницу? Юрия всегда бросало в жар от таких прикосновений. Он мог только кивнуть, боясь, что голос выдаст его целиком. Потом у них была целая ночь в казарме. Они просто трахались. Да, неприятно, грубо, почти по-звериному. Но в этой боли и унижении Юрий цеплялся за призрачную иллюзию избранности. Ведь выбирали же его, а не кого-то другого? Значит, он чего-то стоил. А после особо удачных операций Макаров мог подозвать его к себе в кабинет и со словами «только для тебя» налить виски из своего личного запаса. В эти моменты его ледяной взгляд слегка оттаивал, в голосе проскальзывали редкие нотки чего-то, что Юрий отчаянно хотел принять за тепло. Для него, выросшего без отца и жаждавшего признания, это стало наркотиком. Ему казалось, что за стальным фасадом командира скрывается нечто большее. Что эти редкие улыбки, это доверие — знаки уникальной связи, выходящей за рамки служебных. Однажды, после провального задания, Макаров в ярости вогнал ему ствол пистолета под ребра. — Ошибаешься — умираешь. Понял? Я не для того тебя оттаскиваю с передовой, чтобы ты подвел меня здесь. И Юрий, стиснув зубы от боли, видел в этом… заботу. «Он меня спасает, — думал он, — он учит меня выживать». Он, как дурак, верил, что за машиной для убийств бьется человеческое сердце, и что оно бьется для него. И тем страшнее было потом осознание, что это сердце было всего лишь холодным, бездушным механизмом, а его собственная преданность — всего лишь топливом для чужой войны. В настоящем Юрий выдохнул, стараясь вернуться в реальность. Уже ничего не получалось. Комната начала расплываться. «Держись, просто держись», — бежала в голове навязчивая, почти истеричная мысль. Мелкая дрожь пробежала по спине ледяными мурашками, сжимая горло и заставляя сердце биться с бешеной частотой. Всё это — и живая суета Владимира, готовившегося к их свиданию, и это проклятое, врезавшееся в сознание как нож воспоминание — уже казалось каким-то дурным, бесконечным сном, кошмаром, из которого нет выхода. Юрий сжал виски пальцами, пытаясь вдавить обратно разбегающиеся мысли. — Не сейчас… — прошептал он себе под нос, — не надо сейчас… Где-то в пыльном сером подвале, пахнущем порохом, кровью и сыростью, Юрий однажды попытался прояснить то, что было между ними. Макаров тогда, опираясь на стол с разложенными картами и оружием, холодно констатировал, его пальцы с равнодушной точностью передвигали фигурки по карте: — Ты знаешь, Юра, в нашей работе нет места слабостям, — он повернулся, глядя на него абсолютно пустым взглядом. Никакого тепла, только ледяная расчетливость. — Это просто… разрядка. Не больше. Юрий, тогда еще молодой и не сломленный, стоял по стойке смирно, но внутри все сжималось в комок от этих слов. Он, осмелев, попытался возразить: — А если я хочу больше? Макаров оборвал его, резко стукнув костяшками пальцев по столу. Его губы искривились в безрадостной улыбке, не сулящей ничего хорошего. — Тогда ты дурак, — ядовито и четко сказал он. — А дураки не выживают. Это правда была. Теперь Юрию приходилось пытаться подавить и нынешнюю панику из-за свидания, и ужасные образы из прошлого, которые внезапно стали такими же реальными, как и кровать, на которой он сидел. Он провел ладонью по шершавому покрывалу, пытаясь зацепиться за настоящее, но пальцы плохо слушались. Воздух в гостиной вдруг показался ему таким же спертым, как в том самом подвале. Он даже неосознанно сморщил нос, пытаясь отогнать навязчивый запах. Чем больше он пытался отогнать призраков прошлого, тем реальнее они становились. Тени в углу комнаты начали казаться подозрительными. Он начал сомневаться в твердости рассудка. Никакой надежды на адекватное восприятие реальности больше не было. Это же не по-настоящему. Просто воспоминания. А если нет? Вдруг он и правда с ума сошел? Может, всё это — и дом, и Владимир, и их якобы общая жизнь — лишь плод больного воображения? Во рту появился привкус пороха, едкий и горький, хотя это было невозможно. Юрий на автомате провел языком по нёбу, пытаясь избавиться от ощущения. Последние дни были такими хорошими. Так быть не могло… На лице у Юрия, видимо, и так все было написано крупными, кричащими буквами — его мертвенная бледность, широкие, как у загнанного зверя, зрачки, пальцы, нервно сцепленные в замок на коленях. Он чувствовал, как капли пота выступили на лбу. Потому что когда он зажмурился — стало хуже — он услышал тихое: — Эй, ты чего? Юрий распахнул глаза. Перед ним был Владимир. Он присел перед ним, и его сияющее, оживленное