Наш день

Юрий тихо собирался уходить, стараясь не создавать лишнего шума. Он предполагал, что Владимир находится в гостиной — чем-то занят. Так и оказалось: сквозь приоткрытую дверь был виден свет и силуэт мужчины. Владимир выглянул из-за двери в коридоре, молча наблюдая, как Юрий надевает куртку. Тот сразу же занервничал. — Далеко собрался? — спросил Владимир, явно чувствуя нервозность в его движениях. — Нет. Встречусь с… — он сделал глубокий вдох, чтобы не сказать «с Соупом», — Джоном. Владимир медленно моргнул. — Передавай привет Прайсу. — А… хорошо, — пробормотал Юрий, уже замирая у двери. Воцарилась короткая, но насыщенная пауза. Владимир грустно посмотрел сквозь него. — Не задерживайся. Он внезапно встал и неспешно направился к Юрию. Тот инстинктивно сжал ручку двери так, что костяшки его пальцев побелели, готовый в любой момент выскочить наружу. Но Владимир прошел мимо него к вешалке, взял с ближайшей полки мягкий шерстяной шарф и вернулся. — Еще не июнь, все-таки, — тихо пояснил он, развернул Юрия к себе лицом и накинул шарф ему на шею. Пальцами он аккуратно завязал концы спереди, не слишком туго. Быстро и бережно. Задержавшись на секунду ближе, чем обычно, Владимир добавил, глядя ему в глаза: — Ты что-то зачастил к ним. А со мной время не проводишь совсем. Может, пойдем куда-нибудь завтра? Вдвоем. В кино или просто прогуляться. Юрий засмущался. Даже сильнее, чем в тот раз, когда Владимир предложил ему минет. Он почувствовал, как по его щекам разливается тепло. Он закивал, слишком быстро, почти по-детски. — Да… конечно. Договоримся. Он нащупал ручку двери сзади себя, зачем-то кивнул мужу еще раз — наверное, на прощание, — и почти выбежал за дверь, сжимая в кармане мягкую шерсть шарфа. За спиной он услышал тихий, но отчетливый вздох. С того вечернего разговора прошло еще несколько дней, тягучих и молчаливых. Больше никаких серьезных бесед с Владимиром не возникало — только необходимый бытовой минимум: «Передай соль», «Выключи свет, пожалуйста». Эта вынужденная сдержанность немного удручала. Зато наступил тот самый день, когда они с Соупом договорились наконец встретиться. В прошлой жизни они «разошлись» на не самой лучшей ноте. Горький осадок от тех событий у Юрия остался, засев где-то глубоко внутри. А если Прайс сказал, что Соуп тоже все помнит, — значит, остался и у него. Он надеялся, что хотя бы теперь Джон знает правду, и им удастся если не забыть прошлое, то найти способ существовать рядом сейчас. Встретиться в официальный выходной Соупа не получилось — тот был занят какими-то личными делами, о которых в переписке умолчал, ограничившись сухим «не могу». Поэтому после нескольких коротких сообщений они решили встретиться в субботу — день был идеален: Юрий не на работе, а субботняя смена в ресторане короче, и Прайс, по словам Соупа, обещал отпустить его сразу после обеда. Дорога до ресторана показалась на удивление быстрой, хотя ехал Юрий в своем обычном, умеренном темпе, почти на автомате. Он вышел из дома гораздо раньше, чем нужно было, поддавшись внутреннему нетерпению и желанию поскорее покинуть стены дома, где на него давило тягостное молчание. В итоге он приехал сильно заранее — в запасе было еще около получаса. Юрий припарковался в знакомом переулке за углом, несколько минут сидел в машине с выключенным двигателем, собираясь с мыслями. Затем, от нечего делать и не желая больше томиться в одиночестве, он шагнул в ресторан Прайса. «Хотя бы поздороваюсь с капитаном, если он на месте», — подумал он, с облегчением попадая в теплое, наполненное запахами еды пространство. Теперь в ресторане было уже привычнее, не так пугающе. Прайса не было видно за стойкой — наверное, занят на кухне или в кабинете, — поэтому Юрий остановился у входа, озираясь в поисках фигуры его сына. Взгляд сразу выхватил Соупа в полумраке дальнего угла зала. Тот уже снимал свой фартук, испачканный пятнами соусов, и натягивал легкую, потертую куртку — Прайс, видимо, сжалился над ним и отпустил еще раньше, чем обещал, в этот день. Увидев Юрия, Соуп коротко и торопливо махнул ему рукой в сторону двери. — Пойдем, пройдемся, — выдохнул он, подходя ближе и слегка похлопывая себя по карманам, — я тут и так весь день торчу. Уже не выношу этот запах жареной картошки и лука. Будто бы пропитался ими насквозь. Давай на свежий воздух. Он ткнул пальцем в сторону выхода, и Юрий, молча кивнув, последовал за ним, чувствуя, как тревога сжимает желудок в болезненный узел. Прогулка обещала быть непростой. Хотя Соуп уже своим поведением показал, что не испытывает к нему абсолютно никакого негатива. Они вышли на прохладную улицу. Вечерний воздух был свеж после душного, пропитанного кухонными запахами ресторана. Фонари уже зажглись, отбрасывая длинные тени. Пахло весной и выхлопными газами проезжающих машин. Юрий, сделав пару неуверенных шагов за порог, остановился, не зная, с чего начать эту трудную беседу. Он пожал плечами, пытаясь выглядеть непринужденно, но скованная поза и бегающий взгляд выдавали его с потрохами. Наконец, Юрий протянул