Наш день

Тишина в доме по утрам была особенной. Не мертвой или пустой — спокойной. Юрий не привык к тишине. Это было странно устрашающе и успокаивающе одновременно. Тоненькие солнечные лучи пробивались сквозь полупрозрачные занавески. В этих лучах беззаботно кружились пылинки. Пол под босыми ногами Юрия поскрипывал, сообщая о передвижениях по дому. Воздух на кухне был насыщенным знакомыми и чужими запахами. Аромат свежесваренного кофе смешивался со сладковатым запахом корицы — Макаров, видимо, снова добавил ее в турку, продолжая свои эксперименты. Под этим коктейлем чувствовался нейтральный запах раскаленного растительного масла и чуть-чуть подгорелой яичницы, которая на нем жарилась. Юрий стоял у плиты. Привыкшие сжимать рукоятку оружия или края бронежилета пальцы сейчас неуверенно обхватывали гладкую деревянную ручку старой чугунной сковородки. На ней весело шипели и потрескивали несколько яиц. Завтрак на двоих. Он старался. Вкладывал в это простое бытовое действие всю свою концентрацию. Он пытался делать это так, как будто оно было ему знакомо и привычно всю жизнь. Как будто он всегда стоял вот так на этой кухне, в этой мягкой мятой футболке, с холодным, чужим ободком обручального кольца на безымянном пальце. Взгляд его то и дело непроизвольно скользил вниз, ловя боковым зрением его блеск. Кольцо, конечно, мешало. Было не больно, просто неудобно. Его широкая, гладкая поверхность неудачно упиралась в ручку сковороды, нарушая привычный для боевой руки хват. Но снять его, даже на время, он бы не решился. Это было бы предательством. Этот холодный кружок металла был щитом и клеймом одновременно. И он сжимал ручку еще крепче, привыкая к неудобству. Макаров, потягиваясь и сонно почесывая затылок, зашел на кухню. Он тяжело опустился за кухонный стол, уставившись на Юрия мутными от сна глазами. Как выяснилось, он всегда вставал позднее Юрия. Лишь в очень редкие дни, когда звонок будильника по какой-то причине выводил их из сна одновременно, в доме устанавливалось хрупкое равновесие. Но даже тогда, едва услышав, как Юрий начинает шевелиться, Макаров с наслаждением зарывался лицом в подушку и погружался в полудрем. Он мог так лежать, по его собственным уверениям, «пару минут», которые растягивались на добрые полтора-два часа. Его темные волосы были смешно взъерошены. Он был полностью погружен в телефон. Губы чуть шевелились, будто он беззвучно проговаривал прочитанное, а на переносице была легкая складка концентрации. Юрий украдкой наблюдал за ним, и в груди что-то сжималось — странное, теплое и одновременно колющее чувство, похожее на ностальгию по чему-то, чего никогда не было. Этот человек, слишком спокойный и домашний, с сосредоточенным, мирным выражением лица, казался абсолютно чужим. Он был таким далеким от того темноволосого демона, чей образ был болью выжжен в его памяти. Но животный страх все равно сидел глубоко внутри. Вытащить было нельзя. Лишь научиться жить с постоянным напоминанием. Яичница была готова. Юрий снял сковороду с огня, немного пережарив края до темно-коричневой корочки, но в целом выглядело вполне съедобно. Он повернулся, и вдруг тарелка в его руке показалась невероятно тяжелой. Запах гари напомнил о не самых лучших вещах, и, закашлявшись, он сделал неуверенный шаг к столу и поставил ее перед Макаровым с глухим стуком. Тот поднял взгляд от телефона. Сначала немного удивился от силы удара тарелки о стол, а затем его взгляд смягчился и наполнился искренним теплом. Сердце Юрия сделало сбивчивый удар где-то в горле, заставляя кровь прилить к лицу. Пока ему комфортно, пока он снова не испугался, надо было что-то предпринять. И тогда он наклонился. Движение было почти рефлекторным, будто кто-то другой управлял его телом. Он быстро коснулся губами виска Макарова — он чмокнул больше воздух, чем его самого. Юрий мгновенно отпрянул и выпрямился, как будто ожидая какой-то реакции. Определенной реакции. Одобрения. Ему показалось, что он совершил что-то слишком личное, слишком смелое, вышел за грань дозволенного. Макаров не отшатнулся. Даже не сморщился. Он улыбнулся. — Доброе утро, — произнес он довольным сонным голосом. Юрий фыркнул, пытаясь скрыть охватившую его неловкость, и плюхнулся на стул напротив, с грохотом задев