выражение мгновенно померкло, сменившись на напряженную обеспокоенность. Радость в глазах погасла. — Давно же никуда не выбирались. Все работа да дом. Я думал, тебе тоже… будет приятно. Хотел как лучше. Присутствие теперь уже реального Владимира рядом и его спокойный, ровный голос вытянули Юрия из трясины воспоминаний обратно в реальность. В глазах перестало двоиться, очертания мебели и знакомого лица снова стали четкими. И все сомнения, все эти дурацкие мысли о том, другом человеке, мгновенно рассеялись, как дым. Никакая это не правда — только яд прошлого. Его правда здесь. Уже не было плохо. Зато от такой искренней заботы Юрию стало больно. Острая, режущая вина, словно раскаленный нож, вонзилась куда-то глубоко под ребра и осталась там, пульсируя с каждым ударом сердца. И, в особенности, от этих слов. Он прекрасно знал, что они никуда не выбирались так долго именно из-него. Из-за его вечных страхов, отстраненности, и в особенности из-за проклятой неспособности быть просто нормальным мужем. Сам же себе такую жизнь отвоевал — ценой крови и потерь, — а теперь не мог ею пользоваться. Их лица были на одном уровне. Не очень близко, но все еще интимно. Из-за внутреннего нервного срыва Юрий все еще плохо обрабатывал, что он видит, поэтому он не смог ни засмущаться, ни отпрянуть, ни приблизиться. — Дома останемся? Юрий смотрел, как гаснет свет в глазах Владимира — тот самый радостный, нетерпеливый огонек, что сиял в них всего каких-то пять минут назад, когда тот напевал себе под нос, выбирая, в какой пиджак одеться, — и чувствовал, что этот крошечный и безумно важный огонек он задувает сам, своими же руками. Он коротко вздохнул. — Сядь, — прохрипел он. — Нам надо поговорить. Владимир встал так резко, будто его выдернули. Кресло, стоявшее рядом, с громким, пронзительным скрипом отъехало назад. Он замер посреди комнаты, выпрямившись во весь рост. Юрий наблюдал за этой молчаливой пантомимой напряжения — за сжатыми кулаками Владимира, за резкой линией его скул, — но странным образом уже не нервничал. Прежняя дрожь куда-то ушла, оставив после себя пустоту и странное, почти ледяное спокойствие. Ком в горле, мучивший его все это время, рассосался сам собой, словно его и не было. Может, он бессознательно сравнил мелкие, бытовые проблемы этого мирного мира с настоящим адом своего прошлого. А может, просто дошел до той черты, за которой уже не осталось места ни страху, ни надежде, и теперь он просто смирился с неизбежным исходом. — Это ненадолго. Тиканье часов на стене превратилось в оглушительный стук, отсчитывающий последние секунды их старой, привычной жизни. Каждый щелчок врезался в висок, словно молоточек, забивающий гвоздь в крышку гроба. Но Юрию было как будто все равно. Он медленно моргнул один раз, потом второй. Веки налились свинцовой тяжестью, и его вдруг дико захотелось спать — просто рухнуть и уснуть. Он старался дышать как можно глубже и ровнее, заставляя легкие работать, лишь бы не отрубиться здесь и сейчас. Владимир не сел рядом на кровать. Он подхватил откатившееся кресло, с грохотом развернул его к Юрию и уселся на самый его край, в другом конце комнаты, прямо напротив. Он уставился прямо на Юрия, почти сквозь него, его взгляд стал острым, сухим и совершенно непроницаемым, словно забрало. Даже так непохоже, — с какой-то насмешливой, почти истеричной усмешкой промелькнуло у Юрия. — Не похож на того капитана. Зря я наше свидание сорвал. Он видел, как пальцы Владимира впились в подлокотники кресла, и понимал, что тот ждет удара. Юрий усмехнулся — этот ожидаемый удар сейчас последует. — Говори, — тихо, но отчётливо произнес Владимир. Его пальцы сжали подлокотники кресла так, что аж костяшки побелели. И Юрия вдруг как отпустило. Та странная, почти иррациональная эйфория, что держала его на плаву, испарилась в одно мгновение, стоило ему осознать всю тяжесть того, что он сейчас совершил. Теперь ему придется заговорить. Наполнить эти слова смыслом. Пути назад не было — он сам пересек ту самую черту, от которой нельзя отступить. Он все еще не чувствовал ни страха, ни привычной нервозности, но появилась какая-то детская растерянность. Что же теперь говорить? С чего начать? Он широко раскрыл глаза, пытаясь впитать в себя окружающую обстановку и найти в ней опору, и провел несколько секунд в тягостном молчании, безуспешно пытаясь собрать разбегающиеся мысли в нечто связное. Его взгляд беспомощно скользнул по стенам, по книгам на полке, по лицу Владимира — и не нашел