руку для формального, хоть и запоздалого, приветствия и хрипло, сдавленно сказал: — Соуп. Эффект был мгновенным. Соупа аж передернуло. Он резко отвел взгляд в сторону, сжав губы, а его рука, только что протянутая для рукопожатия, замерла в воздухе на полпути и медленно опустилась. Ошибка. Не надо было. Он же теперь обычный человек, сын Прайса, а не солдат. Юрий поймал себя на мысли, что невольно обозначает так каждого знакомого из прошлой жизни — позывными, званиями, должностями. «Капитан». «Соуп». Как будто сам пытается их узнать в этом новом мире, нацепить на них ярлыки, чтобы мозгу было проще смириться с реальностью. Хорошо, что мужа по фамилии в первый же день не назвал. Хотя, лучше бы уж даже так… Он вообще никак его не назвал — просто убежал, как последний трус, оставив того одного в их общей спальне с разбитым сердцем и миллионом вопросов. Соуп попытался взять себя в руки. Он резко отвел взгляд, уставившись на проезжающую мимо машину с громкой музыкой, а затем глубоко выдохнул, выпустив изо рта густое облачко пара в холодный вечерний воздух, и резким, коротким кивком ткнул в сторону набережной — предложил двигаться туда, прочь от людных тротуаров и ярких витрин. — Да. Это я, — глухо ответил он после неловкой паузы. Это было признание. Подтверждение того, что он помнит. Помнит все, и, кажется, принимает того, кем он когда-то был, хоть и не очень хочет в это погружаться снова. Он посмотрел на Юрия оценивающе. — А ты… все тот же, судя по всему. Они молча пошли по направлению кивка Соупа. Юрий доверял ему больше, чем себе, в плане окружающей местности. Теперь, идя рядом в неспешном темпе, можно было разглядеть Соупа поближе, а не как в тот раз, когда он носился среди столов с подносами. Перед Юрием был веселый, на первый взгляд жизнерадостный парень с ирокезом и быстрой улыбкой, но в уголках его глаз таилась знакомая, глубоко сидящая тень усталости. Правда, теперь ее причина была иной — не от бессонных ночей в засаде и адреналина обстрелов, а от долгой смены на ногах, капризных и требовательных посетителей и вечного запаха жареной пищи, въевшегося в одежду. Теперь ему не нужно было взрослеть раньше времени. Теперь он мог наверстать упущенное, мог, наконец, насладиться своей молодостью. И тут же, глядя на его расслабленную походку, Юрий с горькой завистью подумал, что своей собственной молодостью он так и не насладился — ни там, в мире, где его юность была отнята войной, ни здесь, где он проснулся уже взрослым. Места для беззаботности не осталось. — Что, тяжелый день выдался? — наконец решился спросить Юрий, чтобы разрядить молчание. Соуп хмыкнул, одной рукой поправляя капюшон куртки. — Да как обычно. Один суп на меня сегодня случайно пролил. Другой, зануда, счёт три раза перепроверял, будто я у него последнюю копейку краду. Мелочи, а бесит. Юрий не сдержался и тихо хихикнул, качая головой. Было странно и одновременно приятно видеть его таким — живым, настоящим, обычным. Просто парнем, жалующимся на работу. Сам Юрий, наверное, теперь точно так же выглядит. По крайней мере, он на это надеялся. Юрий огляделся по сторонам, вдыхая полной грудью. Они уже вышли на набережную. Длинные вереницы фонарей отражались в почти черной воде, а где-то вдали мерцали огни ночного города, словно рассыпанные бусинки. Воздух был холодным, свежим и чистым. Приятным. И вокруг было так красиво и спокойно, так хорошо, что на мгновение Юрий забыл о грызущей его изнутри тревоге. Он вдруг с щемящей надеждой подумал, что когда-нибудь, может быть, сможет вот так же просто погулять с Володей. Без тягостного молчания, без невысказанных упреков. Просто идти рядом, плечом к плечу, чувствуя исходящее от него тепло, и ни о чем тяжелом не думать. Как на настоящем свидании, каким оно, наверное, должно быть. «Завтра. Вдвоем», — пронесся в голове собственный голос, настойчиво повторяющий слова Владимира. Что они будут делать? О чем говорить? Он до сих пор не знал, какие фильмы ему нравятся, какую музыку он слушает, кроме той классики, что иногда тихо играла по вечерам. Он знал его как бойца, террориста, лидера. А как человека? Интересно, куда они могут поехать? Не дай бог он попросит выбрать место самому. Юрий же здесь почти ничего не знает, кроме маршрута до работы и обратно. Надо будет срочно изучить карты поподробнее. — Красиво тут, — негромко, больше сам для себя, сказал Юрий. Соуп лишь снова хмыкнул в ответ, но в этом звуке было что-то согласное. Они пошли вдоль набережной — несколько минут молча, под монотонный звук своих шагов по асфальту и отдаленный, приглушенный гул города, живущего своей жизнью. Тишина между ними была не неловкой, не тягостной, а скорее уставшей, как после долгого, изматывающего боя, когда у солдат уже не остается сил даже на разговоры. Она давала им время собраться с мыслями, отдышаться, прежде чем приступить к главному. Соуп первым нарушил молчание, не глядя на Юрия, уставившись куда-то вперед, на убегающую вдаль линию фонарей. — Ну что, — он прочистил горло. — Говори. Зачем искал? Не для того же, чтобы