ножкой о пол. Его колено под столом случайно задело ногу Макарова. Прикосновение было едва ощутимым, но по телу Юрия пробежала дрожь. Не тревожная, а просто… странная. Он заметил, как плечи Макарова напряглись, и тот почти незаметно, но очень четко отодвинулся. И Юрий понял. Понял, что эта осторожность и рефлекторный отскок — его вина. Это последствия его отстраненности. В памяти всплыли кадры, как резко он вздрагивал от неожиданных звуков за спиной, как замирал на секунду, когда Макаров пытался обнять его за плечи, как рука сама собой отводилась в сторону, избегая встречи с другой рукой. Каждая его дрожь, каждое паническое «не надо» — все это падало в тихий колодец их общения тяжелыми камушками. И теперь колодец был полон до краев. Теперь Макаров боялся лишний раз к нему прикоснуться, заранее ожидая отпора. Потому что Юрий закрывался. Всегда. Даже когда всем существом этого не хотел. Даже когда изо всех сил пытался открыться, его открытость была испуганной и стремительной — она погасала тут же, едва успев зажечься. Он делал робкий шаг вперед и два трусливых назад. Потому что по-другому не получалось. И это было невыносимо. Он не хотел быть причиной этой опаски. Он не хотел, чтобы его боялись. Особенно — Владимир. Чтобы заглушить ком в горле, он наклонился над тарелкой и быстро, почти не пережевывая, проглотил остывшую яичницу. Комок непрожеванного желтка неприятно застрял где-то в груди. Это не должно быть так сложно. Логика подсказывала простой и ясный выход: чтобы Макаров перестал осторожничать, надо было перестать делать это самому. Перестать отпрыгивать и вздрагивать. В этом и был единственный смысл. Как бы ни было непривычно до одури, как бы ни сводило скулы от неловкости, надо было заставить себя преодолеть это. В конце концов, неприятным это точно не было. Решимость пришла внезапно. Он резко встал, отодвинув стул с громким, пронзительным скрипом. В тишине кухни звук был еще более громким и устрашающим. Сделав два резких, порывистых шага, он оказался за Макаровым. Тот смотрел на него с немым вопросом. Слабая улыбка не сходила с его губ, но в глубине внимательных глаз читалась привычная настороженность, готовность в любой момент отстраниться. Сердце Юрия колотилось где-то в горле. Он наклонился и неловко, почти по-медвежьи, положил ладони на его плечи. Ладони вдруг резко вспотели. Да почему ничего не получается так, как надо?! Ему отчаянно хотелось, чтобы сейчас все было по-другому. Идеально. Да даже «здесь», он уже касался его так. Только вчера. И тогда, не думая больше ни о чем, Юрий обнял его сзади, прижавшись грудью к широкой спине, и уткнулся подбородком в плечо. Обнял так, как давно не делал — полностью, без оглядки. Несмотря на то, что получилось вообще не то, что он хотел, настороженное тело под его ладонями постепенно оттаивало. Его собственные пальцы начали движение — нерешительно провели по спине, ощущая до боли узнаваемый рельеф лопаток, силуэт позвоночника. Рельеф, который он когда-то… Нет, не он. Тот, другой. Тот Юрий. А этот только учился заново. Макаров медленно повернул голову к нему. — Ты… — безэмоционально сказал он. — Ты сегодня ласковый. Прочитать что-то по его интонации было абсолютно невозможно, и Юрий подумал, что опять делает что-то неправильно. Скорее всего, это была правда, но подавать виду нельзя было ни за что. Горячая, знакомая волна стыда снова хлынула к щекам, заливая уши и шею нездоровым румянцем. Еще и отпустить не получалось, потому что он не знал, как сделать это не слишком резко. В отчаянии он слегка сжал его плечи — Юрий надеялся, что было хотя бы не больно, а похоже на некое подобие нежности, — чувствуя, как огнем горит все его лицо. — Захотелось, — пробормотал он куда-то в пространство за спиной Макарова, сжимая зубы. Голос звучал так, будто это говорил кто-то другой. Совершенно посторонний человек. Он отстранился, сделав шаг назад, и уставился в пол, лишь бы не встречаться с ним глазами. Щеки пылали настоящим огнем, а в ушах стоял унизительный звон. Ужасно. Он только сильнее все портил. Все было как-то очень неловко и неправдоподобно, хотя Юрий даже не пытался «играть», да и не умел — актер из него паршивый. Он правда хотел этой близости. Вчера все произошло так просто и естественно… Что