ответа. — Говори! — потребовал Владимир более твердо, почти жёстко. Его голос, подобно хлысту, рассек воздух, не терпя больше промедления. В нем слышалось уже не беспокойство, а сдерживаемая ярость и страх. Владимир резко встал, срывая с себя пиджак, и с силой швырнул его прямо на пол. Ткань тяжело шлепнулась. — Все равно уже сегодня не поедем никуда, — выдохнул он, и в его голосе звучала горькая безнадежность. Юрий бы предпочел получить еще один выстрел из «Дигла» в живот — или в лоб, — лишь бы не видеть эту сцену. Владимир снова опустился в кресло напротив, и теперь он сидел перед ним белый, как мел, подрагивая от сдерживаемых эмоций. Его лицо представляло собой странную, болезненную маску, на которой смешались вспыльчивая злость, испуг и глубокая, почти детская обида. И глядя на него, Юрию просто стало очень грустно. Владимир сейчас казался потерянным лохматым котенком. Испуганным щенком. Любым беззащитным существом, застигнутым врасплох. Юрий медленно моргнул, наблюдая, как напряглась линия его плеч. Наверное, его добивало еще и непонятное настроение мужа. Юрий то смеялся, то почти терял сознание. Он же не понимает, что происходит. А сейчас поймет. Юрий сделал паузу, встретил взгляд Владимира и произнес почти буднично: — Я прошлую жизнь вспомнил. Воцарилась тишина, которую, казалось, можно было пощупать. Владимир замер, его плечи непроизвольно немного расслабились — все его существо на мгновение выдохнуло, получив ответ, который оказался не таким ужасным, как ожидалось. Видимо, он готовился к катастрофе других масштабов. Он медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло облегчение, смешанное с недоумением. — Продолжай? — подначил он. — А эту я забыл, — хоть он говорил размеренно и говорил то, что и обязан был сказать, щёки почему-то горели огнем. Произнести это вслух оказалось куда проще, чем все эти недели безмолвно носить в себе такой груз. Он видел, как изменилось лицо Владимира, как застыли его черты, но продолжал, глядя куда-то в пространство за его спиной. — Я не помню нас здесь. И тебя не помню. Отчасти это снова была ложь. Потому что то, что он действительно помнил об этом человеке, он рассказывать не хотел. Не мог. Даже Прайс сказал, что про некоторые вещи можно умолчать. Эти воспоминания были его личным адом, и тащить туда Владимира он не имел права. Да и в этом не было смысла — ничего уже не исправить, только муж зря понервничает. Владимир замер, его лицо медленно теряло последние капли крови, становясь мертвенно-бледным. Он смотрел на Юрия широко раскрытыми глазами, в которых плескалось сначала простое недоверие, а затем — медленно нарастающий, холодный ужас. Его пальцы разжали захват на подлокотниках, беспомощно опустившись на колени. — Юра… — сдавленно, почти беззвучно прошептал он, и голос его сорвался на полуслове. Он кашлянул, снова попытался. — Что за дебильные шутки такие… Хватит, ладно? Не до них сейчас. Прекрати. В его тоне звучала мольба, последняя попытка отгородиться от надвигающейся катастрофы, вернуть все назад, в нормальность. Где его муж не говорит таких вещей. — Не шутки, — безжизненно и как-то по-простому, обыденно грустно ответил Юрий. Он оторвал взгляд от побелевшего лица Владимира, наклонился, поднял с пола скомканный пиджак, бережно отряхнул его и повесил на спинку стула рядом. — Ни черта я не шучу. Он повернулся к нему снова, и в его глазах было видно неоспоримую правду. Лицо Владимира потихоньку вытянулось. Теперь он сидел в полном, оглушающем шоке, совершенно не зная, как реагировать на услышанное. Его пальцы бессознательно, с нервной настойчивостью теребили и мяли края подлокотников. Им сегодня вообще много досталось. А затем, Владимир, видимо, инстинктивно попытался найти логическое объяснение, за которое можно было бы ухватиться. Юрий уже был готов безжалостно обрушить этот хлипкий спасательный плот. Он видел, как в глазах Владимира мелькают обрывки мыслей, и просто ждал. — Подожди, стой… — начал Владимир, и в его сорванном голосе зазвучала слабая, но упрямая надежда. Он даже поднял руку, как бы останавливая невидимый поток, пытаясь выиграть секунду. Его глаза умоляюще впились в Юрия, ища хоть малейшего подтверждения своей версии, хотя бы кивка. — Что ты такое говоришь… Может, это нервное? На работе переутомился? — Он сделал короткую паузу, ловя ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. — Ты же только недавно… Мы же с тобой… — он запнулся, замолчал, и, кажется, сам ничего не мог вспомнить от