поболтать о погоде. — Он взвесил свои следующие слова и добавил: — Отец сказал, что у тебя провалы в памяти. Отец. Как же мягко он это произносил. Не «Прайс», не «капитан», а именно «отец». И в простом слове сквозило не просто признание родства, а глубокое уважение. — Почти, — хрипло ответил Юрий, глядя под ноги. — Можно и так сказать. Юрий отчаянно хотел спросить напрямую: знает ли Соуп, что он не предатель, что у него не было выбора. Он был почти уверен, что Прайс не мог не рассказать, зная, что они здесь знакомы и неизбежно будут общаться. Они прошли еще несколько шагов, прежде чем Соуп снова заговорил. На этот раз его голос стал тише, сдавленнее, будто слова давались ему с огромным трудом. — Юра… Я… прости. За то, что тогда… рассказал. Про тебя и Макарова. — Словно прочитав его самые сокровенные мысли, Соуп начал именно с этого. Юрий почувствовал, как у него сжимается горло. Он прекрасно знал, о чём говорит Соуп. Джон тогда чуть не забрал его с собой на тот свет, потому что Прайс в слепой ярости был готов вышибить Юрию мозги за смерть своего сына. Он даже забыл на мгновение, что Соуп тогда погиб по вине Макарова. Слишком уж образы двух Владимиров, того — безжалостного и этого — домашнего, чудовищно контрастировали между собой в его голове, не желая сливаться в одного человека. Он смотрел на теперь уже приветливого, хоть и по-прежнему суетливого парня перед собой, и отчаянно не хотел вспоминать его смерть: бледное лицо, алая дорожка крови, растекающееся по серому асфальту, когда его пришлось тащить — сначала Юрию, а потом Прайсу. Юрий даже представить себе не мог, что в тот момент чувствовал капитан. Он с силой сглотнул подступивший к горлу горький ком и осторожно кивнул, отводя взгляд. — Всё нормально, — проговорил он хрипло. — Уже не важно. Вода утекла. — Он горько улыбнулся. — Теперь ты знаешь правду? Всю? Соуп тяжело вздохнул. — Да. Я, на самом деле, на тебя сначала безумно злился, когда вспомнил, — признался он, глядя куда-то в темноту, где огни города сливались в размытое пятно. — Думал, ты нас предал ради него. Что все эти ваши тайны — какая-то его игра. — Он провел рукой по ирокезу. — Потом отец… ну, на место мозги поставил. Сначала просто сказал, что все не может быть так просто. А потом, когда сам вспомнил всё… рассказал мне. Что у вас с Макаровым была своя война, о которой мы даже не догадывались. И что… — голос Соупа дрогнул, — что ты собой пожертвовал. Видно было, что Соупу было морально невероятно сложно это говорить. Юрий, видя его мучительное выражение, поспешно прервал его: — Я тут будто в чужом теле проснулся, — признался он. Прозвучало так откровенно, что его самого это испугало. Он посмотрел на свои руки, словно видя их впервые, и сжал кулаки, ощущая несовпадение памяти и реальности. Джон моргнул, и в его глазах мелькнуло неподдельное удивление, смешанное с чем-то вроде сочувствия. — Это ненормальное что-то, — произнес он, и его тон был нарочито лёгким, почти шутливым, но в нём чувствовалась искренняя забота, будто он пытался разрядить напряжение, не умаляя серьезности ситуации. — К врачу обращался? Юрий хмыкнул, его губы дрогнули в слабой, кривой улыбке. Он покачал головой. — Прайс то же самое сказал, — пробормотал он. — Не пойду я к врачу. Даже по приказу капитана. Джон мягко улыбнулся: — Для меня он всегда был «папа», — просто сказал он. — Не капитан. А просто папа. — Он посмотрел на Юрия, и его взгляд стал серьезнее. — Тут, вроде, теперь все нормально. Самое странное во всей этой «нормальности»… Мы только об этом и мечтали. Скучно, предсказуемо, без ночных вылазок и стрельбы. И угадай что? И к этой чертовой нормальной жизни сложнее привыкнуть, чем к войне. Война проста. А тут… — он развел руками, — тут надо заново учиться жить. Соуп сделал паузу. — Вот тут, например, — Джон внезапно остановился и ткнул пальцем в аккуратно подстриженный куст у дороги. — Я в первый месяц чуть прям туда не прыгнул, когда услышал, как какая-то бездомная кошка шелестит в листве. — Он неуверенно хмыкнул, но в его глазах не было смеха. — Сердце колотилось, аж в висках стучало. А вон на той скамейке, — он мотнул головой в сторону старой деревянной лавочки, — я месяца три не мог спокойно сидеть спиной к проходу. Все казалось, что сейчас начнется. А не начиналось. И это было самое страшное. Мозг сам угрозы додумывал, потому что настоящих не осталось. Юрий слушал, затаив дыхание, и почувствовал, как что-то сжимается у него в груди — не боль, а странное облегчение. Его наконец-то понимают. По-настоящему. Прайс был его хорошим другом, опорой, но он был слишком собранным, слишком рациональным. Он бы выслушал, кивнул, дал дельный совет, но он бы никогда, ни за что не смог признаться, что хотел спрятаться в кусты от кошки, даже если бы такое и правда с ним произошло. А Джон… Джон был таким же, как он. Солдатом, застрявшим в мирной жизни. Юрий внезапно задумался, — как так вышло, что Прайс, сам того не ведая, усыновил Соупа, даже не подозревая об их общей прошлой жизни? Неужели судьба и правда существует? Это