Наш день

Мотор автомобиля урчал низко и ровно, словно крупный довольный зверь, и этот монотонный гул наконец-то начал успокаивать расшатанные нервы Юрия. Особенно когда за рулем был Владимир — он больше не лихачил, не вгрызался в дорогу с яростью, а вел машину плавно, бережно. Теперь даже поспокойнее самого Юрия. Тот сидел на пассажирском сиденье, прислонившись лбом к стеклу, и смотрел в окно. Слегка укачивало — то ли от волнения, то ли от мелькания картинок за окном, сменявших друг друга. Наблюдение за этим потоком хоть как-то помогало справиться с подступающей тошнотой. Юрий намеренно ловил взглядом отдельные детали, пытаясь зацепиться за что-то конкретное, чтобы не потерять связь с реальностью. Вот женщина, смеющаяся с ребенком на качелях. Ее голова запрокинута, и этот смех такой… легкий, безоружный. Вот старик, неспешно подстригающий розы в палисаднике. Ухоженные парки с будто подстриженными под линеечку газонами, аккуратные кварталы симпатичных, словно игрушечных, домиков. И люди, люди, так много людей — они шли по своим делам с безмятежными лицами, неся сумки с покупками или толкая перед собой коляски. Никто не озирался через плечо. Никто не двигался резко, отскакивая в тень. Они просто… жили. Каждый поворот колеса отдалял их от того самого места, которое Юрий, к своему собственному удивлению, начал потихоньку, про себя, называть домом. Слово «дом» уже не пугало так сильно. Оно что-то обещало. Что-то, чего он еще не понимал. Юрий глубоко вздохнул, чувствуя прохладу стекла, и снова уткнулся в него. Его палец бессознательно повторил на запотевшем стекле изгиб ветки старого клена, мелькнувшего за окном. Да, можно вот так просто смотреть, — с удивлением подумал он. Не оценивать местность с тактической точки зрения, не искать укрытия или снайперские позиции. А просто смотреть. На этот странный, чужой, но такой спокойный мир за окном. Мир, в котором, похоже, действительно можно было быть в безопасности. И потихоньку, почти против своей воли, привыкать, что где-то там, впереди, за следующим поворотом, его ждет не временная база, не казарма и не укрытие, а место. Место с теплым светом в окнах и… и с человеком, который смотрел на него не как на солдата или оружие, а как на… Юрия. Место, которое, возможно, когда-нибудь, если очень постараться и позволить себе, станет для него по-настоящему своим. — А с цветами как угадал? — негромко спросил Владимир, не отрывая взгляда от дороги. Юрий вздрогнул, оторвавшись от созерцания мелькающих фонарей. — В спальне такие же стояли. Владимир немного помолчал, перестраиваясь в другой ряд, и усмехнулся — коротко, с какой-то новой, непривычной ноткой в голосе: — Хочешь, тебе тоже подарю? Юрий задумался. Он мысленно перебрал обрывки воспоминаний — ни в одной из этих картинок не было места для чего-то столь хрупкого и прекрасного. — Никогда раньше цветы не получал, — тихо признался он. Ничего постыдного в этом не было, просто в его прошлом не было места для чего-то столь хрупкого и бессмысленного, чего-то, что существовало просто ради красоты. Владимир на мгновение закрыл глаза, словно принимая на себя всю тяжесть, скрытую за этой фразой. Боль от осознания, что жизнь человека, которого он любит, была настолько лишена простых радостей, была острой и мгновенной. Он повернулся к Юрию, оторвавшись от дороги на долю секунды, и его голос смягчился, стал почти шепотом, густым и полным какого-то нежного намерения. — Ну вот, — выдохнул он. Прозвучало как обещание. — Получишь. Уголок его рта дрогнул в сдержанной улыбке. — Хорошо, — сдался Юрий. Он откинулся на подголовник и закрыл глаза, пытаясь представить букет в своей руке. Не абстрактную идею, а конкретный вес, текстуру. Ну, то есть, технически он букет уже держал. Но это было не для него. А если бы для него? Он представил. Может, и правда понравится? Ведь хуже-то не будет. Это же просто… жест. Жест внимания. Не требование, не принуждение, а… подарок. Нечто, что дарят безвозмездно, просто так. Потому что хотят сделать приятно. Он украдкой взглянул на Владимира, на его сильные руки, лежащие на руле, на сосредоточенный профиль. Мысль о «подарке» не вызвала паники, а лишь тихое, сбитое с толку любопытство. Владимир небрежно рулил одной рукой, вторую положив на подлокотник между сиденьями. — Скоро будем. Ты уверен, что хочешь? Можем просто покататься. Когда они более или менее пришли в себя после того разговора, когда первая, самая острая волна шока отступила, оставив после себя только тяжесть на сердце, и оба, каждый по-своему, попытались принять эту сюрреалистичную реальность, Владимир первым делом потащил его по врачам. И если приказ «капитана» Прайса Юрий ослушаться все-таки мог, то непреклонное «надо» своего мужа игнорировать он был не в состоянии. Память врач, разумеется, не вернул. Развел руками. Зато амнезию все же диагностировал — диссоциативную фугу, на почве тяжелейшего стресса. А заодно, посмотрев на его пустой взгляд и то, как он вздрагивал от резких звуков, и ПТСР в тяжелой форме. Оказалось, что потеря памяти при реинкарнации и правда бывает, но в очень редких случаях и из-за сильной психологической травмы. Кажется, мозг «этого» Юрия не смог смириться с тем, что его муж убил более тридцати тысяч людей в прошлой жизни, поэтому подтер все под чистую. Лучше бы стер прошлую жизнь, честное слово. А теперь, спустя неделю после того самого разговора дома, Владимир пытался восстановить его память через знакомые места. Начать он решил с самого простого — с окружающей местности пригорода, с тех самых маршрутов, которые они когда-то любили, где память должна была быть самой светлой и безобидной. Цель была не вспомнить всё и сразу, а всего лишь дать тонкой, паутинной ниточке воспоминаний шанс проявиться. Чтобы она была добровольной. Чтобы Юрий сам потянулся за ней, если захочет. И вот, все-таки, сквозь гнет диагнозов и эту хрупкую, взаимную осторожность, они устроили это свидание. Пусть и не так, как изначально планировали. Пусть и не тогда, когда планировали — с опозданием в целую неделю. Но они выбрались. Сделали этот первый, самый трудный шаг из дома-крепости в неопределенность внешнего мира. Владимир заглушил двигатель. Гул мотора сменился пением птиц и настойчивым шелестом листьев над головой. Воздух, ворвавшийся в приоткрытые окна, пах влажной землей, прогретой хвоей и чем-то цветущим, сладковатым. Скоро уже будет совсем тепло. Настоящая весна. Владимир повернулся на сиденье. Он посмотрел на Юрия, который все еще сидел неподвижно, уставившись в свое бледное отражение в стекле. Давая время и пространство, он медленно протянул руку через консоль. Не хватал, не тянул — лишь кончики его пальцев легонько коснулись локтя Юрия. — Приехали. — Это… то самое место? — голос его звучал хрипло и неуверенно, будто он решал сложную задачу. — Одно из них, — кивнул Владимир и убрал руку. Он повернулся к лобовому стеклу и указал рукой вперед, на небольшую полянку, видневшуюся сквозь частокол стволов. К ней вела узкая, едва протоптанная в траве тропинка, будто специально созданная для двоих. Солнечный свет, пробиваясь сквозь свежую, еще липкую листву, рисовал на земле причудливые, движущиеся узоры — золотые блики танцевали на спинах муравьев и каплях росы. — Вот, — выдохнул Владимир, и его собственное дыхание стало глубже, будто он и сам вдыхал память этого места. — Здесь мы раньше… на свидания ходили. — Он сделал небольшую паузу. — Любил ты гулять здесь. Говорил, что обстановка какая-то особенная. Он смотрел на Юрия не отрываясь, впитывая каждое изменение в его выражении лица. В его глазах теплилась хрупкая, как первый лед, надежда, смешанная с готовностью в любой момент отступить, свернуть все разговоры, сесть в машину и просто уехать, если в глазах Юрия он увидит не просто пустоту, а боль. Его собственная поза была открытой, но ненапряженной — полная готовность к тому, что следующий шаг будет за Юрием. — Просто… подышим