нахлынувшего стресса. Все его примеры и аргументы рассыпались в прах. — Сомневаюсь, что это нервное, — коротко и безжалостно ответил Юрий. Фраза прозвучала гораздо суше и строже, чем он планировал. Он тут же пожалел о своей резкости. Он не стал развивать тему, не предложил другого, более мягкого объяснения. Он просто отсек ту единственную соломинку, за которую отчаянно цеплялся Владимир, и теперь молча наблюдал, как тот начинает медленно идти ко дну. Сказал бы еще хоть что-нибудь. Хотя бы «прости». Хотя бы «я не хотел». Но все эмоции будто выключились, словно кто-то повернул рубильник, оставив после себя лишь вакуум и гнетущую апатию. Он искренне хотел смягчиться, найти нужные, утешительные слова, которые остановили бы боль в глазах Владимира, но не мог — дверь в ту часть его души, где жили тепло и утешение, оказалась наглухо заперта. Хотя, скорее, завалена обломками воспоминаний. Оставалось только безучастно, почти отстраненно наблюдать, как рушится мир человека, который, как он теперь смутно понимал, был ему по-настоящему дорог. Он явно что-то чувствовал, но выразить, показать и ощутить это конкретно сейчас, в этот момент, никак не мог. Может, проклятые воспоминания сделали свое дело, и Юрий подсознательно все еще видел перед собой холодного тактика, а не мужа, чье сердце он разбивал. А может, он просто перенервничал, дошел до предела, и все эмоции разом иссякли. Юрий попытался пересилить себя. Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания. Он не хотел делать больно. Он просто хотел объяснить. Но он прекрасно знал — объяснять можно по-разному. От выбранных слов и интонации сейчас зависело все. Он видел это на примере Прайса, умевшего находить слова, которые, хоть и не меняли горькой сути, но хоть как-то смягчали удар. И на примере Соупа, чья прямая, грубоватая честность могла ранить сильнее откровенной лжи. В этой ситуации беспощадным Соупом он быть не хотел. Он посмотрел на Владимира с новой, непривычной для себя уязвимостью, позволив тому увидеть измотанную борьбой с самим собой душу. Он не просил прощения — он просил понимания. Молча. И впервые за весь вечер в глазах Владимира, помимо боли и растерянности, мелькнуло что-то похожее на проблеск осознания. Он все так же сидел напряженно, но уже не так нервно, скорее — очень задумчиво. Юрий почти физически ощутил, как шестеренки в его голове начали лихорадочно работать, пытаясь переварить эту информацию. Взгляд стал более сосредоточенным, анализирующим. — Когда это произошло? — Месяц назад. Или около того. — Юрий сделал осторожную паузу. — Двадцатого марта. Владимир издал короткий, истерический смешок, в котором не было ни капли веселья. — И это всё? — со слабой, почти детской надеждой в голосе спросил он, силясь разглядеть в глазах Юрия хоть какой-то намёк, что за этим признанием не последуют другие, более страшные откровения. Юрий молча кивнул, опустив взгляд. Он не знал, что ещё можно сказать. Больше и нечего было добавить — ни хорошего, ни плохого. Всё самое важное, страшное и необъятное уже было сказано. Владимир провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с себя оцепенение. — У меня сейчас глаз дёргаться начнёт, — Юрий безоговорочно верил ему. — Что ж ты раньше молчал? — Владимир посмотрел на него, и в его глазах читалось не столько обвинение, сколько мучительное непонимание. — Полтора месяца прошло… — Я испугался, — честно признался он, опуская голову. Он помолчал несколько секунд, собираясь с духом, прежде чем задать самый страшный вопрос. — Ты теперь хочешь что… развод? — По губам бы тебе надавать за такие слова, — это было сказано с какой-то нежностью и поддразниванием. Владимир уже начал приходить в себя от шока, и первым вернулся его защитный, слегка едкий юмор. Он помолчал и добавил, сделав жест рукой: — Сейчас, подожди. Юрий понял — Владимиру нужно было время и пространство. Просто время, чтобы переварить услышанное, и пространство, чтобы сделать это без его присутствия. Он молча кивнул, давая ему делать то, что требуется. Тот резко повернулся и отошел на кухню. Юрий остался сидеть на краю кровати, но через мгновение его словно что-то потянуло. Он выглянул из спальни, стараясь что-то разглядеть, но с такого ракурса был виден лишь угол. Пришлось ориентироваться на звуки. Послышался глухой стук — Владимир поставил стакан, налил воды. Затем — громкий глоток. И тот самый звук, который он и ожидал услышать: тяжелый, глухой удар ладонями о столешницу. Владимир уперся руками в стол, опустил