осознание было как маленькое, личное чудо, теплящееся в глубине души. Наверное, так же, как и они с Макаровым поженились. Нашли же как-то друг друга в этом огромном мире, без памяти, без прошлого. Бывают же вот такие чудовищные, необъяснимые совпадения. Или это не совпадения вовсе? Юрий молчал, сознательно давая Соупу выговориться. Он был бесконечно рад, что парень такой болтливый. Тот, то ли тонко понимая, что Юрий хочет его послушать, то ли уже войдя в какой-то свой внутренний поток мысли, продолжил без всяких наводящих вопросов: — Так, для справки: я по-прежнему Джон Мактавиш, мне двадцать шесть, работаю официантом в ресторане своего отца. С тобой мы знакомы уже лет восемь, с тех самых пор, как ты переехал сюда, чтобы жить свободно и впоследствии выйти замуж. У самого меня отношений нет, не сложилось пока. Зато друг хороший есть, Гэри. Он тоже «оттуда», но ты его вряд ли знаешь. К тому же, он не помнит ничего, считай его обычным парнем. Так что для болтания про войну и все такое у меня остался, по сути, только ты. Ну и отец, но с ним не все обсудить можно. — Соуп задумался, крутя распустившуюся нитку от подкладки своей куртки между пальцами. — Всю жизнь я тут живу. Мы с тобой частенько пиво вместе в том пабе на углу пьем, Прайс это не очень одобряет. И твой муж, кстати, тоже. — Он на секунду замолкает, а потом добавляет уже тише: — А так… все тихо, спокойно. Я даже, представляешь, счастлив. Вот такая она, моя хорошая концовка. — Все заслуживают своей хорошей концовки, — тихо проговорил Юрий, и его взгляд невольно упал на обручальное кольцо на своём пальце. Оно мягко переливалось под тусклым светом уличного фонаря, напоминая о Макарове, о его тепле, о его теперь уже настоящей улыбке, которая была так далека от той ледяной ненависти, что он помнил. Правда, улыбался он теперь нечасто. Джон кивнул, но его глаза вдруг потемнели, словно на них легла тень. Он с силой дёрнул болтавшуюся нитку, оторвав её от подкладки куртки. — Даже Макаров, — грубо буркнул он, даже не глядя на Юрия. — Я имею в виду… он ведь другой здесь, да? Юрий почувствовал, как его сердце споткнулось и замерло на секунду. Не простил, — ясно пронеслось в голове. Соуп, несмотря на все разговоры про «хорошую концовку» и мирную жизнь, до конца Макарова простить не смог. И Юрий не мог его винить — как можно простить человека, который лично отправил тебя в могилу? Но ведь Юрий же смог. Смог простить. С другой стороны, Юрий, по сути, был в него влюблен. И умер относительно быстро — какие-то три пули, — по сравнению с теми долгими мучениями, через которые пришлось пройти Соупу. И даже если винить Джона за эту непрощенную обиду было невозможно и несправедливо, всё равно было почему-то больно. Остро и неожиданно, как будто кто-то вонзил в него тонкую, отравленную иглу предательства по отношению к тому, кто сейчас ждал его дома. Юрий непроизвольно сжал кулаки в карманах, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он почувствовал, как его лицу и шее пополз предательский жар — жар стыда и гнева, смешавшихся воедино. Стыда — от того, что он оправдывает заклятого врага, каким Макаров был в глазах Соупа. Гнева — от того, что глубоко в сознании сидело маленькое, но упрямое тайное напоминание самому себе: «Он здесь другой». Джон, видимо, заметил тень, пробежавшую по лицу Юрия, потому что он тут же замялся и отвернулся. Он быстро и сбивчиво пробормотал, будто пытался исправить только что сделанную ошибку: — Ничего не имею против твоего мужа, Юра, честно, — рассеяно попытался взять слова обратно Соуп. — Я про… ну, ты понимаешь. Это же… совсем другое дело. Юрий медленно кивнул, его губы дрогнули в слабой, натянутой улыбке. Он произнес, его голос был на удивление мягким, но в нём чувствовалась стальная твёрдость, как будто он защищал что-то ценное, но что сам ещё не до конца понимал и принимал: — Я тебя понимаю. Поверь, я понимаю. Но здесь он ни в чём не виноват. Он просто живет. — Да, — резко отмахнулся Соуп, словно отгоняя надоедливую муху. Он понял, что эта глубокая рана будет ныть, и пытаться делать вид, что ее не существует, было бесполезно. Некоторые шрамы остаются навсегда. Острая, почти физическая необходимость защитить Владимира, вскочившая в груди Юрия, не пропала. Это ведь то, что он должен делать? Как муж? Как справедливый человек? Горькая ирония мысленно скривила его губы: «Лучше бы так же яростно защищал его от собственного вранья». Юрий с силой сглотнул и решил отмахнуться от этой неприятной мысли — так же легко и безразлично, как Соуп только что отмахнулся от его попыток оправдать себя и Макарова. Он сунул руки в карманы и сделал шаг вперед. — Здесь он ничего плохого тебе не сделал, — тихо, но четко произнес Юрий, глядя прямо на Соупа. — Тот, о ком ты думаешь… его здесь нет. Он никогда не вспомнит. И никогда не вернется. Джон тяжело вздохнул и провел рукой по своему ирокезу, сминая его. — Знаю я это, Юра. Головой-то знаю. — Он слабо, безрадостно усмехнулся, глядя куда-то мимо него. — А вот тут, — он с силой ткнул себя согнутыми