Наш день

Было бы еще лучше, если бы один из вечеров скрасило долгожданное сообщение от Прайса или Соупа, с которыми Юрий мечтал поговорить. Он целый день не выпускал телефон из рук, и, в конце концов, не выдержал — сам написал капитану первым, коротко и по делу: «Когда сможем встретиться?». Ему пришел долгожданный ответ. Еще и такой одобряющий: «Хоть завтра». После работы, не задерживаясь ни на минуту, Юрий поехал к ресторану, адрес которого с трудом отыскал в глубинах старой переписки с капитаном. В голове проносились обрывочные воспоминания, острые и свежие, будто всё произошло вчера: яростные глаза Прайса в клубах дыма, его низкий, уверенный голос, отдающий приказы, непоколебимая стойкость, когда все вокруг рушилось. Юрий не знал, чего ожидать от этой встречи. Имя Прайса мощным магнитом тянуло его навстречу к нему, но на сердце лежал холодный, тяжелый ком страха. Этот мир был другим, тихим и обманчиво спокойным. Он боялся, что Прайс окажется не тем, кого он знал и кому доверял. Если Макаров здесь такой хороший, то что мешает Прайсу быть плохим? Машина остановилось на узкой, плохо освещенной улочке. Юрий вышел и замер на мгновение, его взгляд скользнул по потрепанной вывеске с едва читаемым названием ресторана. Зажав в кармане холодные ключи от машины, он сделал глубокий вдох и толкнул тяжелую дверь. Та отозвалась низким, утробным скрипом, нехотя впуская нового гостя. Навстречу ему хлынула волна теплого, густого воздуха, пропитанного соблазнительными запахами: жареного мяса на гриле, душистого аромата свежеиспеченного хлеба и сложного, обволакивающего букета специй — карри, куркумы и еще чего-то острого. Из глубины заведения доносился приглушенный гул голосов и лязг посуды. Юрий на мгновение ослеп, привыкая к тусклому свету после уличных сумерек, и встал в дверном проеме, пытаясь разглядеть в полумраке знакомые черты. Внутри ресторан оказался уютным и спокойным. Низкие деревянные потолки, темные стены и массивные столы, застеленные клетчатыми скатертями. Из ламп струился мягкий, золотистый свет. Разбавляли атмосферу мерный гул десятков приглушенных разговоров, сливавшихся в один успокаивающий шум, и какая-то джазовая композиция, доносящаяся из колонок сверху. Юрий остановился у входа. Ладони стали влажными, а в горле застрял комок сомнений. Он боялся, что Прайс тоже сочтет его сумасшедшим, если он вдруг решится рассказать о своем прошлом. Другой мир. Параллельная вселенная. Это уже правда начало казаться каким-то несусветным бредом. Он почувствовал себя идиотом. Нервный взгляд быстро метнулся по залу, выискивая в полумраке хоть что-то знакомое. И он нашел его почти сразу. Капитан стоял за стойкой бара, повернувшись к нему спиной. Его широкие плечи, которые Юрий помнил напряженными под бронежилетом, сейчас были чуть ссутулены, расслаблены. И панамки не было — по этикету в помещениях не положено. А Прайс всегда был джентльменом. Он о чем-то неспешно беседовал с, судя по всему, постоянным посетителем. В руках был хрустальный, сверкающий, как драгоценность, бокал, который он ловко протирал небольшим белоснежным полотенцем. Когда Прайс повернулся, чтобы поставить бокал на полку и взять следующий, Юрий замер, затаив дыхание. Его лицо… было и тем самым, и совершенно другим. Знакомые черты — твердый подбородок, орлиный нос — были теми же, но теперь они казались мягче, благодаря годам мирной жизни. Глубокие морщины у глаз лучиками расходились в стороны, и в них читалась не усталость от войны, а следы частого, искреннего смеха. Ни шрамов, ни ожогов, ни вечной готовности к бою в его глазах. Только глубокая умиротворенность. Сделав короткий, прерывистый вдох, Юрий шагнул вперед. Он чувствовал, как каждая мышца в его теле напряжена до предела. Он заставил себя сделать последние шаги, отделявшие его от барной стойки, и будто уперся в невидимую стену. Расстояние между ним и Прайсом сократилось до пары метров. Горло внезапно сжалось и пересохло настолько, что глотательные движения давались с трудом. — Капитан… Это вырвалось само по себе. Голос сорвался на полтона выше, звучал неузнаваемо даже для него самого, и Юрий тут же внутренне сжался от досады. Зачем