голову между плеч и сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов. Его реальность тоже треснула по швам. Юрий снова отступил в тень спальни, чувствуя себя одновременно и виновником, и лишним свидетелем. Он слышал, как Владимир выдохнул долго и медленно, и в этом выдохе слышалось всё: и усталость, и растерянность, и начало долгой, трудной работы по принятию. Прошло около минуты, и Владимир вернулся. — Так вот почему… — по дороге обратно в спальню он обратился то ли к Юрию, то ли к самому себе. — О господи… Он замер на пороге, не зная, куда себя деть — то ли сесть на то же несчастное кресло на колесиках, то ли сесть рядом с Юрием на кровать, рискуя быть отвергнутым. В итоге он не определился и просто остался стоять посередине комнаты, беспомощно опустив руки по швам. Юрий сидел, ссутулившись, как побитый щенок, и упорно смотрел в пол, не в силах вынести взгляд человека, которого он так сильно подвел. Он ждал либо новых, более жестких вопросов, либо обвинений, либо… утешения. На последнее он надеялся слабой, но упрямой надеждой. Владимир ведь не хотел развода. И Юрий тоже не хотел. Будто выдержав некую внутреннюю битву, Владимир с середины комнаты осторожно подошел к кровати, к Юрию. Он мягко, но уверенно взял его за подбородок, заставив поднять голову. Его пальцы были твердыми, но не грубыми — скорее, напоминали надежную опору. — Посмотри на меня, — прозвучало отчаянно, почти как мольба. Его глаза, полные боли и надежды, впились в Юрия. — Просто посмотри. Ничего не чувствуешь? Ничего не ёкает? Юрий замер, его взгляд растерянно и немного благоговейно блуждал по его чертам. — Ну… — начал он, сбивчиво и тихо, чувствуя, как слова застревают в горле. На самом деле, ёкало, и еще как. У него так никогда ничего не ёкало. Он просто постеснялся признаться. Но Владимир и так это увидел. Он хмыкнул, уже веселее, и на секунду его лицо озарилось тем самым знакомым, теплым огоньком, который Юрий, к своему удивлению, смутно вспомнил — будто где-то уже видел. Затем Владимир отпустил его подбородок. Он медленно, давая Юрию каждую секунду для отступления, приблизил руку. Его ладонь замерла в воздухе, предоставляя возможность отстраниться, как это бывало раньше в моменты паники. Затем его пальцы коснулись плеча — легкое прикосновение, проверяющее реакцию. И только потом, не встретив сопротивления, а лишь ответное притяжение, он мягко заключил его в полные, но не сдавливающие объятия, прижимая к себе то тело, которое он когда-то знал наизусть. Юрий нерешительно расслабился, но не знал, можно ли обнимать в ответ. Все зажатое и болезненное в его груди уже давно отпустило, уступив место щемящему чувству облегчения, смешанному с виной. Он, прижатый к чужой — родной — груди, зажмурился, сжимая веки так, что перед глазами поплыли разноцветные круги, и подумал, что сейчас разрыдается от этого внезапного, невыносимого проявления тепла посреди хаоса, который он сам и создал. Но слезы не шли. — Я думал, ты меня больше не любишь. Обнимать в ответ было не просто можно, но и нужно. Владимир ждал ответной ласки, утешения и подтверждения, что они все еще на одной стороне. Руки Юрия поднялись и легли на его спину, сначала просто касаясь ткани рубашки ладонями. А потом пальцы сами собой сжались, впиваясь в ткань, цепляясь за него. Он наконец-то по-настоящему обнял его в ответ. В груди и в голове что-то сдвинулось с мёртвой точки и встало на свои места. Когда Юрий посильнее прижался лбом к его плечу, Владимир слегка отстранился — ровно настолько, чтобы увидеть его лицо: — Или это так? — мягко спросил он, заглядывая в его глаза. Пальцы, всё ещё лежащие на плечах Юрия, медленно погладили его, прочертив легкую, успокаивающую линию от шеи до предплечья. От такого интимного жеста у Юрия по всему телу побежали живые мурашки. Юрий медленно поднял свою руку и накрыл ей ладонь Владимира, лежащую на его плече. — Я не знаю, что я чувствовал здесь до этого… — начал он. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, его взгляд блуждал по лицу мужчины, выискивая малейшую реакцию. — Я не помню тех чувств. Но я… я влюблюсь заново. Обязательно. Только дай мне шанс. Дай мне время. Он говорил это и сам верил в свои слова. Он знал, что сможет это сделать, что сдержит обещание. И он знал, что если дать ему немного времени, все и правда будет хорошо. Осталось только убедить в этом Владимира. Тот смотрел на него, не отрываясь. Его глаза немного блестели в тусклом свете, а левый едва заметно подрагивал. А Юрий в это время чувствовал, как его собственное сердце сжималось в тисках острой, режущей вины — вины за то, что он не может быть тем прежним Юрием, которого так любил Владимир. Все, что было дорого им обоим, все их общее прошлое, просто стерлось, как будто его и не было. И Юрий бы действительно понял, если бы Владимир захотел все прекратить. — Это не то, чего ты хотел, да? — горько, почти беззвучно усмехнулся Владимир, разводя руками в легком жесте, имея в виду, наверное, всё в этом мире — их брак, дом, заполненный совместными вещами, эту тихую, мирную жизнь, которую они, казалось, с таким трудом выстроили. Его взгляд скользнул по фотографиям на полке. Как он мог этого не хотеть? Юрий покачал головой, его взгляд блуждал по лицу Владимира, выискивая понимание. — Это то, чего я хотел больше всего… — он сделал паузу, подбирая слова. — И это то, чего я хочу сейчас. Но это не то, к чему можно быстро привыкнуть. Владимир понимающе кивнул. — Ты помнишь ту жизнь… Полностью? Или обрывками? Юрий задумался, его взгляд устремился в пустоту. До этого момента он был уверен, что помнит всё — каждую деталь, каждый звук, каждый запах. Но теперь, когда был задан прямой вопрос, он с удивлением осознал: при всем желании — которого не было — он бы не смог вспомнить что-то отдельное, что-то обыденное и простое. — Только самое запоминающееся, — наконец сказал он, медленно возвращаясь взглядом к Владимиру. Таких моментов бы набралось штук пятьдесят. Не больше. — А что там было? Юрий помотал головой: — Не хочу вспоминать, — он сейчас был так расслаблен, что ничего конкретного из воспоминаний даже в голову не пришло. — Ничего хорошего. Рука, всё ещё лежавшая на плече Юрия, медленно сползла по спине, совершая мягкие, успокаивающие круги. Прикосновение было таким простым и таким нужным — приятным. Теплым. — А я там был? — Был. И этого одного резкого слова оказалось достаточно, чтобы в комнате снова повисла тяжелая тишина, в которой было слышно, как где-то за окном проехала машина. Владимир не стал спрашивать дальше. Он понял без слов, по тому, как дрогнули ресницы Юрия и как напряглись его плечи под ладонью, что за этим коротким «был» скрывается бездна, в которую ему, Владимиру, лучше не заглядывать. Юрий, уже только что выдавший тираду про потерю памяти, теперь скрывал нечто более конкретное и, судя по всему, более страшное, связанное именно с ним. И он решил не давить. Он лишь слегка кивнул, его пальцы на спине Юрия на мгновение замерли, а затем снова принялись гладить, будто пытаясь этим жестом стереть ту боль, что стояла за этим словом. Юрий был бесконечно благодарен за эту передышку. Его грудь сжалась от волны стремительного облегчения. — Спасибо. Затем, словно боясь, что молчание разрушит хрупкое перемирие, он несколько раз лихорадочно, почти на одном дыхании, повторил свое обещание, вцепившись в него как в молитву: — Я влюблюсь заново. Я правда влюблюсь. Я обещаю. Я… — Юр, тише, — мягко, но твердо остановил его Владимир, положив ладонь ему на затылок и прижимая к своему плечу. — Тише. Не надо сейчас. Всё нормально. Он улыбался, глядя куда-то поверх его головы, но в его глазах застыла тревога. Юрий видел — Владимир боялся. Боялся, что его муж никогда не станет прежним. Юрий все еще не выпускал его из объятий, даже когда мышцы спины заныли, а руки начали затекать и покалывать. Ничего, он потерпит. Эта временная боль была ничтожной платой за право держать вот так того, кто, несмотря ни на что, все еще был с ним. Внезапно Владимир уверенно, но без давления произнес, и его голос прозвучал как-то по-новому, собранно: — Последний вопрос. Юрий кивнул в его плечо: — Задавай. — Между нами в той жизни… что-то было? Юрий немного отстранился, чтобы увидеть его лицо, и непонимающе переспросил: — С чего ты взял? — Что-то ты слишком уж быстро привык и смирился, — Владимир мягко провел пальцами по его запястью, по внутренней стороне, где кожа была особенно чувствительной, — с браком. С поцелуями, с объятиями. Не так, как чужой человек. Справедливое замечание. Юрий горько усмехнулся, снова уткнувшись лбом в его грудь, в это надежное убежище, так и не ответив на прямой вопрос. Вместо этого он прошептал в ткань его рубашки: — Это точно. Он не стал объяснять, что даже не знал толком, что именно было между ними тогда. Были ли это чувства или просто привычка, вынужденная близость или что-то большее. Все те ощущения казались такими далекими, чужими и замыленными, будто принадлежали совсем другому