пальцами в грудь, прямо в область сердца, — тут все еще сидит тот самый испуганный пацан, который ждал, что ты прикроешь ему спину в следующем бою. А вместо этого оказалось, что ты… что ты с ним заодно был. Джон замолчал на пару секунд, тяжело дыша, подбирая нужные, точные слова, чтобы Юрий правильно его понял. — А вы… там… между вами что-то было? — наконец выдохнул он, упорно глядя куда угодно, лишь бы не на Юрия. — Не по работе. Ты понимаешь, о чем я. Юрий почувствовал, как жар приливает к его лицу. Он приложил ладонь к щеке, чувствуя, как она горит, и невольно ускорил шаг. — Можно и так сказать, — коротко и сухо, почти отрывисто ответил он, отводя взгляд. Щеки ощутимо залило краской, выдававшей его смущение. Соуп удивленно, почти шокированно посмотрел в землю, на свои кроссовки. — Ничего себе, — прошептал он, медленно качая головой. — Значит… и там… и здесь. — Он перевел дыхание и продолжил, закончив это смущающее Юрия лирическое отступление: — Понимаешь, я про то, что… эта сволочь получила здесь шанс начать все сначала, который никто из нас тогда не получил. Ни я, ни… — он резко оборвал себя, сглотнув ком в горле. — Тихий дом. Мужа. Мирную жизнь. А мы… а мы должны помнить. Должны носить в себе все это, помнить, как мы там гнили в окопах и умирали за идеи, которые в итоге ничего не стоили. И я… — его голос сорвался на шепот, — я завидую. По-черному. Потому что мы все заслуживали такого же шанса. А получил его почему-то он. Юрий слушал, не перебивая. Сердце ныло. Он видел неподдельную боль в глазах друга, старую обиду на несправедливость мироздания, и понимал ее лучше кого бы то ни было. Тем не менее, он тихо, но четко поправил: — Не сволочь. Соуп замер на секунду. — Прости. — Он не «получил» шанс. Он здесь другой человек. Тот ничего не получил. Он остался там. В грязи, в крови. Он свой выбор сделал. Этот — не имеет к нему никакого отношения. Джон помолчал, глядя куда-то в сторону, на мостовую. — Да я вижу, что другой, — нехотя, сквозь зубы пробурчал он, словно делая огромное одолжение, но в углу его рта дрогнула едва заметная улыбка, и он вдруг слегка повеселел. — Вижу, как он на тебя смотрит, когда вы у нас ужинаете. Как будто ты у него единственный на планете. Так что да, головой-то я все понимаю. Юрий почувствовал, как камень с его души наконец свалился, и разговор стал полегче, пошел повеселее. Желая закрепить этот успех и не дать диалогу зайти обратно в мрачные дебри, он поспешно сменил тему: — Ты сказал, что мы сюда переехали?.. Джон на мгновение удивленно поднял брови, но потом понимающе кивнул, будто вспомнив о «провале в памяти». — Отец не ввел тебя в курс дела? — переспросил он. Юрий лишь молча покачал головой, чувствуя привкус неловкости от своего неведения. — Из России переехали, как я уже сказал, лет восемь назад. Вы к нам в ресторан часто заходили и лобызались по углам, — Джон брезгливо поморщился, вспоминая. — Я сначала так скептически относился, чуть не выворачивало от вас. А потом твой муж как-то с Прайсом заобщался, нашли общий язык. И мне пришлось смириться с двумя постоянно обжимающимися мужчинами в моем поле зрения. — Ты серьезно?! — выпучил глаза Юрий, не веря своим ушам. Он никогда не был любителем проявления чувств на публике, так что такое откровенное заявление повергло его в шок. — Да брось ты, — проговорил он с искренним, почти паническим ужасом. — Я бы никогда… — Да шучу я, расслабься! — захохотал Соуп, его смех прозвучал громко и искренне, окончательно разрывая напряженную атмосферу. — Не прям так, на столе вы не трахались, но то, что вы пара, было видно невооруженным глазом. По тому, как вы смотрели друг на друга. И еще… — он понизил голос до конспиративного шепота, делая многозначительную паузу и подмигивая, — потому что больно ревнивый у тебя избранник. Имей в виду. Юрий почувствовал, как по его щекам разливается тепло. Он не знал, каково это — когда тебя ревнуют, но почему-то был уверен, что это… приятно. Не иррациональный контроль, а тихое, теплое подтверждение, что ты кому-то нужен, что ты важен. Даже судя по тем немногочисленным диалогам с Владимиром, было понятно, что он не скатывался в паранойю — он даже телефон его проверять отказался, когда тот сам предложил, лишь тяжело вздохнув. Он мысленно поблагодарил Соупа за такие подробные, пусть и немного дразнящие, объяснения. Он был единственным человеком, благодаря кому Юрий по крупицам мог собирать осколки своей собственной жизни, склеивая из них хоть какое-то подобие цельной картины. — Спасибо, кстати. Что вместо Прайса вводишь меня в курс дела. С ним… — Юрий содрогнулся, представив суровый, испытующий взгляд капитана, — я бы, наверное, сгорел со стыда с первого же вопроса. Джон хмыкнул, задумчиво вертя в руках найденную на асфальте пустую пивную крышку. Он подбросил ее и поймал. — Ну, это отдельная история, с ним и правда не разбешешься, — согласился он. — Но погоди-ка. А как же, собственно, Владимир? — Джон остановился и уставился на Юрия, прищурившись. — Тебе же было бы в сто раз проще, если бы это делал