поменялось? Он пробормотал, что ему уже пора, схватил куртку с вешалки в прихожей, нащупал в кармане ключи и почти выбежал из дома, стараясь не оборачиваться на его озадаченный взгляд. Дверь захлопнулась. Уже на полпути к машине Юрий замер, похлопав по карманам джинсов. Пусто. Черт. Телефон. Он забыл его на кухне. С русским ругательством он развернулся и побрел обратно. Вернувшись, он тихо приоткрыл дверь, стараясь не выдать своего присутствия, и замер на пороге. Макаров все так же сидел за кухонным столом, но больше не листал телефон. Он просто сидел, сгорбившись, уставившись в ту же тарелку с остывшей, почти нетронутой яичницей. Его взгляд был устремлен куда-то в пустоту, полный каких-то своих, недоступных Юрию мыслей. Лицо, еще несколько минут назад немного просиявшее от неожиданной ласки, теперь было уставшим и задумчивым. Он тяжело вздохнул и провел ладонью по лицу — медленно, от лба к подбородку. Это был жест не уверенного в себе, сильного человека, а того, кто до изнеможения устал. Устал угадывать мысли и намерения Юрия, устал балансировать над пропастью. Юрию даже в голову не пришло, что это может быть из-за работы, срочного звонка или плохо приготовленной яичницы. Он знал. Это было из-за него. Из-за резкого отпора в прихожей, из-за панических вздрагиваний от прикосновения, из-за этой дурацкой, неловкой попытки поцелуя и очередного бегства. Он видел прямое последствие своих действий — тихую, беззвучную агонию. Юрий тихо замер в дверях, вжавшись в косяк, наблюдая эту минутную, украдкой показанную слабость. И именно это зрелище стало последней каплей. Горло сжалось тугой петлей, заставив сердце биться часто-часто. И окончательно, бесповоротно убедив действовать. Он так же тихо, на цыпочках, отступил, прикрыл дверь, не дав ей щелкнуть, и ушел, оставив телефон дома. Но теперь — с новой, огненной, удвоенной решимостью во всем теле. Решимостью сделать что-то для него. Не в качестве извинения, а как попытку хоть на шаг приблизиться к этому уставшему, но такому любящему человеку. По дороге на работу, за рулем он безостановочно анализировал каждую мелочь, прокручивая в голове короткий утренний эпизод: едва уловимую реакцию Владимира, свое нелепое движение, мимолетный поцелуй, больше похожий на случайное прикосновение испуганными губами. Зачем он вообще это сделал? Это было слишком резко? Или, наоборот, слишком мало, чтобы что-то значить? Правильный ли это был жест для «того» Юрия, каким он, должно быть, был когда-то? Что можно сделать дальше, чтобы закрепить этот шаг, но не спугнуть? Прикосновения пока что выглядят — и ощущаются для обоих — неестественно и натянуто, как плохо сыгранный спектакль. Но совместное времяпрепровождение без них вряд ли обойдется… Что же тогда? Подарок? Весь день в офисе прошел как в тумане. Цифры в отчетах расплывались перед глазами, упрямо отказываясь складываться в логичные колонки. Голос Николая, бубнившего что-то о маршрутах, доносился как будто из-за толстого звуконепроницаемого стекла. Юрий лишь кивал через силу, делая вид, что слушает. Мысли его были далеко, в солнечной утренней кухне. Он ловил себя на том, что по полчаса бесцельно водит курсором по экрану, уставившись в одну точку, размышляя про себя, что вообще может тому понравиться. Вкусности? Он с горечью осознал, что не знает, что любит Владимир сейчас. Точнее, знал, но это были знания о человеке из прошлого, а в английской деревне вряд ли продавались те самые советские конфеты, что он когда-то предпочитал. Да и вкусы наверняка поменялись. Еще тот Макаров любил разве что хорошую водку да соленые огурцы… Но это явно не подходило в качестве милого, душевного подарка для налаживания хрупких отношений. После работы он заглушил машину в полутемном гараже, но не вышел сразу. Сидел в тишине, зажав в руках руль, слушая, как остывает двигатель, издавая тихие щелчки. До сих пор ничего не придумал. В ушах еще стоял гул офисной суеты, а перед глазами — уставшее лицо Владимира. Он огляделся, чтобы удостовериться, что тот его не видит, а потом его ноги сами понесли его, будто на автопилоте, не к крыльцу, а к маленькому цветочному ларьку на углу. Ларек утопал в сочной зелени и красивых цветах. Пожилая женщина в покрытом пятнами фартуке неспешно поливала из