человеку. То, что он испытывал сейчас — это тепло, эта хрупкая надежда, это странное чувство дома — устраивало его гораздо больше. Оно было реальным, своим, пусть и рожденным в хаосе. После того как первая буря эмоций улеглась и они сидели в тишине, прижавшись плечами друг к другу, Владимир сделал глубокий вдох и попытался перевести разговор в практическое русло. Изо всех сил пытался вернуть себе контроль над ситуацией. Характерно для него. — Ладно. Хорошо, — произнес он после минутного молчания, и в его голосе уже появилась знакомая собранность. — Значит… что ты помнишь о себе здесь? О работе? Юрий пожал плечами. — Ничего. Абсолютно ничего. Только то, что успел узнать за этот месяц. Методом тыка. Владимир дослушал, не перебивая, его лицо оставалось серьезным, но в глазах не было осуждения — лишь сосредоточенное понимание. Он медленно покачал головой, и на его губах появилась короткая, кривая, насмешливая улыбка, в которой, однако, читалось безмолвное восхищение. — Я не понимаю, ты гений или идиот, — выдохнул он, проводя рукой по лицу, а затем снова зачесывая непослушные пряди волос. В его уставших глазах мелькнула искорка искреннего уважения. — Это высший пилотаж. Юрий хихикнул, но на этот раз уже облегченно, понимая, что это было сказано не со зла, а скорее с попыткой осмыслить неосмыслимое. В шутке он услышал даже что-то вроде похвалы — его способность к импровизации и скрытность, даже в таких невероятных, сюрреалистичных обстоятельствах, видимо, Владимира все-таки впечатлила. — Наверное, и то, и другое, — тихо ответил Юрий, позволив себе посмотреть Владимиру прямо в глаза, чтобы он смог уловить его глубокую, безмолвную признательность за эту попытку понять. Он даже едва заметно улыбнулся, из-за чего лицо мгновенно согрелось. Владимир выдержал его взгляд, не отводя глаз, и его собственное выражение постепенно стало серьезным, деловым, собранным. Он медленно облокотился на колени, сцепив пальцы в замок. — Так, — начал он твердо, но без резкости. — Значит, с сегодняшнего дня у нас новые правила. Первое: ты спрашиваешь, если что-то не помнишь. Что угодно, от того, где лежат носки, до… до чего-то действительно важного. Второе: не молчишь. Третье: и уж точно не извиняешься за то, что не помнишь. Никогда. Договорились? Юрий отвел взгляд. Правила звучали так просто, они были такими логичными и очевидными. Но он подозревал, что для их выполнения потребуются титанические усилия. — А если… — спросил он почти шепотом, снова чувствуя себя ребенком, которого заставляют обещать невозможное. — Если я не смогу… спросить? Владимир вздохнул. — Будем пробовать, — сказал он просто, разжимая пальцы и делая легкий, разглаживающий жест ладонью. — Снова и снова. Пока не надоест. Мне, я имею в виду. В словах не было угрозы, только бесконечное терпение. И Юрий, слушая его, почувствовал, как в груди теплится тот самый хрупкий росток надежды, который он боялся потревожить всего несколько минут назад. Он отвернулся, уставившись в книжную полку, заставленную чужими для него томами. — Прости. За срыв вечера. За… всё. Владимир взял с полки первую попавшуюся книгу и перебирал страницы, не читая, а просто вертя книгу в руках. — Не извиняйся. Лучше так, чем… — Он не договорил, резко перевернув страницу, но Юрий понял. Лучше так, чем ложь и молчание. Лучше эта ранящая прямота, чем обман, который рано или поздно разъел бы их их изнутри. Юрий медленно кивнул. Возможно, это и был тот самый трудный, но единственно верный путь. Прошло еще минут пять. Часы теперь уже отсчитывали секунды нового перемирия. Они сидели рядом, плечи разделяли сантиметры воздуха, которые казались километрами. И это молчание было неловким, новым, но на удивление… мирным. Это было даже не перемирие, а нечто большее — первый шаг через руины. Это было начало. Юрий подумал-подумал и вздохнул. — Я могу взять одеяло и лечь на диване, — прозвучало тихо, но четко в наступившей тишине. — На столько, на сколько нужно. Месяц. Год. Сколько потребуется. Это было самое щедрое и одновременно самое горькое предложение, которое он мог сделать — добровольное изгнание, добровольная казнь одиночеством. Он знал, что после такого ни за что бы не смог уснуть один. Но это была попытка дать Владимиру пространство, глоток воздуха, передышку от самого себя, от своей непредсказуемости и чужеродности, которые, как ему казалось, отравляли их общий дом. Владимир, до этого смотревший в окно на темнеющее небо, медленно повернул к нему голову. Его лицо было