твой, блин, муж. Почему не спросишь у него? Юрий потупил взгляд. — Не могу я так. Сразу, с порога… не могу. Я хочу сначала понять все сам. Хотя бы основные вещи. Кто я здесь, кто он, как мы… — он сглотнул, — чтобы не чувствовать себя полным идиотом. Чтобы… иметь хоть какую-то почву под ногами. А потом… потом, может, и расскажу. — Слушай, а не долговато ли ты «все понимаешь сам»? — мягко, но настойчиво спросил он. — Ты все в том же положении, что и в первый день. Ты не думал, что это… эгоистично? Юрий резко вскинул голову. — Да что вы все ко мне прицепились! — измученно простонал он, заставив пару прохожих обернуться. — И Прайс, и ты! Я не знаю, как это делать правильно! — Юр, я же не просто так давлю. Ты знаешь, что из-за вранья, да еще и вот так, изо дня в день… люди обычно разводятся? Юрию такая перспектива совсем не претила — наоборот, она ударила по самому больному. В груди похолодело. Только все начало потихоньку налаживаться, в личной жизни появились робкие, хрупкие ростки чего-то нового и теплого, да и в карьере он начал осваиваться, находить свое место. Прайс говорил очень обтекаемо и осторожно, опасаясь его напугать, а Соуп, со свойственной ему прямолинейной тактичностью тарана, буквально сразу выложил недвусмысленный ультиматум: не сознаешься — развод. Увидев, как лицо Юрия резко побледнело, а глаза расширились, отражая чистый ужас, Соуп тут же спохватился. Он понял, что перегнул палку, вогнал друга в ступор вместо того, чтобы помочь. Он попытался сгладить остроту момента неуклюжей, вымученной шуткой, легонько толкнув Юрия в плечо и стараясь вернуть все в легкое русло: — А если вы разведетесь, то Владимира некому будет водить на свидания в наш ресторан. И бизнес загнется, — он подмигнул. Юрий почти истерично хихикнул для приличия, но звук вышел каким-то сдавленным и неестественным. У него в голове уже засел яркий образ: Владимир, с отстраненным выражением лица, сидит за столом и подписывает бумаги на развод. И хотя Юрий даже не знал, как эти бумаги выглядят в реальности, картина казалась ему пугающе достоверной. По спине пробежал холодок. Еще несколько шагов они шли в гнетущем молчании. Пока Соуп не нарушил его, задав еще один свой прямолинейный вопрос: — И ты что… правда его любишь? Как же неудобно. Все внутренности словно перекрутились в один тугой узел. Юрий не знал, что ответить. Еще и вопрос с подтекстом, мол, как ты можешь его любить. Ну, он явно чувствовал к Владимиру что-то. Определенно. Что-то теплое и мягкое, что разливалось по груди, когда тот был рядом, и сжималось болезненным комком, когда между ними вставала стена непонимания. Рядом с ним было… безопасно. Хотя эту безопасность можно было легко списать на новые, мирные реалии, где само понятие «безопасно» для Юрия, привыкшего спать с пистолетом под подушкой, было до сих пор весьма и весьма относительным. Но любовь… Любовь — это не слишком ли громкое и быстрое слово для человека, которого ты знаешь, по сути, всего месяц? Оно требовало оснований, глубины, которых, казалось, просто не могло быть за такой срок. С другой стороны, в прошлой жизни он знал его долгих двадцать пять лет. И все равно… любил ли он того Макарова? Это была, скорее, болезненная, сложная привязанность. Сплетенная из чувства долга, общей боли и потерь. Да и просто привычки. В конце концов, больше рядом никого не было. «Как будто ты у него единственный на планете», — слова Соупа отозвались в памяти. А сможет ли Юрий научиться смотреть на человека с таким обожанием? А как? С чего начать? И самый главный и пугающий вопрос — сколько на это может уйти времени? Месяц? Год? Вся жизнь? И будет ли у него эта жизнь, или Владимир устанет ждать? — Я не знаю, — честно признался он, разводя руками в жесте беспомощности. — Но я хочу научиться. Или дать шанс тому чувству, которое уже есть. Что я могу его полюбить — это я уже знаю. Просто… нужно время. И нужно перестать бояться. И чтобы эти проклятые воспоминания наконец оставили меня в покое. Он помолчал, погруженный в свои мысли, а потом грустно пнул случайный камень, который встретился на пути. Камень, подпрыгнув, свалился в воду с одиноким плюхом и мгновенно потонул. — Я даже не знаю, любит ли он меня теперь, — отчаянно добавил Юрий. — Того-то Юрия уже нет. Соуп, стоявший рядом, вдруг резко развернулся и с силой хлопнул его по плечу, случайно не рассчитав силы, отчего Юрий качнулся вперед. — Эй, да перестань! — рявкнул Джон, и в его голосе не было ни капли насмешки. — Я прям кардинальных различий не вижу. Ну, подумаешь, стал чуть более тихим и задумчивым. — Он фыркнул. — Ты с тяжелого бодуна обычно такой же затюканный. Или спросонья. Юрий не смог сдержать короткой усмешки, потирая ушибленное плечо. Спасибо, что у него здесь есть такой вот неуклюжий, но верный союзник с его простыми, глуповатыми, но такими нужными шутками. Соуп всегда много и громко шутил, даже «там», когда, казалось, смеяться было совсем не над чем. Наверное, это был его единственный способ не сломаться, выжить и помочь выжить другим. Джон уже сделал несколько