он сказал именно это? Прайс резко поднял голову. Внимательные глаза, моментально сфокусировавшись на нем, расширились от изумления. Густые брови взметнулись высоко под лоб, замирая в выражении потрясения. Рука, державшая бокал, застыла на полпути. На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь фоном джаза и гулким стуком его собственного сердца в ушах. Затем Прайс медленно поставил бокал на стойку. Стекло тихо, но отчетливо звякнуло о полированное дерево. — Давно ты меня так не называл, Юра, — улыбнулся он. Улыбка была мягкой, неподдельно теплой и лёгкой, но с едва уловимой грустью, с какой говорят со старым, давно потерянным другом. Он наклонился вперед через стойку. Локти уперлись в дерево, сцепленные пальцы образовали перед ним нечто вроде замка. Его пронзительный взгляд внимательно изучал каждую черту Юрия, скользил по лицу, вглядывался в глаза. Прайс протянул ему ладонь для рукопожатия в качестве приветствия. Юрий кивнул и схватил ее, крепко пожимая. — Вспомнил? — произнес капитан уже тише. У Юрия вдруг внутри что-то оборвалось. Мир вокруг поплыл, звуки джаза и гул голосов затухли, замещенные оглушительной какофонией. Перед глазами возникло заброшенное здание, пропахшее пылью, гарью и смертью. Грохот разрывов закладывал уши, с потолка сыпалась штукатурка. Он видел себя, молодого и перепуганного, прижатого к груде кирпичей. Прайса он тоже видел — не этого умиротворенного владельца ресторана, а его капитана. Лицо, испачканное сажей и чужой кровью, перекошено яростью и непреклонной волей. Прайс что-то кричал ему, губы двигались, но слова тонули в грохоте боя. Юрий прищурился, чтобы прочитать по губам. Прочитать ничего не получилось, поэтому он перевел взгляд выше, на глаза. В них горел не просто огонь решимости — в них пылала вся ответственность командира, готовность рвать зубами глотку любому, кто посмеет приблизиться к его солдатам. Юрий непроизвольно отшатнулся, отпустив руку Прайса и едва не задев проходящего официанта. Его вернуло в реальность, где Прайс, уже за ресторанной стойкой и с взволнованным лицом, тоже пытался с ним заговорить. Ну и воспоминания. Они были настолько яркими, тактильными и реальными… Потому что это была правда. Потому что это было. — Юра, ты чего? По жилам разлился горячий, почти пьянящий прилив адреналина. И следом — оглушительное чувство невероятного облегчения. Прайс помнил. Прайс не считал его сумасшедшим. Он тоже пережил все то, что пережил Юрий. Кроме, возможно, потери памяти. Юрий сглотнул комок в горле, чувствуя, как дрожат пальцы. Полдела было сделано. Но как теперь ему объяснить? О чем говорить дальше? О прошлой жизни? Об этой? Дождавшись, пока звездочки точно перестанут плясать перед глазами, Юрий сделал шаг ближе к стойке. Его ладони легли на прохладное дерево, и он наклонился вперед, сокращая дистанцию и понижая голос до шепота. Когда он наконец заговорил, это было едва различимо из-за музыки: — Нам надо поговорить один на один, — выдавил Юрий, снова сглатывая. В горле было настолько сухо, что оно, казалось, скрипело. Прайс лишь на мгновение задержал на Юрии свой пронзительный взгляд, а затем повернулся к своему собеседнику. Легким движением кисти он мягко, но неоспоримо дал понять, что разговор окончен. Мужчина кивнул, попрощался и отошел. Затем Прайс едва заметно кивнул в сторону дальнего угла, где у стены стоял маленький столик, скрытый в тени от основной массы светильников. Он был пуст и выглядел как идеально уединенное место. Юрий понял без слов. Он кивнул в ответ, и ноги понесли его через зал механически. Будто кто-то другой управлял его телом, а он лишь наблюдал со стороны. Подойдя к столу, его тело сработало на автопилоте: прежде чем сесть, он быстрым, сканирующим взглядом окинул помещение и выбрал стул спиной к стене, обеспечив себе максимальный обзор входа и всего зала. Только тогда он опустился на сиденье. Прайс последовал за ним и без лишних слов занял место напротив. Их глаза встретились через стол. Повисло напряженное молчание. Никто ничего не прокомментировал. Просто в эту секунду между ними промелькнуло молчаливое, полное понимания признание: два старых солдата, чьи тела