воздухом, — добавил он тише, уже не требуя и не надеясь на воспоминания, а просто предлагая. Предлагая быть рядом. Здесь и сейчас. Без давления. Юрий медленно кивнул, его пальцы разжали ремень безопасности с глухим щелчком. Он вышел из машины. Он сделал несколько неуверенных шагов к поляне, стараясь вдохнуть в себя это место, впустить его внутрь — запах нагретой хвои, влажной земли, цветущих где-то вдалеке луговых трав. Он закрыл глаза на мгновение, пытаясь поймать хоть какой-то отголосок, тень чувства, что когда-то связывало его с этим уголком мира. — Красиво, — тихо прошептал он, больше себе, чем Владимиру, и в его голосе прозвучало разочарование, смешанное с облегчением. — Но ничего. Ничего не щелкает. — Ничего страшного, — так же тихо ответил Владимир, стоя в паре шагов позади него, давая ему пространство и время. — Просто постой. Может, ветер вспомнишь. Или как солнце на кожу падает. Иногда память не в картинках, а в ощущениях. Юрий снова кивнул, все еще с закрытыми глазами. Потом он опустил взгляд и увидел тропинку, ведущую от полянки вглубь леса, в прохладную, манящую тень. Он кивнул в ее направлении: — А там что? Владимир с готовностью сделал шаг вперед, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и взгляд его стал немного таинственным, уголки губ дрогнули. — Ручеек небольшой. — Он замолчал на секунду. — Ничего особо интересного нет. Во взгляде Юрия, к его удивлению, вспыхнул не страх, а азарт, слабый, но любопытный. — Погуляем? — предложил он, и это прозвучало не как просьба, а как настоящее предложение. Владимир замер на мгновение, пораженный этой внезапной инициативой, а затем его лицо озарила удивленная, радостная улыбка, которая наконец-то достигла глаз. — Конечно, — он кивнул, уже не скрывая удовольствия. — Только не очень далеко от машины. И они пошли. По узкой тропинке, что вилась меж высоких, стройных сосен, уходя в чащу. Солнечные лучи пробивались сквозь хвойные лапы, рисуя на земле и на их одежде движущиеся золотые узоры, словно живой камуфляж. Юрий шел медленно, как исследователь, внимательно глядя по сторонам. Листья и трава мягко шуршали под ногами, издавая успокаивающий, ритмичный звук. Каждая ветка, каждый камень, каждый солнечный зайчик рассматривались с пристальным вниманием, как будто они могли оказаться тем самым ключом, что откроет потайную дверь в его прошлое. Через несколько минут размеренной ходьбы, когда ручей уже зашумел впереди, Юрий вдруг замедлил шаг почти до полной остановки. Вопрос, который мучил его уже приличное количество времени, наконец сорвался с губ. — А когда… — начал он, подбирая слова, чувствуя, как горит лицо, — всё началось? Вопрос был расплывчатым, но Владимир понял с полуслова. Он тут же остановился, развернулся к Юрию всем корпусом, его поза выражала не просто готовность, а благодарность за заданный вопрос. Он явно был рад, что Юрий спросил. Но во взгляде читалась неуверенность — с чего начать это путешествие в прошлое. Он сделал паузу, проводя рукой по своему затылку, и мягкая улыбка тронула его губы. — Со школы. Юрий замер, от неожиданности широко распахнув глаза: — Мы вместе со школы?! — вырвалось у него громче, чем он планировал, и эхо донесло это «вместе» до ручья. Владимир тихо рассмеялся, но в смехе слышалась легкая, ностальгическая грусть. — Нет, не «вместе» в том смысле, — поправил он, глядя куда-то вдаль. — Тогда просто дружили. Сидели за одной партой. А я… — он покачал головой, снова проводя рукой по лицу, — я тот еще идиот был — бегал за тобой, орал под твоими окнами, что когда-нибудь женюсь на тебе. — Он хмыкнул, и его губы дрогнули в кривой, немного смущенной, но до боли нежной улыбке. В глазах, устремленных на Юрия, была и тень неловкости за того юного дурачка, и какая-то трогательная нежность к нему же. Юрий почувствовал, как его брови сами собой взлетели вверх, а в груди что-то болезненно сжалось. Он пытался представить Макарова мальчишкой. Эта картинка была настолько чужой, такой несовместимой с образом в его голове, что разум буквально споткнулся. — Орал под окнами? Владимир кивнул, и его взгляд на мгновение уплыл вдаль, в те самые воспоминания. — Ага. Я тогда думал, что это верх остроумия. Твоя мама меня веником с третьего этажа гоняла, — он фыркнул. — А ты… ты просто стоял на балконе и ржал надо мной до слёз. И я, дурак, продолжал это цирковое выступление, потому что хотел, чтобы ты смеялся. Юрий почувствовал, как его собственные губы сложились в улыбке. Он видел, как Владимир смотрит на него, и в его глазах была та самая, неуловимая тень тепла, что он мельком видел на фотографиях, где они стояли вместе, — как будто когда-то весь мир был создан только для них двоих. Владимир сделал шаг, и его голос понизился, стал тише, но глубже, наполненным серьезностью, как будто он касался теперь чего-то слишком важного, чтобы говорить об этом легко. — А потом мы вместе пошли в училище.

***

Володя вжался спиной в холодное оконное стекло, сидя на неудобном подоконнике тесной комнаты в общежитии. Его ноги не находили опоры и бессмысленно болтались в воздухе. Пальцы судорожно сжимали сигарету — он затягивался так глубоко, что дым обжигал легкие, в них щипало и першило, потом выпускал его медленной, целенаправленной струёй. Дым поднимался закручивающимися спиралями, чтобы тут же быть пойманным и безжалостно разорванным новым порывом ветерка. Ну и маленькая же была комната. Каморка, клетушка. Желтоватый болезненный свет от единственной лампочки под потолком, прикрытой самодельным абажуром из старой газеты, отбрасывал на покрытые пятнами — большую часть из которых наделал сам Володя — стены уродливые, шевелящиеся тени. Они колыхались в такт пламени зажигалки, которую он то зажигал, то тушил нервным щелчком большого пальца. Свет скользил по старому, потертому до дыр плакату его любимой рок-группы, давно забытой всеми, кроме него. Незаслуженно забытой. Края плаката пожелтели и уже заворачивались трубочкой, отклеиваясь от стены. Он протянул руку и провел пальцами по шершавой бумаге, чувствуя, как подушечками пальцев отходит еще один маленький уголок. Взгляд Макарова скользнул по узкой, провалившейся посередине кровати с мятым, безобразно скрученным одеялом, которое пахло дешёвым стиральным порошком с навязчивым оттенком хлорки и, он это знал точно, лёгким шлейфом табака, въевшимся в саму ткань. Вот тебе и выпускной. Училище изменило всё. Шумные, гулкие школьные коридоры, где они с Юрой были неразлучны, и пыльные дворы, где они гоняли пустые жестяные банки, сменились тишиной лекционных залов и стопками бесконечных скучных тетрадей. Теперь Юра был постоянно прикован к конспектам. Его правая рука с зажатой между пальцев ручкой быстро и уверенно скользила по бумаге, заполняя листы ровными строчками аккуратного каллиграфического почерка, который казался Володе верхом совершенства. А сам Володя в это время сидел рядом, делая вид, что внимательно слушает бормотание лектора, но на самом деле все его существо было поглощено одним — он видел только игру света из высокого окна на заострённых скулах Юры, отслеживал, как несправедливо длинные ресницы отбрасывают легкие тени на щеки, скрывая опущенные в конспект глаза. Это точно будет поважнее формул и теорем. Именно тогда, в одной из таких тихих минут, в груди и зародилось какое-то новое чувство — тяжёлое, тёплое и тревожное, которое нельзя было ни потушить, ни вытерпеть. Макаров чувствовал, как его неудержимо тянет к этому островку спокойствия, будто Юра был мощным магнитом, а он — всего лишь железная стружка, лишённая воли. Тяготение было физически ощутимым, аж под ложечкой сосало и в висках стучало. Порой, чтобы заглушить нарастающий гул внутри, ему хотелось вскочить и закричать во весь голос — закричать от боли, от страха, от непонятной тоски. Но вместо этого он лишь глубже вжимался в подоконник, делал очередную глубокую затяжку и прятал свои мысли за этой едкой, дымной завесой, пытаясь