шагов, но вдруг резко остановился, как вкопанный, будто его догнала мысль чудовищной важности. Он развернулся на пятках так быстро, что чуть не поскользнулся на асфальте. Его глаза стали круглыми, как блюдца, а во взгляде читался неподдельный, почти детский шок. Еще немного — и ирокез, казалось, встал бы дыбом. Юрий, видя эту немую пантомиму, внутренне вздохнул и морально подготовился к новому удивительному вопросу. Он не прогадал: прямолинейные вопросы — и заодно парад стыда Юрия — продолжались с новой силой. — Погоди-ка, — он стремительно подскочил ближе, схватив Юрия за предплечье так, что тот чуть не вздрогнул. — А как вы тогда спите? Или вы не… — он замялся, судорожно ища не слишком грубое слово, но, не найдя, сдался, перескакивая на новый вопрос. — Как ты себя вообще ведешь? Он же твой муж! Юрий почувствовал, как по его шее и щекам разливается горячая волна стыда. Разговаривать с Соупом про свой «супружеский долг» он хотел меньше всего на свете, хотя, зная его прямолинейность, это вполне можно было ожидать. Он откашлялся, глядя куда-то в сторону, на переполненный мусорный бак. — Ну как-как… Прям так не спим, — с трудом, запинаясь, выдавил он, чувствуя, как горит все его лицо. — Просто… в одной кровати. Он позже обычно ложится, когда я уже вроде как сплю. И… и ничего не говорит. Не лезет. Джон свистнул сквозь зубы, проводя рукой по своему ирокезу. — Боже, Юр… Ну, это же пытка какая-то. Для вас обоих. — Джон покачал головой. Слова попали точнее некуда. Юрий сглотнул неприятный ком в горле. Он и сам это прекрасно понимал — каждая ночь была тому подтверждением. Он проводил их, глядя в потолок и слушая ровное, спокойное дыхание Владимира рядом. Но, кстати, его собственное либидо, казалось, давно уснувшее, иногда просыпалось — даже совсем недавно, когда Владимир просто переодевался, а Юрий невольно застыл. Это его хоть как-то радовало. Хоть что-то работает — на войне не было и такого. У Юрия резко свело желудок спазмом вины. Он вспомнил, как поначалу Владимир, во сне даже обнимал его, притягивал к себе. Или накрывал одеялом, если оно сползало. А теперь между ними в кровати была лишь тишина. Единственными знаками присутствия Владимира была его спина, повернутая к нему, и редкие, сдержанные вздохи или похрапывания. С другой стороны, а сам Юрий? Он ведь даже не пытался сделать шаг навстречу. Чего он хочет? Чтобы Владимир читал его мысли? — Да как мы можем спать… если он спиной ко мне поворачивается, — начал срываться Юрий. — И я знаю, что это я его к этому приучил. Что он просто старается мне не мешать. А я… я лежу и смотрю в потолок, и мне хочется просто повернуться и прижаться. Но я не могу. Тело не слушается. Оно помнит другого человека. Джон, видя его дрожащие руки, сначала просто помолчал, дав передохнуть. Юрий был ему безмерно благодарен — шутку про это он бы просто не вынес. Они прошли еще несколько шагов. И еще. А потом разговор постепенно, сам собой, зашел обо всем на свете — о старой вселенной, где они вспоминали общие, теперь уже почти нереальные моменты с одной и той же горькой улыбкой. И о странностях новой, где главной проблемой стала не ежедневная борьба за выживание, а необходимость копаться в собственных чувствах. Но чем больше они разговаривали и чем больше мелких, человеческих деталей о своем муже Юрий узнавал из уст Джона, тем сильнее у него болело и сжималось в груди. Боль была не острой, а какой-то горько-сладкой и бесконечно печальной. Даже Джон со всем своим скептическим отношением к Макарову, отзывался о Владимире нейтрально, а в некоторых моментах даже достаточно тепло. И это при всем том, что было между ними в прошлом. — Он вчера… — вдруг начал Юрий, подхватывая какую-то незначительную реплику Соупа, — суп в термосе мне оставил. Я работал допоздна, Николай с отчетами завалился, просил помочь… И он мог не ждать, я же даже не написал ему ничего… А он все равно оставил. Чтобы я, когда вернусь, хоть поел горячего. Джон тихо вздохнул, засунув руки в карманы своей потрепанной куртки. — Ну вот. — Джон покачал головой, и в его голосе не было ни капли привычной иронии. — А ты говоришь — не знаешь, любит ли он тебя. Любовь, она не в громких словах и не в одной только страсти. Она вот в этом самом. В супе в термосе. Под конец разговора, когда они уже собирались расходиться, в кармане куртки Юрия резко зазвонил телефон. Неожиданная вибрация в наступившей тишине заставила его вздрогнуть всем телом. Сердце бешено заколотилось. Он судорожно полез за телефоном, но пальцы вдруг стали непослушными, и связка ключей с громким, оглушительным лязгом выскользнула из его руки, упав на асфальт. Хорошо, что не в воду. — Эй, полегче, — тихо, без упрека сказал Соуп, тут же наклонившись и молча поднимая ключи. Он не отдал их сразу, а замер, сжимая холодный металл в ладони, внимательно наблюдая, как лицо Юрия меняется, когда тот наконец достает телефон и видит имя на подсвеченном экране. Яркими буквами горело одно единственное слово: «Любимый». Это было странно. Непривычно. Владимир звонил ему редко, тем