жестяной лейки глиняные горшки с ярко-алой геранью. Воздух вокруг был влажным и сладким, пахнущим свежесрезанными стеблями и сырой землей. Он замер перед этим буйным изобилием, чувствуя себя потерянным и нелепым. Розы, тюльпаны, герань… остальных названий он не знал. Некоторые цветы он вообще видел первый раз в жизни. Он был солдатом. Приказы он мог понять, а язык цветов — очень навряд ли. Хотя ему сразу понравились какие-то мелкие фиолетовые цветы, похожие на крошечные звездочки. Он отчаянно хотел попробовать сделать что-то простое, человеческое, что скажет без слов то, что застревало у него комом в горле и не могло найти выхода. И тогда он вспомнил вазу в спальне. Ту самую, что стояла на тумбочке. Высокую, строгую, из тонкого стекла, игравшую по утрам на солнце радужными бликами. Насколько он помнил, в ней стояли простые, но невероятно элегантные белые цветы. Не вычурные и не пестрые, без пышных лепестков и навязчивого аромата. Просто стебли, устремленные вверх, строгие линии. Они были похожи на самого Владимира в его лучшие, спокойные моменты. Но почти сразу же за яркой вспышкой надежды последовала горькая поправка: только они уже были завядшие. Он отчетливо вспомнил поникшие головки цветов, слегка побуревшие по краям, и воду в вазе, слегка помутневшую от времени. Видимо, никто не выкинул. Возможно, это «тот» Юрий подарил их Владимиру? Мысль вызвала странную смесь ревности и грусти по чему-то, чего он сам никогда не испытывал. Надо было найти похожие. К нему подошла девушка-консультант. Ее руки были испачканы землей и соком растений. — Помочь с выбором? — негромко спросила она. — Белые цветы. Только не розы. Простые, строгие. Длинные такие… — он попытался показать форму руками. Девушка не поняла по его жестам. Они двинулись вдоль стеллажей. Девушка показывала разные варианты, бережно приподнимая то один, то другой цветок. Юрий читал названия. Пышные гортензии, нежные гипсофилы, изящные фрезии. Но Юрий молча, почти отчаянно качал головой. Это все не то. Слишком пышные, слишком вычурные, слишком… не его. Не Владимира. Он уже начал внутренне паниковать, чувствуя, как и эта, казалось бы, простая миссия проваливается, как вдруг его взгляд упал на них. В дальнем углу, почти в тени. Те самые. С прямыми, уверенными стеблями и идеальными, лаконичными бутонами. — А это? — его голос неожиданно сорвался, выдавая внезапное волнение. — Каллы, — улыбнулась девушка, слегка наклоняя вазу. — Очень нежные. И стойкие, простоят долго. — Да, — выдохнул он с глубочайшим облегчением, будто нашел воду в пустыне. — Их. — Они и в других вариациях есть. Разных цветов. Он хотел посмотреть на другие вариации, но пока что решил не рисковать. Пускай будут такие же, как в спальне. Чтобы не ошибиться наверняка. — Давайте белые. Пока она аккуратно составляла букет, заворачивая стебли в шуршащую крафтовую бумагу, он стоял неподвижно и почему-то разнервничался, сжимая руки в кулаки, чтобы унять предательскую дрожь в пальцах. Его взгляд упал на собственную ладонь. Пальцы были сжаты в знакомое положение — точно так же он когда-то держал оружие. Он поймал себя на этом, с удивлением глядя на свои костяшки. Сейчас они будут держать тонкую бумагу с цветами. Букет. Надо бы соответствовать. И тогда он медленно, намеренно, почти с усилием разжал кулак. Пальцы выпрямились, расслабились, и напряжение понемногу стало уходить. — Для кого-то особенного? — спросила продавщица, завязывая вокруг букета шелковую ленту. Юрий запнулся, губы его дернулись. Он посмотрел куда-то мимо нее, потом тихо и неуверенно выдохнул: — Для мужа. Он впервые произносил это слово вслух. Оно обожгло губы, прозвучав одновременно странно и правдиво. Язык стал ватным. Нужно будет говорить это почаще. Просто чтобы привыкнуть это произносить. Продавщица, заметив его смущение, лишь мягко улыбнулась, не делая из этого события. — Каллы — хороший выбор, — сказала она, протягивая ему букет. — Они хоть и нежные на вид, но стойкие. Выдерживают многое. Ее слова невольно отозвались эхом в его собственной груди, резонирующие с его ситуацией. Он молча кивнул, и в его смущении проступила искренняя, глубокая благодарность за ее такт. Домой он почти бежал, прижимая к груди шуршащий сверток, словно нес не цветы, а секретный