убедить себя, что всё это — лишь игра разгорячённого воображения. Юра никогда не интересовался отношениями — его мир был надежно заперт за корешком учебников, в длинных, как железнодорожные составы, списках дат и фактов, которые он зубрил с упорством, одновременно восхищавшим и безмерно раздражавшим Макарова. Юра каждый раз усаживался за стол в углу библиотеки и погружался в чтение с таким сосредоточенным видом, что пространство вокруг него будто сгущалось, становясь невидимым куполом, недоступным для вторжения. Володя собственными глазами не раз видел, как легко и непринужденно этот купол выдерживал атаки. Девушки, румяные и смеющиеся подлетали к Юре в коридорах после пар, окружая его плотным, пахнущим духами и юностью кольцом. Они закидывали вопросами о лекциях или приглашали в кино. Тогда Юра на секунду вскидывал на них свой ясный, спокойный взгляд, отвечал что-то вежливое и обтекаемое, и его губы растягивались в короткую, отточенную улыбку. Но улыбка была холодной и отстраненной — он не видел ничего, что могло бы его по-настоящему зацепить, потревожить, сбить с того единственного пути, который он для себя определил. Макаров наблюдал за этими сценами, прислонившись к косяку двери в дальнем конце коридора. Пока внутри него бушевала тихая, но разрушительная буря, оставалось только вжимать голову в плечи. С каждой новой девичьей улыбкой, обращенной к Юре, по его спине пробегала судорога ярости. Его бесила его упрямая слепота, эта непробиваемая стена. Но в глубине души теплился крошечный огонек надежды. Он, затаив дыхание, знал, что хочет быть тем единственным, кто проломит эту стену, на кого Юра посмотрит не с холодной улыбкой. Но следом за надеждой накатывал леденящий душу страх — страх, что этого прорыва никогда не случится. Или — еще хуже — что этот прорыв совершит кто-то другой. И тогда ему, Володе, останется только наблюдать со стороны, как всегда, сжимая в карманах кулаки. Потом наступила подготовка к выпускному. Спокойный кампус взорвался суетой, словно муравейник, в который ткнули палкой. Из распахнутых настежь окон актового зала гремела бодрая, бездушная музыка, смешиваясь с гомоном голосов и визгом передвигаемой мебели. Девушки в ярких платьях звонко смеялись, кружась на каблуках, а парни в неудобных костюмах и туго затянутых галстуках теребили воротнички, пытаясь придать своим лицам взрослое выражение. Кто-то репетировал танцы, неуклюже обнимая партнерш, кто-то с пафосом декламировал стихи с импровизированной сцены… А Макаров стоял в стороне, прислонившись плечом к шершавому стволу старой липы, отгораживавшей его от всего этого безумия. Дураки они все. Юра, казалось, тоже абсолютно не замечал царившего вокруг хаоса. К нему снова подлетали девушки — одна за другой, ослепительные, нарядные, с макияжем. Они что-то говорили, жестикулировали, явно приглашая пойти вместе. А Юра лишь вежливо, почти механически, качал головой, будто он не готовился ко всему этому веселью, а был в каком-то другом, параллельном мире, где не было места этим глупостям. Это злило Володю до дрожи в пальцах. До дрожи во всем теле. Хотя и к нему самому обращались — какие-то девчонки из младших групп, хихикающие и строящие глазки, от которых он раздраженно отмахивался, как от назойливых мух. Он обрывал их сладкие трели на полуслове, потому что ни одна из них, ни единая во всем этом дурацком мире, не была Юрой. Он окончательно решил, что не пойдёт на этот балаган, пропитанный фальшью, дешёвым шампанским и притворными улыбками. И вот, в день выпускного он сидел у себя в комнате, в полной темноте, уставившись в потолок, где таинственно плясали и расползались тени от фар проезжающих машин. Он не включал свет, позволяя мраку вползать в каждую щель, заполнять собой пространство до краёв. В ушах стоял гулкой, неумолимый набат музыки, доносящийся с праздника. Сигарета кончилась. Он хотел потянуться за второй, но передумал — и так уже много сегодня курил. И сквозь этот оглушительный гам пробился чёткий, настойчивый стук в дверь. Три отрывистых удара, заставивших его вздрогнуть всем телом, а сердце — ёкнуть и сорваться с места. На пороге стоял Юра. Его белая рубашка была слегка мятой у ворота, будто он только что снял галстук, ослабил удавку. Красивый, зараза. А глаза смотрели на Макарова с непривычной, сбивающей с толку неуверенностью, будто он проделал весь этот путь, так и не решив, что скажет, и теперь ждал подсказки. Володя, опершись о косяк, почесал затылок, и его пальцы запутались в и без того спутанных волосах. Он хмыкнул, коротким, отрывистым звуком, пытаясь скрыть, как сердце внезапно заколотилось в груди. — Чего тебе? — прозвучало хриплее, чем он хотел — из-за чертовой сигареты, — и от этого стало еще более неловко. Юра сделал небольшой шаг вперёд, в полутень комнаты. — Идёшь со мной? — спросил он. Тихо, почти шепотом. Будто он переступил через какую-то внутреннюю черту и теперь ждал, чтобы Макаров сделал то же самое. — Как друзья, Вова. Все-таки не взял никого из девчонок. «Как друзья». Да пошел ты со своими «друзьями». Именно так, ядовито и горько, подумал Володя, чувствуя, как эта фраза обжигает изнутри. Но его тело предательски отреагировало само по себе — он на автомате кивнул, коротким и резким движением головы. Его губы дрогнули, вытянувшись в кривую, невесёлую улыбку. Он резко развернулся спиной к Юре и зашагал вглубь комнаты, в темноту, которая больше не была его укрытием. Неловкие пальцы нащупали на стуле грубую ткань. Он — не глядя, не думая, — натянул какие-то ужасные потертые джинсы. Совсем контрастно, если сравнивать хоть и с помятым, но все же элегантным смокингом Юры. Смесь надежды, обиды и азарта поднималась по горлу горячей волной. Казалось, он стоит на самом краю пропасти, но вместо того чтобы отступить, делает этот шаг вперёд, навстречу пустоте, где внизу бушует ослепляющий огнями и музыкой выпускной. Они пошли вместе. Их тени — одна собранная, другая сутулая — сплетались под фонарями. Шаги гулко отдавались по вечернему асфальту, пока наконец не остановились на шершавых ступеньках перед училищем. Доносилась приглушённая, искажённая стенами музыка. Володе было начисто неинтересно, что там происходит. Он туда шел — да и то нехотя, волоча ноги — только потому что Юра позвал. Какой черт, какая нелепая мысль дернула самого Юру, этого затворника, туда попереться, одному богу было известно. Они зашли в шумный, наполненный людьми и музыкой зал, и у Макарова мгновенно возникло одно-единственное желание — развернуться и уйти. Атмосфера здесь была плохой, фальшивой до тошноты — духотой из смешения духов, пота и сладковатого запаха дешевого шампанского. Давка, громкий смех и эта всеобщая притворная веселость. Гораздо острее хотелось оказаться где-нибудь на улице, в прохладной тишине. Наедине с Юрой — только они двое и ночь. Они протолкались вдоль стены, отгороженные от общего веселья. Они постояли так пару минут, спиной к гремящему залу и плечом к плечу, перебрасываясь короткими, привычными шутками про преподавателей и однокурсников. Их тихий, приглушенный смех был своим, отдельным местом, где можно было перевести дыхание. И вдруг оглушительные, давящие ритмы сменились томными, тягучими звуками медляка. Свет приглушили до бархатного полумрака. И в этот момент, в этом размытом свете, Юра повернулся к нему. Он не просто посмотрел — он вцепился в Макарова каким-то сумасшедшим взглядом. Володя инстинктивно отшатнулся, почувствовав, как пол уходит из-под ног. Взгляд был полон какого-то немого, отчаянного вопроса. Володя только открыл рот, чтобы сболтнуть что-то привычно-саркастическое, лишь бы сбросить это нарастающее, невыносимое напряжение, перевести всё в шутку, как всегда — но не успел. — Волков, ты чего встал? Потанцуем? Перекрикивая музыку, к ним подошла однокурсница. Таня Романова, староста, в нарядном блестящем платье, с уже затуманенным от шампанского взглядом. Представить, как Юра