более в последнее время, предпочитая короткие, сухие сообщения. Заметив мгновенную панику в глазах Юрия, Соуп лишь молча сглотнул. Он прекрасно понимал, через какую бурю эмоций сейчас проходит его друг. Юрий резким жестом, сложив пальцы в знакомый знак «подожди секунду», попросил Соупа не уходить, не оставлять его одного наедине с этим звонком. Сделав шумный вдох, он ответил, приложив корпус телефона к уху, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Алло? — голос прозвучал на удивление ровно. Несколько секунд тишины в трубке, а затем — знакомый голос, низкий и спокойный: — Юр, ты где? Уже поздно. И хотя фраза была простой и бытовой, Юрий уже помаленьку учился различать оттенки в его интонациях и понимать, что они на самом деле значили. Сейчас Владимир не был раздражен или зол — он только беспокоился. И, возможно, самую малость, скучал. Или это себе Юрий опять додумывал? — Еще пока что с Джоном, — ответил Юрий, переводя взгляд на Соупа. Тот, подбоченясь, строил ему смешные рожицы, явно пытаясь подбодрить и одновременно разрядить обстановку, на что Юрий в ответ лишь закатил глаза. — Но скоро буду, — выдавил он, и сам удивился, как это обещание заставило его сердце биться чуть спокойнее, а тугой комок в горле немного расслабиться. В трубке послышался мягкий выдох. — Хорошо. Не торопись. Я дома. — Едва заметная пауза. — Купи хлеба, если будешь проходить мимо магазина. И… все в порядке? Юрий невольно улыбнулся. — Да, все в порядке. Спасибо. Показалось ему, будто в трубке, в самый момент, когда он уже собирался отключиться, послышалось начало слова, похожее на «целую». Но Юрий, не дав себе ни секунды на сомнения, резко сбросил звонок. — Ну что? Супруг проверяет, не загулял ли его благоверный? — Соуп шутливо бросил ему ключи. Юрий, ловко перехватив их, сунул их в карман вместе с телефоном и уже более смущенно ответил: — Да нет… Просто спросил, где я. Переживает. И хлеба купить просит. — Ага, конечно, просто спросил. Ревнивец. Я же тебя предупреждал. — Он легонько толкнул Юрия в плечо. — Ну вот. Муж. Хлеб. Самая что ни на есть нормальная жизнь, о которой мы мечтали. А тебя от одного сообщения в жар бросает. — Соуп огляделся. — Ладно, вали отсюда быстрее. А то твой «Любимый» уже тревогу забил, что ты сбежал с красавчиком-официантом. Я вообще сейчас должен отцу помогать, а не разбираться с твоими семейными разборками. Он повернулся, чтобы уйти, но на прощание обернулся и добавил уже более серьезно: — И подумай над тем, что я сказал. Ладно? Не тяни слишком долго. Юрий с театральным вздохом закатил глаза, но в уголках его губ пряталась улыбка. Они попрощались. Юрий, слегка смущаясь, протянул ему руку для обычного рукопожатия. — Спасибо за всё, Джон. Но Соуп лишь фыркнул, отталкивая его руку. — Да что ты как не родной, — пробурчал он с притворным недовольством. И прежде чем Юрий успел что-то сказать, Соуп решительно притянул его в короткое, но крепкое объятие, по-дружески хлопая его по спине. — Держись, Юр, — тихо произнес он ему на ухо. В этом уже не было даже намека на шутку. Юрий на мгновение замер, затем похлопал Джона в ответ. — Постараюсь, — так же тихо ответил он, отступая на шаг. Соуп, наконец, отпустил его, коротко кивнул и, ловко развернувшись, зашагал прочь, попутно доставая из кармана наушники и что-то в них включая. Юрий смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за углом, и почувствовал, как на душе становится чуточку легче. После того как Джон совсем скрылся из виду, Юрий еще несколько секунд постоял один в наступившей тишине, слушая отдаленный гул города. Он медленно достал телефон, снова разблокировал его и уставился на имя «Любимый» в истории звонков. Затем он решительно направился к первому попавшемуся магазину через дорогу, зашел, купил хлеб… Тот самый, с хрустящей корочкой и мягким мякишем, который Володе больше всего нравится. Хотя бы это он уже выучил. Юрий шел один к машине по вечерней улице, сжимая в руке теплый, только что испеченный батон. Свежий, румяный и пахнет вкусно. Неудивительно, что он Владимиру нравится. А Юрию… а Юрий вообще мало что ест. Аппетит пропал где-то там, между двумя жизнями, и так и не вернулся. «Он вчера мне суп оставил в термосе». Про хлеб Юрий уже завтра не вспомнит, он растворится в череде будничных мелочей. А про суп — запомнит. И этот неожиданный звонок запомнит, и вкусную курицу с приправками, которую он ел месяц назад и которая до сих пор иногда снится. И про одеяло, которое Владимир на него накидывал, пока тот спал. Это все станет еще одной точкой опоры в этом шатком новом мире. «Любовь она не в словах, Юр. Она в супе в термосе». Слова Джона эхом отдавались в его сознании. Может, она и вправду в супе, а может, и в этом хлебе, который ты несешь домой человеку, которого до сих пор боишься и о котором втихомолку безумно переживаешь. Может быть, пора наконец перестать искать глобальные ответы на вопросы всей своей жизни и начать с малого. С простого «спасибо» за хлеб. С того, чтобы лечь спать сегодня в одно время. И не поворачиваться спиной.