спокойным. — Дурак, что ли? — вырвалось у него без настоящей злобы. Он тяжело вздохнул, снова глядя перед собой, и его голос стал мягче, но приобрёл ту самую, непробиваемую твердость, что знаменовала конец всяким спорам. — Диван — это для гостей. — Он повернулся, и его взгляд, усталый, но ясный, впился в Юрия. — Ты гость? — спросил он, и в вопросе слышалась только отчаянная попытка достучаться до здравого смысла. — Не знаю, — признался он. Владимир медленно покачал головой. Когда он снова заговорил, в его голосе зазвучала незыблемая уверенность, не оставляющая места для сомнений. — Ты муж мой, — произнес он отчетливо, отчеканивая каждое слово. — Который будет спать в нашей кровати. Даже если просто лежать рядом, не двигаясь и не дыша — это все, на что ты сейчас способен. И это нормально. Пока. Понял? В итоге Владимир постелил на двоих. Когда они наконец легли, между ними оставалось расстояние в пару сантиметров. Они до сих пор лежали спиной к спине, разделенные одним одеялом. Юрий прислушивался к собственному неровному дыханию и к ровному, чуть более громкому и медленному дыханию за своей спиной. Он чувствовал, как матрас едва заметно пружинит в такт дыханию Владимира. — Ты злишься? — прошептал Юрий в темноту. Он почти не надеялся на ответ, готовый к гробовому молчанию. — Да, — последовало незамедлительно. Странно, но голос у Владимира был абсолютно спокойным. В нем не было ни единой нотки той взрывной ярости, которую Юрий подсознательно ожидал услышать и, возможно, даже заслуживал. Ему даже не верилось, что на него правда злятся. — Почему тогда не дал мне спать на диване? Какой-то глупый, навязчивый вопрос. Юрию просто хотелось поговорить. Просто слышать его голос, чувствовать, что они все еще могут разговаривать. Одеяло слегка колыхнулось. — Потому что люблю я тебя, дурачину такого. И он тут же, чуть мягче добавил: — Можешь не отвечать. Эти слова не требовали ответа, не ждали его. Они просто были. Фундаментом, точкой отсчета. И впервые за этот бесконечный вечер Юрий почувствовал под ногами не зыбкий песок паники, а что-то отдаленно напоминающее твердую почву, на которой можно было начать строить все заново. Он зажмурился, вбирая в себя эту странную, новую реальность, где его катастрофическое признание не привело к изгнанию, к хлопнувшей двери, к концу. Где ему все еще говорили «люблю». Спустя еще пару минут молчания Владимир, с легким скрипом пружин, повернулся на спину. Его плечо, теплое и твердое, слегка коснулось плеча Юрия, и тот подался навстречу этому прикосновению, ощущая, как мурашки пробегают по коже. — Хорошо, что мы сегодня никуда не поехали, — проговорил Владимир в потолок с каким-то горьким прозрением. Юрий невольно повернул голову на подушке. — А? — выдавил он, не понимая. — А то я бы спился, — пояснил он с мрачной, самоироничной прямотой. — Сидел бы сейчас в каком-нибудь задрипанном баре, пытаясь запить мысль, что мой собственный муж меня не узнает. Один. А так… — он сделал паузу, — а так я хоть тут. Рядом. Со своим дурачиной. Какая горькая шутка. Ночью Юрий не мог уснуть — было слишком много мыслей. Он лежал на спине, уставившись в потолок, в темноту, и вслушивался в тишину. Потом, повинуясь неосознанному импульсу, медленно повернулся на бок и стал разглядывать Владимира. В кромешной тьме разглядеть смог мало что — лишь смутный, тяжелый силуэт под одеялом, ритмично поднимающуюся и опускающуюся грудь. Поэтому его взгляд, скользнув по скомканному одеялу, ушел дальше — к окну, за которым дремал чужой мир. Свет луны, бледный, холодный и безразличный, заливал пол но останавливался в паре шагов от кровати. Он лежал так, не в силах сомкнуть глаз, пока внутреннее напряжение не стало невыносимым. Собрав все свое мужество, он осторожно, сантиметр за сантиметром, придвинулся к Владимиру, а затем повернулся к нему лицом. Тот все еще лежал на спине с закрытыми глазами. Спит он или просто лежит с закрытыми глазами — понять было невозможно. Юрий подумал о том, сколько боли он причинил этому человеку всего за один вечер, и о том, каким сверхъестественным терпением нужно обладать, чтобы сейчас, после всего, не оттолкнуть его, а пытаться наладить между ними хоть какой-то контакт. Его рука медленно и нерешительно потянулась через разделявшую их полосу простыни. Он еле-еле, только кончиками пальцев, боязливо коснулся бока Владимира через одеяло, положив ладонь на его ребра. Почти сразу же он услышал сонный, приглушенный голос: — Если хочешь обнимать — обнимай нормально.