возьмёт Таню за талию, притянет к себе, Макаров не мог — его передёрнуло от одной мысли. Рука сама потянулась к карману за единственным спасением — сигаретами. Он решил, что лучше ретироваться к выходу, подышать, пока не случилось чего-то совсем невыносимого. Но Юра, быстро на нее посмотрев, не улыбнулся своей ледяной улыбкой, а даже с каким-то извинением коротко бросил: — Нет, спасибо. Володя внутренне вздрогнул и заметно оживился, будто его встряхнули. По телу разлилась странная тревожная теплота. Но виду он, конечно, не подал — лишь напряг плечи и сделал самое равнодушное лицо, какое только смог. — Ну ладно, — не особо обиженно протянула девушка. Она задумчиво перевела взгляд с Юры на Володю, затем повернулась к своей компании, выразительно пожав плечами: мол, не получилось. Володя мысленно выдохнул, но расслабляться не стал. Лавина отступила, но угроза обвала никуда не делась. Просто Таня — не в его вкусе. А подошла бы другая, более подходящая, из тех, что Юра уважал за ум или серьёзность, и он бы как миленький полетел за ней, забыв о существовании Макарова. От этой мысли снова передёрнуло, и он с силой сжал в кармане пачку сигарет, так что та захрустела. Он вообще не припоминал, чтобы Юра когда-либо описывал свой типаж, и ему дико, до тошноты, захотелось знать. Он лихорадочно щёлкал в голове знакомых девушек, что когда-либо вились вокруг Юры, пытаясь найти хоть какую-то закономерность. Наверное, блондинки. Светлые волосы, голубые глаза — этакая классика. Они же всем нравятся. Банальщина. Воздух в зале стал густым и липким, а музыка медляка — назойливой и давящей, вдалбливая в сознание каждый томный такт. И сквозь этот гул Володя краем уха уловил то, от чего кровь мгновенно застыла в жилах. Рядом, притворно хихикая, стояла кучка первокурсников и шепталась, не глядя друг на друга, но их пальцы были направлены точно в них с Юрой — этот осуждающий жест был красноречивее любых слов. Володя не разобрал всего предложения, но одного слова — «пидоры» — оказалось достаточно. Он инстинктивно, резко, чуть ли не отпрыгнул от Юры, увеличив расстояние между ними до неприличного, будто их и вправду застали за чем-то постыдным. К сожалению, то, что он сам — пидор, он уже давно для себя понял и смирился, вынеся этот приговор в тишине своих четырех стен. Но за Юру, который ничего не знал и был невинным и чистым, было обидно. Вряд ли он бы перестал дружить с Володей, если бы узнал, но… неловкость поселилась бы между ними, и их отношения бы безвозвратно подпортились. Он украдкой, быстрым движением глаз, взглянул на него, молясь всем богам, которых не знал, чтобы тот это шептание не услышал, не обратил внимания на этих никчемных, трусливых щенков. Пусть он не заметит, пусть останется в своем мире, где всё просто и ясно. И тут он осознал, что его инстинктивное движение — шаг назад — поставило его ближе к заветному выходу. К темной, тихой прохладе ночи. Это был знак. Он окончательно, с кристальной ясностью понял: здесь, в этом душном зале ему не место. Пускай Юра останется. Пускай танцует с какой-нибудь приличной правильной девчонкой из хорошей семьи, влюбится, и все у него будет хорошо. А сам Володя пойдет обратно в общежитие. Ляжет на простецкую кровать, будет опять курить в темноте и тушить о бетонный подоконник окурки, методично, один за другим. Пока в груди болеть не перестанет. — Я покурить, — бросил он глухо, почти сипло, и резко повернулся к выходу, чувствуя, как мышцы на спине и плечах превращаются в панцирь, который должен защитить от всего, что сейчас может последовать. — Подожди. Рука легла на его плечо — не грубо, но с такой неожиданной твердостью, что он замер на месте. И тогда, повернув голову, Макаров увидел, как Юра решительно пробирается сквозь полумрак к вешалке, сдергивает оттуда свою пиджак и одним резким, привычным движением натягивает его на плечи. Значит, хочет пойти с ним. Не остаться на танцы, не искать более подходящую, безопасную компанию, а выйти в этот промозглый мрак — с ним, с Макаровым, с его грязными джинсами и ядовитыми мыслями. В груди у Володи что-то оборвалось и полетело вниз, в свободном падении, в абсолютную, леденящую неизвестность. Ну вот зачем? Зачем снова заставлять надеяться? Дверь захлопнулась за ними, отсекая оглушительный гам праздника, и их окутала прохладная ночь. Макаров тут же, с жадностью утопающего, хватающегося за соломинку, вытащил из пачки сигарету. Его пальцы предательски дрожали, и ему потребовалось дважды чиркнуть зажигалкой, прежде чем дрожащий огонёк осветил его напряжённое лицо. Он глубоко затянулся, и дым, горький и едкий, густыми клубами заклубился вокруг, создавая спасительную завесу, за которой можно было спрятать дрожь в коленях и смятение в груди. Он украдкой посмотрел на Юру. Тот стоял рядом, молчаливый. И Макаров не выдержал. Вопрос сам вырвался наружу — резкий, но с живой болью в самой сердцевине. — Почему ты ни с кем не пошёл? — выдохнул он, снова затягиваясь так глубоко, что дым горьким клубком заполнил легкие, обжёг гортань и заставил слегка закашляться, прикрыв рот костяшками пальцев. Он смотрел не на Юру, а куда-то в темноту, в самую густую, безразличную черноту за забором, будто обращался к ней. — Я видел, тебя звали. Половина девчонок готова была драться за тебя. Не шучу. И правда, почему бы за него не подраться? Умный. Спортивный. Спокойный. Красивый. Юра лишь пожал плечами. Была в этом какая-то новая, непривычная беспомощность, будто он и сам не знал ответа или не находил слов. — Я с ними не хотел, — просто сказал он, и его пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, стали бесцельно — и очень нервно — теребить и мять край своей рубашки. Макаров почувствовал, как у него внутри что-то болезненно и резко сжимается. Что-то недоговаривает. Володя с силой закатил глаза к тёмному, беззвездному небу, пытаясь скрыть, как его всего колотит и лихорадит от этой фразы. Пальцы сами собой сжали сигарету так, что та хрустнула, чуть не сломавшись. И тут его снова понесло. Язык будто жил своей собственной жизнью, движимой отчаянной, мазохистской потребностью докопаться до сути, даже если эта суть его убьёт. — Почему не позвал ту, с кем хотел? — резче и грубее бросил Макаров. Прозвучало как обвинение, заточенное на его же собственных надеждах и страхах. Он как будто не мог перестать задавать эти проклятые вопросы, на которые не хотел слышать ответ. Но это почему-то было ему нужно — увидеть финальную черту, поставить точку, добить себя окончательно, чтобы уже ничего не оставалось. Наверное, хотел избавить себя от любой надежды. А она ведь была. Юра грустно усмехнулся — этот звук был больше похож на сдавленный выдох, полный усталости и смирения. Уголок его рта дёрнулся в короткой, нервной судороге, губы дрогнули. Он поднял взгляд и посмотрел прямо на Макарова. — Да я позвал, — на этот раз прозвучало почти надтреснуто. Он уже не смотрел на Володю, уставившись куда-то в ночь совсем потухшим взглядом. Пальцы Володи, сжимавшие сигарету, дрогнули, и длинная колонна пепла осыпалась на ступеньки, белея и тая, как внезапно выпавший снег. И в голове тут же, со скоростью спасительного яда, пронеслась догадка: «Она его отшила». Мысль была одновременно горькой и сладкой. Горькой — потому что причинила боль Юре. Сладкой — потому что… потому что оставляла призрачный шанс. Он даже на мгновение попытался представить себе это невероятное существо — ту самую девушку, которая посмела, которая оказалась настолько слепа или глупа, что не разглядела, не оценила. Но его мозг, воспаленный ревностью и обидой, отказывался выстраивать хоть какой-то внятный образ. Он просто не мог, не в силах был вообразить, кем надо быть, чтобы отшить Юру. Оттолкнуть то, что годами казалось ему самой большой, недостижимой ценностью в этом убогом мире. — И что дальше? — ядовито, с насмешливой интонацией, которую сам ненавидел, процедил он. Сейчас начнется. Сейчас придётся