пакет с документами. Сердце колотилось с той же лихорадочной частотой, что и перед вылетом на задание — адреналиновый привкус страха и решимости был до боли знаком, но на этот раз смешан со сладковатым ароматом цветов. Каждый нерв был натянут как струна, а в голове стучала лишь одна мысль: «Только бы он был дома». Цветы хотелось подарить свежими. Он буквально ворвался в дом, захлопнув дверь с излишней силой, с трудом переводя дух. Воздух в легких горел, а пальцы немели от того, как крепко он сжимал свой хрупкий груз. Из кабинета доносились привычные, уютные звуки — печатание на клавиатуре. Внезапно звук прекратился. Кажется, его присутствие заметили. Владимир был дома. Это осознание ударило в виски облегчением, смешанным с новой волной паники. Он здесь. Миссия не сорвана. Сейчас главное — не спугнуть, не сделать резкое движение, не испортить все в самый последний момент. Он глупо заулыбался. Больше от нервов, но еще и от того, что он может сделать что-то приятное. Сделать усилие ради него. Дверь кабинета приоткрылась. — Ты сегодня телефон забы… — начал Макаров, выходя оттуда, но не успел договорить. Потому что Юрий уже шагнул в дверной проем. Взгляд Макарова, сначала рассеянный, остановился на букете в руках. Владимир прищурил глаза от радости. Юрий сделал неуверенный шаг вперед, протягивая цветы перед собой, как щит или как белый -прямо как эти цветы — флаг. Пальцы предательски дрожали. Он уже готовился получить по лицу этим веником. Он бы не удивился. — На, — выпалил он и тут же чуть не треснул себя по лбу. Такой момент испортил. Он постарался говорить мягче и не тараторить так быстро. — Это для тебя. Подумал… может, понравятся. Владимир перехватил букет из его рук. Он не сразу посмотрел на Юрия, а сначала поднес цветы к лицу, разглядывая их. И тогда на его губах расплылась улыбка — немного хитрая, но безмерно тронутая. Такой Юрий еще не видел. Ему понравилось. Самое главное, что ему понравилось. — Балуешь меня, — тихо, почти про себя, произнес Владимир. Он наконец поднял взгляд, и в его глазах засветилось что-то теплое и глубокое, что заставило сердце Юрия сжаться уже не от страха, а от чего-то другого, еще незнакомого. Юрий почувствовал, как камень свалился с души. Он не знал. Он просто угадал. Он смог улыбнуться в ответ, впервые за день чувствуя что-то другое. Что-то теплое и растущее внутри. В тот момент, когда пальцы Владимира коснулись его руки и на его лице расцвела эта мальчишеская, беззащитная улыбка, перед внутренним взором Юрия на долю секунды возник совсем другой образ. Холодный бетон под спиной, а не деревянные доски. Резкий запах гари и пыли, а не аромат цветов. Свинцовый, противный вкус крови во рту. И тот же самый человек, но с лицом, искаженным не улыбкой, а холодной яростью и ненавистью, сжимающий в руках не нежные стебли цветов, а пистолет. Воспоминание-удар. Острая, обжигающая игла в виске. Оно продлилось одно мгновение, и его тут же смыла накатившая волна облегчения и тепла от того, что он видит здесь и сейчас — живого, мягкого Владимира. Он не отшатнулся, не дрогнул. Наоборот, его собственная улыбка стала чуть тверже, чуть более осознанной и выстраданной. Он победил тот образ. Хотя бы на сегодня. Только, видимо, до всего этого, до «испортившегося» Юрия, он задал какую-то невероятно высокую планку в этих маленьких жестах, раз Макаров отреагировал так спокойно. Совсем не удивился. Не то чтобы нынешнему Юрию было лень или он не хотел — он хотел отчаянно. Просто… так становилось сложнее. Невыносимо сложнее. Тот, прежний Юрий, знал о вкусах и привычках Макарова всё: как его успокоить, что сказать, какой подарок обрадует, в какой момент нужно подойти и обнять, а когда — оставить в покое. А теперь приходилось идти вслепую. Угадывать, рискуя каждый раз ошибиться. Каждое движение приходилось выверять и продумывать. И эта постоянная необходимость думать и контролировать себя, где раньше все было естественно, изматывала пуще любого боя. Юрий потянулся к нему, но Макаров не увидел этого и не дал себя обнять. С букетом он пошел в спальню, к вазе. Он вынул старые, увядшие цветы и аккуратно, один за другим, поставил в воду новые стебли, поправляя их, чтобы букет выглядел идеально. Декорация сменилась. И, возможно, что-то еще.