выслушивать душераздирающую историю о неразделенной любви, подставлять плечо, быть «другом». Какая жалость. А Володе даже высказать всю свою накипевшую желчь было некому. Губы искривились в напряженное, неживое подобие усмешки, которую он сам не чувствовал. — И он пошёл со мной. Володя не сразу осознал, что было сказано. Потом усмешка медленно сползла с его губ. Сначала он непонимающе нахмурился, затем медленно, с трудом, будто против собственной воли, повернул голову, ощущая, как заныли от напряжения мышцы шеи. А потом дошло. Словно ледяная волна накрыла с головой, а следом — обжигающая вспышка адреналина. Он неотрывно, почти безумно уставился на Юру, впиваясь в каждую черту его лица. В каком смысле это было сказано? Прямом, простом, как констатация факта? Чтобы подразнить? Или… Или в том, единственном, о котором он не смел и думать? Его разум бешено закрутился, выхватывая обрывки мыслей, образов, воспоминаний: Юра, отмахивающийся от девушек с вежливой улыбкой; Юра на пороге его комнаты в мятой рубашке; Юра, решительно шагающий за ним в эту самую ночь, оставив позади весь шум и свет выпускного… Всё это смешалось в болезненный вихрь, оставляя лишь свинцовую тяжесть неверия и робкую надежду, такую яркую, что от неё даже было больно. Он быстро заморгал и уже открыл рот, чтобы что-то сказать — что именно, он и сам не знал, — но Юра опередил его, меланхоличным тоном нарушив звенящую тишину. — А ты почему никого не позвал? Макаров сглотнул и сдавленно хмыкнул. Его пальцы, не находя опоры, сжали давно забытую сигарету так, что она все же сломалась пополам, но сил выбросить ее не нашлось. — Потому что он успел позвать меня первым, — удивленно выдохнул Володя, и его глаза встретились с глазами Юры. Тот замер, его брови взлетели вверх от неподдельного, чистого удивления. Но в лёгком изгибе губ мелькнула тень зарождающейся, сдержанной радости. — И что дальше? — с шокированной улыбкой спросил он. Его плечи, до этого бывшие скованными, расслабились, с них будто свалилась невидимая ноша. Он ожидал, что Макаров скажет то самое, что перевернёт всё с ног на голову. Володя снова хмыкнул, но на этот раз звук вышел мягче. Его губы растянулись в неуверенной, но самой настоящей улыбке. Он сам не верил, что произносит это вслух. — И я пошёл с ним, — проговорил Володя, и эти простые слова повисли в холодном ночном воздухе, став, возможно, самым важным признанием в его жизни. Они замолчали. В тишине отдавалось абсолютно все — секунды времени, сдавленное дыхание, громкие удары Володиного сердца. Он пытался сдержать накатывающее напряжение, но оно прорвалось наружу коротким, судорожным фырком — сдержанным звуком, вырвавшимся против воли. Потом еще раз, уже громче, и он смущенно провел рукой по лицу. Сначала смех прорвался тихими, прерывистыми покатываниями — плечи Володи нервно подрагивали, а Юра, закрыв глаза, издавал глухие, сдавленные звуки, держась за холодные перила. Но сдерживаться было уже невозможно. Смех нарастал, набирая силу и объем, катясь, как снежный ком, подхватывая в себя всю накопленную годами неловкость, боль, предрассудки и эту невероятную, освобождающую нелепость ситуации. И вот он уже вырвался наружу — громкий истеричный хохот, от которого у Володи потекли слезы, а Юра, откинув голову, смеялся, глядя в небо. Их смех, как мощный взрыв, разорвал звенящую тишину ночи. Он отражался от гладких, холодных кирпичных стен училища, удалялся в спящий город и возвращался к ним обратно многоголосым эхом — эхом долгожданной свободы. Они смеялись, не в силах остановиться. Макаров смахнул навернувшиеся слезы, и лихим движением швырнул развалившуюся напополам сигарету под ноги. Та упала на влажный асфальт, еще некоторое время тлея алым угольком, словно последний след их старой жизни. Он повернулся к Юре всем корпусом, и его глаза теперь горели, сияли решимостью. — Пошли гулять. К чёрту этот выпускной. Не хочу туда возвращаться. Юра кивнул, не говоря ни слова. Его улыбка была тихой, сдержанной, но в уголках его глаз зажглись те самые искорки, что выдали буря чувств, бушующих внутри. Он чувствовал то же самое — что выпускной вечер превратился в точку отсчета, в начало чего-то неизмеримо большего. Они ушли прочь от освещённого фасада по пустынному асфальту, по тёмным улицам. Их голоса, то тихие, то воодушевленные, смешивались с шепотом ночного города, а их плечи изредка касались друг друга легкими, красноречивыми толчками, будто подтверждая нерушимую связь, что отныне навсегда сплела их судьбы воедино.

***

Юрий закрыл глаза. Он напрягал память до головной боли, до белых искр перед глазами, пытаясь силой воли вызвать хоть какой-то образ, звук, запах. Но за веками была лишь непроглядная тьма. Только холодный ветерок и гулкая, безразмерная пустота в голове, отзывающаяся эхом в самой груди. — Я ничего не помню, — беспомощно прошептал он. — Прости. Совершенно ничего. Как будто… как будто этого и не было. Владимир медленно повернулся к нему, оторвавшись от созерцания дороги. На его лице не было и тени разочарования или упрека, лишь легкая, едва заметная тень грусти в уголках глаз, которую он тут же согнал мягкой, ободряющей улыбкой. — Ничего страшного. Я не для того привез, чтобы что-то стрясти с тебя. Я просто хотел показать. Мало ли… вдруг что-то и щелкнет. Не щелкнуло — и ладно. Они погуляли еще где-то полчаса в почти полном молчании, бродя по той же тропинке. Юрий все это время внимательно рассматривал природу — узоры на коре деревьев, форму листьев, муравья, тащившего хвоинку, — будто надеялся, что внешний мир сможет стать ключом к запертому внутреннему. И вот они вернулись к машине. Пока что они никуда не ехали. Просто сидели рядом. Юрий чувствовал противную вину. Он украл у этого человека его историю, его общее прошлое, все те смешные мелочи и важные моменты, из которых сплетается жизнь вдвоем. И теперь он не знал, как с этим жить, как смотреть в глаза Владимиру, чьи самые дорогие воспоминания оказались для него пустым местом. Тот, будто угадав его мысли, одной рукой снял с руля и положил свою теплую, твердую ладонь поверх его сжатого в бессильном кулак. — Не мучай себя. Я помню за двоих. Пока тебе трудно. Этого достаточно. Он помолчал еще немного. — Юр, — он начал и резко замолчал, будто подбирая единственно верные слова, боясь спугнуть или ранить. — Я… я понимаю, что сейчас все по-другому. Для тебя. — Он сделал паузу, сглотнув. — И для меня тоже, если честно. Но я хочу, чтобы ты знал… Мне не нужно всё и сразу. Мне важно… чтобы ты был рядом. Он повернулся, и его глаза, темные и серьезные, встретились с взглядом Юрия. В них не было привычной уверенности, только голая, незащищенная правда. — Знаешь… — голос Владимира дрогнул, и он замолчал, собираясь с мыслями. — Я скучаю по своему мужу, — тихо признался он. — По тому, каким ты был. По улыбке, по взгляду… по тем шуткам, что только мы двое понимали. Но… — он снова посмотрел на Юрия, и взгляд его стал тверже, — я не хочу терять и того, кто сидит со мной сейчас. Того, кто слушает. Кто пытается. Пусть это другой ты, но это все равно ты. Юрий не нашел слов, которые могли бы выразить весь клубок противоречий, бушующий внутри, поэтому вместо ответа он опустил взгляд на свою руку и медленно разжал пальцы. Рука дрожала. Он заставил ее подняться и легонько, кончиками пальцев, погладил тыльную сторону ладони Владимира. Тот чуть вздрогнул, но лишь перевернул ладонь и на мгновение сомкнул ее вокруг пальцев Юрия. Это был ответ. Понятный обоим без единого слова. Вдруг Владимир медленно поднял свободную руку. Его пальцы замерли в сантиметре от щеки Юрия — пауза, полная вопроса, дающая полное право отстраниться. Тот не отпрянул. Он просто замер, превратившись в статую, вглядываясь в темный силуэт Владимира. Глубинный инстинкт, выжженный годами опасности, кричал внутри, требуя отшатнуться, вырваться, создать дистанцию. Но это не был страх. Это было что-то другое — оглушительно громкое, новое и очень непривычное. — Можно? Юрий смог лишь сделать едва заметный судорожный кивок. Мускулы на его шее напряглись. Он зажмурился, словно готовясь к чему-то неотвратимому и болезненному, чувствуя, как по лицу разливается жар, волнами подступающий к вискам и заливающий уши. Жар был странным — не обжигающим страхом или стыдом, а чем-то другим, трепетным, живым. Владимир приблизился. Его дыхание, теплое и ровное, коснулось кожи Юрия где-то в области виска, и от этого легкого дуновения по спине побежали мурашки, а в животе похолодело. Вот сейчас. Сейчас будет грубо. Схватит. Прижмет с силой, вцепится в губы, будет больно, будет требовательно, как всегда… Все его существо, вымуштрованное горьким опытом, уже смирилось в ожидании знакомого, сценария. Так было «там». Но этого не случилось. Губы Владимира, мягкие и удивительно сухие, лишь чмокнули его в щеку. И длилось это не больше секунды. Ирония — Юрий даже немного расстроился. Он, сам того не осознавая, мысленно готовился к полноценному поцелую. И когда его не последовало, он почувствовал странную, двойственную волну эмоций. Глупый вопрос — «почему не в губы?» — смешался с облегчением — «спасибо, что не в губы». Спасибо, что не давил, не требовал большего от и так зашуганного Юрия. Он и сам не знал, был ли он готов к чему-то большему. Владимир отстранился всего на сантиметр, но расстояние между ними вдруг стало бездонным. Его глаза были так близко, что Юрий видел в них золотистые искорки. Он выискивал малейшую тень отторжения или страха, любое свидетельство того, что перешел черту. — Я могу… делать так? Не «можно еще?», а именно «могу ли я?», признавая право Юрия на полный контроль над ситуацией. И тот, к своему собственному удивлению, не колеблясь, нашел ответ. Не в мыслях, а где-то глубже. — Да, — выдохнул он, сглотнув ком в горле, но голос прозвучал увереннее, чем он ожидал. — Можешь. — Ты тоже можешь. Было очень тепло. Это тепло от мимолетного прикосновения разливалось по телу медленной, тяжелой волной, вступая в яростный конфликт с леденящим, привычным страхом в груди. Он боялся, что оно утянет его на дно, что он растворится в нем и исчезнет, как исчез тогда, на той проклятой крыше. Чтобы разрядить напряжение, Юрий отвернулся к окну, делая вид, что его внимание привлекло что-то снаружи, хотя снаружи не было совершенно ничего интересного. — Поедем еще куда-то? — ласково, без нажима спросил Владимир. — Или уже домой? Юрий, все еще не поворачиваясь, чувствовал жар на своей щеке. И он, ободренный этим крошечным поцелуем снова кивнул, на этот раз более решительно высказывая желание посмотреть окрестности. — Давай. Поехали еще. Владимир, услышав это, тихо вздохнул — на этот раз с беззвучным, но глубоким облегчением — и повернул ключ зажигания. На его губах на мгновение застыла легкая счастливая улыбка, которую он тут же попытался скрыть, сделав вид, что поправляет зеркало заднего вида. Маленький шажок. Но в их хрупкой реальности даже такие шаги имели вес целых миров. Они проехали несколько минут в тишине. Вскоре машина снова плавно остановилась, припарковавшись на почти пустой площадке. За окном открывался новый пейзаж — ни парков, ни леса, а обычный городской район с безликими зданиями. Место по-прежнему было незнакомым, чужим, но уже не пугающим. Владимир заглушил двигатель и вышел первым, обходя капот. Он не торопил, просто стоял у пассажирской двери, словно давая Юрию время осмотреться. Потом он легонько постучал костяшками пальцев по стеклу, привлекая внимание, и жестом показал, что можно выходить. Юрий медленно открыл дверь и вышел вслед за мужем. Он потянулся, разминая затекшие мышцы спины, и его взгляд блуждал по округе, цепляясь за вывески, за архитектуру. Ему нужно было зацепиться за что-то реальное, за какие-то нейтральные факты, которые не имели прямого, болезненного отношения к нему самому, но помогали бы строить карту этого нового-старого мира. Он ткнул пальцем в случайное строение через дорогу — массивное здание из стекла и бетона с яркими неоновыми вывесками. — Это что за здание? — Торговый центр сейчас, — ненадолго замолчал, его взгляд уплыл вдаль, в те самые воспоминания, которые теперь существовали только в его голове. — А раньше… раньше здесь был киноклуб, — добавил он, и в его голосе появились теплые, ностальгические нотки. — Мы с тобой туда пару раз захаживали. Там по вечерам старые фильмы показывали. А потом все спорили о них. Ты… — он покачал головой, глядя на Юрия с смесью уважения и забавы, — ты всегда, как заведенный, вставал на сторону режиссера, даже если фильм был откровенной, всеми признанной чушью. Говорил, что нужно видеть не конечный результат, а изначальный замысел. С самым серьезным видом, терпеливо, на своем ломаном английском, пытался объяснить, как блестящая идея могла разбиться о плохого оператора, глупого продюсера или банальное отсутствие бюджета. Владимир фыркнул, и в его глазах блеснула искорка. — Ты мог разложить любой провальный фильм по косточкам и найти в нем крупицу гениальности. Это выводило меня из себя. Но… — он вздохнул, — заставляло смотреть на вещи под другим углом. Всегда. Он говорил ровно, терпеливо, как доброжелательный экскурсовод, ведущий экскурсию для одного-единственного, самого важного посетителя в своей жизни. Каждое слово было тщательно взвешено, каждый образ — бережно подобран, чтобы не напугать, а заинтересовать. «Посетитель» слушал, не отрывая взгляда от безликого фасада торгового центра, пока они медленно проходили мимо. Он даже замедлил шаг, впиваясь в него глазами, пытаясь силой воли вдохнуть в стекло и бетон жизнь, увидеть сквозь них призрак того старого киноклуба. Он напрягал память до головной боли, пытаясь присвоить эти чужие воспоминания, сделать их своими, заставить сердце отозваться хоть каким-то намеком на узнавание. Но здание оставалось просто зданием. Холодным, безмолвным и абсолютно равнодушным к его метаниям. Никаких вспышек перед глазами, никаких озарений, лишь легкое, сухое, интеллектуальное любопытство к историческому факту. И всё. Но все же… было что-то еще. Не в бетоне, а в самом тоне голоса Владимира. Это была попытка бережно, через плотные слои времени и беспамятства, передать ему крупицу того живого, трепетного чувства, что когда-то связывало их с этим теперь безликим местом. Передать само ощущение тех вечеров — запах пыльной кинопленки, жар яростных споров о монтаже и операторской работе, и… тепло плеча рядом, в тесном ряду скрипучих кресел. Последнее он, к своему смущению, и так сполна ощутил в машине. — Я не понимаю… — прошептал Юрий. — Что я должен чувствовать? Здесь. Прямо сейчас. Он будто ждал инструкции, списка допустимых реакций, как когда-то ждал боевого приказа. Владимир встретил его взгляд. В его глазах не было ни тени разочарования от того, что здание не «сработало», ни ожидания какого-то конкретного, «правильного» ответа. — Ничего, — ответил он твердо, но без резкости. Это был не отпор, а констатация факта. — Ровным счетом ничего. Ты не должен ничего. Никаких «должен». Здесь нет правильных или неправильных чувств. Есть только твои. И тут до Юрия стало доходить. Он не на задании. Не на допросе, где за неверную эмоцию последует наказание. Он не в ловушке, из которой нужно искать выход. Он стоит на обычной улице, и его потребности, его комфорт, его сиюминутные желания — все это вдруг, невероятным образом, оказалось в приоритете. Это было настолько чуждо, так радикально противоречило всему его прежнему опыту, что мозг отказывался верить, подозревая в этом какую-то сложную, изощренную и поэтому особенно опасную уловку. Он пристально смотрел на Владимира, выискивая в его глазах хоть искорку подвоха, скрытый укор за свою глухоту к прошлому, нетерпение. Но видел лишь усталую, щемящую искренность и… терпение. Бесконечное, бездонное терпение. — Никаких условий? — выдохнул Юрий, и в его голосе прозвучала не только надежда, но и грусть — грусть от того, что сама возможность такого вопроса казалась ему невероятной. Владимир тихо вздохнул. Это был не вздох раздражения, а скорее — тяжелого осознания той пропасти, в которой оказался его муж. — Никаких, — подтвердил он. — Единственное условие… — он замолчал, поймав на себе настороженный взгляд Юрия, и пояснил еще тише: — Скажи, если плохо станет. Не терпи, не замыкайся. Просто скажи — «мне плохо». И мы все остановим. Всё. Обещаешь? — Обещаю. Он все так же ничего не помнил. Поэтому почувствовал необходимость продолжить, поддержать этот хрупкий мостик. — А там? — Юрий указал в другую сторону, на узкую, слегка заросшую аллею. — Аллея ведет к озеру, — охотно отозвался Владимир, следуя за его жестом взглядом. — Небольшому, но довольно чистому. Летом там можно плавать, хотя запрещено. — Он замолчал на секунду, и по его лицу пробежала тень задумчивой улыбки. — Мы там как-то раз ночью… — он начал и вдруг оборвал себя, заметив, как глаза Юрия шокировано округлились. Владимир со смешком сдал назад. — В общем, место хорошее. Юрий уже почти физически чувствовал прохладу ночного воздуха у того озера, слышал шелест листьев над той самой аллеей. И как они там… что-то делали. Он закрыл глаза на мгновение, и ему показалось, что он вот-вот сможет ощутить, как они там были — два силуэта в темноте, чьи голоса сливались с шепотом воды. — Расскажешь, — тихо спросил он, все еще глядя в сторону аллеи, но уже с легким, пробуждающимся интересом, похожим на тот, с каким он разглядывал тактическую карту в прошлой жизни, — еще про училище? Потом, как-нибудь. — Конечно, — просто ответил он, и в этом слове был весь медленный, теплый свет надежды. — Как-нибудь обязательно. Они сделали пару шагов, и Юрий усмехнулся: — А про то, что на озере делали? Владимир остановился, повернулся к нему, и по его лицу пробежала тень насмешливого, озорного, но удивленного выражения. Он аккуратно подтолкнул его локтем в бок. — Сам додумаешь. Юрий от неожиданности даже улыбнулся. Какая интересная игра в угадайку. Дает разгуляться воображению. Аж весело стало. Они прошли еще, говоря о ерунде. Это было просто. Почти нормально. Потом решили вернуться к машине. Именно в этот миг, когда внутренняя броня чуть приоткрылась, его взгляд, скользнув мимо плеча Владимира, упал на одну из лавочек вдалеке. На ней сидел какой-то мужчина в синей… Сердце Юрия не просто пропустило удар — оно сжалось в ледяной комок, а потом рванулось с места, бешено и хаотично заколотившись где-то в висках и горле, вытесняя воздух, который с шипением вырвался из его легких коротким, беззвучным выдохом. В глазах помутнело, поплыли разноцветные пятна. Всё вокруг сплющилось, исказилось и на мгновение пропало. Широкие, знакомые до боли плечи. Коротко стриженный затылок. Виктор Захаев. Это было невозможно. Этого не могло быть. Он знал. Он был уверен. — Юр? — голос Владимира изменился мгновенно. Теплота и расслабленность исчезли, сменившись сконцентрированной, острой тревогой. Он тут же шагнул ближе, слегка заслоняя его собой, его собственное тело инстинктивно приняло защитную стойку. Его рука легла на предплечье Юрия, и он почувствовал, как тот дрожит мелкой, частой дрожью. Юрий не ответил. Он не мог. Его горло было сжато тисками, язык словно прилип к нёбу. Он не мог оторвать взгляд от этой спины, ожидая, что вот-вот она повернется, и он увидит то самое лицо. — Что? — голос Владимира стал испуганнее, приглушеннее. Он резко шагнул вперед, вставая между Юрием и источником его паники, слегка прикрывая его своим телом, заслоняя от угрозы. Его глаза, сузившись, прочесывали пространство. Он увидел, куда смотрит Юрий — на мужчину на скамейке, — но его мозг, не отягощенный теми же воспоминаниями, отказывался понимать, что именно не так. Для него это был просто человек. — Что?! Его пальцы, сильные и твердые, легли на запястье Юрия, пытаясь не столько удержать, сколько заземлить, вернуть к реальности. Но кожа под его ладонью была ледяной и влажной, а пульс бешено колотился. Прикосновение стало спусковым крючком. Юрий резко шарахнулся от него. Его отскакивающее тело было воплощением чистого, животного ужаса, не различающего друга и врага. Владимир, пораженный этой реакцией, тут же испуганно и резко поднял руки в жесте капитуляции, ладони открыты, пальцы растопырены. — Ладно… Ладно, хорошо… — заговорил он быстро. — Я-я не трогаю. Юрий судорожно сглотнул, пытаясь прогнать колючий ком страха, застрявший в горле. Его сердце бешено колотилось, отдаваясь глухими ударами в висках. Сделав неуклюжий шаг назад, он наступил на валявшуюся под ногами сухую ветку. Громкий, оглушительный хруст, словно выстрел, разнесся в тихом парке. Он вздрогнул всем телом, и этот короткий, чисто физический шок на секунду выдернул его из оцепенения. Он пару раз быстро моргнул, заставляя зрение сфокусироваться на реальности. Он видел все сквозь плотную пелену адреналина. И тогда детали медленно начали проступать. Он заставил себя анализировать, а не поддаваться ужасу. Куртка… не того оттенка синего. Более выцветшая, серая. Плечи… уже, менее ссутуленные. А когда мужчина, словно почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд, поднял руку и почесал затылок, Юрий увидел то, что окончательно развеяло морок. Длинные пряди волос. Волосы, которых у бритоголового Захаева-младшего не было и не могло быть. Это был не Виктор. Просто незнакомец. Случайный прохожий, надевший по несчастливой, дурацкой случайности похожую куртку. Неприметный, усталый человек. Совершенно безобидный. — Чем мне помочь?! — испуганно пролепетал Владимир, все еще держа руки на безопасном расстоянии, но готовый в любой момент броситься на помощь. Его лицо было бледным, глаза метались от Юрия к незнакомцу и обратно. — Скажи хоть слово, ради Бога… Волна стыда — едкого, обжигающего, унизительного — накатила на Юрия, смешиваясь с остатками адреналина, которые все еще заставляли слегка подрагивать его руки. Он, солдат, прошедший ад, только что чуть не впал в истерику. Из-за похожего человека. — Ничем, — выдохнул он, чувствуя, как горит лицо. — Мне показалось. Владимир бросил еще один, длинный и пристальный взгляд на мужчину на лавке, впиваясь в каждую черту и выискивая малейший намек на угрозу. Тот, почувствовав на себе тяжесть этого изучения, обернулся с безразличным, немного усталым любопытством. Владимир огрызнулся на него, из-за чего мужчина приобрел растерянный вид. — Понятно, — почти интимно сказал Владимир, поворачиваясь назад к Юрию. Ни капли упрека, ни тени насмешки. Он осторожно подхватил Юрия под локоть, боясь, что тот свалится. — Пошли. Машина близко. С этими словами он настойчиво повел Юрия прочь от лавочки, от этого места. Владимир еле-еле доволок его до машины. Он открыл пассажирскую дверь, и Юрий молча опустился на сиденье. Владимир сел за руль, обеспокоенно поглядывая на мужа, и повернул ключ зажигания. Всего десять минут назад Юрий был готов погулять и посмотреть еще — робкое, новое любопытство гнало его вперед, заставляя цепляться за нити этого незнакомого мира. Но теперь он видел, как Владимир потирал виски круговыми движениями, как его плечи, обычно такие прямые и уверенные, опустились под грузом пережитого эпизода. Он видел его усталость, но больше всего — остаточный испуг, застывший в глубине его глаз, испуг, вызванный им, его неконтролируемой реакцией. Эта мысль была едкой и горькой. — Поехали домой? — спросил Владимир с надеждой. В его глазах читалась усталость, смешанная с готовностью в любой момент изменить маршрут, если Юрий скажет «нет». Юрий молча кивнул. Владимир, заметив это, тихо вздохнул с облегчением. Он кивнул в ответ, как будто закрепил негласное соглашение, и тронулся с места, плавно направляя машину в сторону дома. Через несколько минут, остановившись на светофоре, Владимир нарушил молчание: — Через пару дней еще съездим? Я уже знаю куда. Юрий посмотрел на его точеный профиль. — Съездим.

***

Володя шагал по тёмным улицам. Он с удовлетворением отмечал про себя: не зря надел эти убогие джинсы, в которых можно было свободно двигаться. В тесном костюме он бы задохнулся — и физически, и морально. Они с Юрой сбежали. Это слово отдавалось в его ушах навязчивым, сладким и дерзким привкусом, словно первый глоток запретного напитка. Они оставили за спиной всё: удушливую атмосферу актового зала, навязчивый гул музыки, клубящееся плотное облако дешёвого парфюма и тот фальшивый, натянутый, липкий смех однокурсников, которые продолжали бессмысленно кружиться в освещённом зале, точно слепые мотыльки, обречённо летящие на огонь и не ведающие, что их ждёт. Город замер в ночной прохладе, остывая после дневной суеты. Лишь изредка, с шипящим звуком по мокрому от недавнего дождя асфальту, проносилась одинокая машина. Её фары на мгновение выхватывали из тьмы унылые, обшарпанные стены домов, пятна кричащих, агрессивных граффити — одно из которых, самое яркое и вызывающее, нарисовал несколько месяцев назад сам Макаров, — и так же внезапно погружали всё обратно во мрак. И Макаров, к своему удивлению, чувствовал себя невероятно легко. Словно с его плеч сняли тяжёлый, набитый камнями рюкзак. Он украдкой бросал взгляды на Юру, шагавшего рядом. Его силуэт был знакомым, родным ориентиром, но в то же время в нём сейчас было что-то новое, непривычное — может, в том, как он держал голову, или в лёгкой улыбке. Казалось, Макаров видел его впервые, и в то же время — словно всегда знал его таким. Возможно, его чувства взаимны. От этой мысли внутри всё замирало и звенело, а по коже бежали мурашки. Он не мог сдержать широкую глупую улыбку, которая снова и снова расползалась по его лицу, несмотря на то, что ночной ветер кусал щёки. Они шли, и их шаги, сначала несогласованные, теперь выстукивали единый ритм. Они перебрасывались обрывками фраз, смеялись над глупым залихватским тостом их преподавателя, вспоминали, как кто-то неуклюже пролил шампанское на платье старосты Тани. Макаров ни капли не жалел, что пошёл на этот дурацкий выпускной. Всего пару часов назад он готов был сгнить в своей каморке в общежитии, уставившись в потолок, затянутый сизым налётом табачного дыма и пропахший горьким одиночеством. Теперь ему было плевать на тех идиотов, что шипели им вслед, швыряя в спину уродливые слова. Эти слова должны были ранить, но теперь они отскакивали от него, как пули от закалённой брони, не оставляя даже царапин. Потому что у него намечалась любовь. Настоящая, живая, дышащая прямо тут, рядом. Она пылала в его груди и освещала всё вокруг — и эти тёмные переулки, и мигающие, как уставшие звёзды, фонари, и самое главное — дорогу, которую они теперь были готовы исследовать вместе. Мысленным взором он снова увидел ту самую сцену — как к Юре на выпускном, пробиваясь через толпу, подошла их однокурсница. И в груди у Володи тогда закипело, поднимаясь по пищеводу едким, обжигающим комом, что-то тёмное, густое и неприятное, отдававшее кислотой и горечью, — то, что он с яростным негодованием отказывался признать ревностью, списывая на обычную брезгливость к такой показной красоте. Теперь, когда они дошли и остались одни на детской площадке — на лавочке, — эта картинка всплыла с новой силой. Та едкая, жгучая ревность, что скручивала тогда желудок, куда-то ушла, испарилась вместе с духотой актового зала. Ее место заняло что-то иное — тихое, настойчивое и куда более сложное. Теперь его грызли лишь вопросы. Юра уже снял пиджак — видимо, было жарко и правда неудобно — и перекинул его через спинку ржавой карусели. И стало видно пару его татуировок, обычно скрытых под строгой тканью: темные линии на предплечье, притягивавшие взгляд. Макарову всегда казалось это таким откровенно горячим, вызывающим контрастом с его общей сдержанностью. Пустые качели слабо поскрипывали на ветру, раскачиваемые порывами ночного ветра, а металлическая горка холодно блестела в лунном свете. И под этот монотонный скрип Макаров почувствовал внезапный, пьянящий и безумный прилив смелости. Словно невидимая, но неотвратимая рука мягко, но настойчиво подтолкнула его вперёд. Таня тогда хотела с ним потанцевать. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, и резкий запах влажной осенней травы, смешанный с терпким духом ржавого металла, заполнил его легкие, проясняя сознание. А что, если… Его ботинки с глухим шуршанием увязли в песке у горки. Он замер на мгновение, собираясь с духом, а затем резко повернулся к Юре, заслонив собой тусклый лунный свет. Сердце в его груди заколотилось с такой неистовой, дикой силой, что, казалось, вот-вот вырвется из грудины и упадёт к их ногам, окровавленное и трепещущее. — Юр… — начал он. Тот обернулся, заинтересованно глядя на него. Пальцы, ища хоть какой-то опоры, судорожно нырнули в карман куртки, сжимая до хруста замятый картон пачки сигарет. Эта привычная, годами отточенная привычка должна была успокоить, но сейчас не помогало ровно ничего. Даже пачка залпом не помогла бы. — А если бы я там, на выпускном… пригласил тебя на медляк… — он сделал паузу, глотая воздух, — ты бы согласился? Володя неотрывно смотрел на него, внутренне сжимаясь в ожидании — вот сейчас он усмехнётся, отшутится, и всё вернется на круги своя. Но в самой глубине души, под слоем страха, теплился крошечный, но упрямый огонёк веры в другой ответ. Юра удивленно обернулся на него. Его ровные, всегда такие сдержанные брови, взметнулись вверх от изумления: — Чего?! — испуганно вырвалось у него гораздо громче, чем он, наверное, планировал. Но в голосе не было ни капли злости или отвращения — лишь чистая, неподдельная ошеломлённость, граничащая с лёгким шоком, будто он не мог поверить, что Макаров осмелился не просто подумать, а произнести это вслух, нарушив все неписаные правила их общения. Володя почувствовал, как уши горят адским пламенем. Еще чуть-чуть, и и них повалил бы пар. Он, пытаясь скрыть внезапно возникшую неуклюжесть и спасти то, что еще можно было спасти, резко отвел взгляд, будто с внезапным интересом начав разглядывать причудливые узоры на облупившейся краске ржавой горки, и тут же, не давая себе перевести дух, выпалил ответ. — Да шучу я, — бросил он, и его губы неестественно, судорожно дёрнулись, вытягиваясь в кривую, напряжённую ухмылку, которая скорее походила на гримасу боли. Но то, как быстро он отвел свой взгляд, выдавало его с головой. Он боялся увидеть в Юриных глазах насмешку, отвращение или, что было хуже всего, — спокойное, безразличное понимание, что это и вправду была всего лишь неудачная шутка. Ляпнул сгоряча. Слишком далеко зашел. И так же все нормально было. — Я бы согласился. — Прозвучало задумчиво. — Только нас, наверное, выгнали бы. — Он коротко хмыкнул. Володя замер, словно громом поражённый. Он смотрел на Юру, и в сгущающихся сумерках его лицо казалось таким близким, таким отчётливым, что можно было различить каждую мельчайшую деталь — тёмную щетину, пробивающуюся на подбородке, легкую, задумчивую морщинку между бровей, и этот новый, незнакомый блеск в голубых глазах. Юра бы согласился. Ничего себе. Макаров резко вскочил с лавочки. Деревянные рейки под ним жалобно и пронзительно скрипнули. И он с решимостью протянул руку. Пальцы, конечно, предательски дрожали, но он держал ладонь твёрдо и открыто, будто это был последний и самый важный шанс во всей жизни. — Ну, здесь нас никто не увидит, — проговорил он. — Никто не выгонит. Пойдём? — Его взгляд, горящий и неуверенный одновременно, впился в Юру. Он ждал привычной отговорки, насмешливого закатывания глаз, всего того, что годами было их щитом. Но сердце в его груди отчаянно колотилось, надеясь — молясь — на что-то совершенно другое. Юра моргнул, словно пытаясь стряхнуть с себя оцепенение. Его брови, и без того приподнятые от удивления, взлетели ещё выше. Но вместо того чтобы отмахнуться привычным жестом или отшутиться, он вдруг, резким и порывистым движением, подскочил рядом. Он принял руку Макарова, и их ладони встретились в крепком, но неуверенном рукопожатии. Ладонь Юры была удивительно тёплой, вопреки пронизывающему холоду ночи, и это тепло мгновенно пробежало по руке Макарова до самого плеча. Пальцы соприкоснулись, переплелись — и это было настолько ново, так радикально отличалось от всех их предыдущих касаний, что по коже пробежали мурашки. Это было не похоже на лёгкие, беззаботные толчки в плечо во время спора, не на короткие, сильные, чисто дружеские объятия при встрече. Это был интимный контакт, и кожа в том месте, где к ней прикасался Юра, буквально горела живым огнем. — Только я не умею, — прошептал Юра ему на ухо. Володя почувствовал, как судорожный, нервный смешок подкатывает к его горлу. Он повернул голову так, что их виски почти соприкоснулись. — Я тоже, — прошептал он в ответ. Они замерли посреди заброшенной детской площадки. Юра, казалось, окончательно растерялся от собственной смелости; его взгляд блуждал по лицу Володи, а свободная рука беспомощно повисала в воздухе, не зная, куда пристроиться. Он то поднимал её, чтобы неуверенно положить на плечо Макарова, то опускал, едва не касаясь его талии. Как трогательно. Будто он впервые в жизни делал что-то подобное и отчаянно боялся ошибиться. Макаров, видя его смятение, решил взять инициативу на себя. Его свободная рука мягко, но безвозвратно переместила его ладонь повыше, на своё плечо, зафиксировав её там. А сам он, сделав небольшой шаг вперёд, скользнул рукой за спину Юры и обхватил его за талию. Пальцы легли на грубую ткань рубашки, но сквозь неё он отчётливо чувствовал исходящее от тела тепло и упругость мышц. Было неловко — они оба и правда абсолютно не умели танцевать, они путались, то и дело наступая друг на друга, и от этого их неуклюжий танец больше походил на медленное переминание с ноги на ногу. Но это было так невыразимо приятно, так ново, что Макаров не смог сдержать смеха. Он вырывался из его груди лёгкими, счастливыми пузырьками, словно открытая бутылка шампанского. Юра тоже смеялся — тихо, смущённо, но звонко. Они медленно двигались по сырому песку, их фигуры, освещённые тусклым светом одинокого фонаря, отбрасывали на землю одну длинную, сросшуюся тень. И Макаров чувствовал, как глубоко в груди, прямо под рёбрами, растёт и разгорается надежда — тёплая, ясная и яркая, как первая звезда, что только что зажглась на потемневшем небе его жизни.