и рефлексы все еще жили по суровым законам другого времени, давно ушедшего, но не забытого. Прайс устроился поудобнее. Его руки легли на грубую деревянную столешницу, пальцы сплелись в замок — жест собранности. Привычка человека, который готовился к серьезному, возможно, тяжелому разговору. Юрий неотрывно смотрел на него, жадно впитывая знакомые черты. Он был в восторге от чего-то привычного. От того, что он помнит. От того, что его помнят. И понимают. Прайс тихо кашлянул и наклонился чуть ближе через стол. Его голос опустился до приглушенного, конфиденциального регистра, но в нем по-прежнему чувствовалась привычная командирская твердость, будто он даже сейчас, в мирной обстановке, отдавал приказ: — Ладно, Юра, — начал он, и его сплетенные пальцы слегка сжались. — Я тебя слушаю. Юрий неловко качнулся на стуле, который скрипнул под его весом, и нервно прочистил горло. Пальцами он беспокойно забарабанил по грубой поверхности стола, выбивая неслышную, тревожную дробь. Прайс сидел неподвижно, не сводя с него взгляда. Его молчание было красноречивее любых слов — оно было тяжелым, выжидающим и полным терпения. Он не подталкивал, лишь слегка склонил голову набок, давая понять, что все его внимание принадлежит Юрию. Тот беспомощно замер, не зная, с чего начать. Он выдавил первое, что пришло на ум, глупое и неуместное. — Уютно у тебя тут. — Как будто первый раз здесь, — усмехнулся Прайс. — Ближе к делу. Юрий сглотнул. — Я здесь первый раз. На самом деле. Прайс озадаченно наклонил голову, и его усы смешно дёрнулись от недоумения. От этого комичного жеста в такой напряженной ситуации, Юрия вдруг дико потянуло рассмеяться — истерическим, нервным смехом. Он едва успел сдержаться, подавив смешок. — Я вспомнил, но… — голос Юрия сорвался на полуслове. Он замолчал, сжав кулаки под столом. Он смотрел на Прайса — на эти знакомые, теперь такие мирные черты — и не видел в них ни капли угрозы. Видел лишь ту же несгибаемую надежность, что и тогда, в том аду. Этому человеку можно было рассказать. Нужно было. Капитан всегда знал, что делать, когда остальные терялись. Это придало Юрию решимости. Он выдохнул и затараторил: — Но и забыл. Я забыл всё «здесь». Все вот это… — он резким, почти отчаянным движением кивнул в зал, где звенели бокалы и смеялись люди. — …Эту жизнь. Я ничего не понимаю. И-и не помню. Как пропасть. Помню только войну. Он замолчал, переводя дух. Его взгляд блуждал по лицу Прайса, ища в нем понимание и подтверждение своей безумной реальности. — Еле нашел тебя, — почти шепотом добавил он после отдышки от осознания всей нелепости признания. Прайс замер. Его лицо стало каменным и серьезным, будто он пытался переосмыслить слова Юрия. Он медленно откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Он молчал несколько томительных секунд. Юрий просто моргал, не зная, что еще сказать. Он знал, что Прайс думает, но молчание убивало. Взгляд, тяжелый и сфокусированный, не отрывался от Юрия, но в нем не было и тени осуждения или насмешки. Скорее глубокая, тяжелая дума, смешанная с неподдельным сочувствием. Прайс уже видел не просто друга перед собой, а всю ту боль и дезориентацию, что стояли за его словами. После еще нескольких секунд обдумывания, раздался спокойный вопрос: — К врачу ходил? Прайс все такой же практичный и со своей трезвой логикой, что и на поле боя. Юрий фыркнул, и его плечи опустились от досады. — Нет, — его ответ прозвучал резко. — Не понимаю, чем врач мне поможет. Не вернет же он мне память. С потерей он уже смирился и в чудесное исцеление не верил. Прайс не стал спорить. Он четко, без лишних эмоций, как будто ставя точку в дискуссии, произнес: — Сходи. Юрий смотрел на него. У него было так много вопросов. От обилия спутанных мыслей он устало закрыл лицо руками. — Как ты… со всем этим справился? Просто принял это? Прайс тяжело вздохнул. Его взгляд на мгновение уплыл куда-то вдаль, в прошлое, прежде чем вернуться к Юрию. — Мне было проще, — сказал он, и его голос звучал глухо, как отголосок из глубокого колодца. — Я «проснулся» примерно месяц назад. Но я уже был здесь, в этой шкуре, много лет. У меня была опора. Всё это. — Он широким, небрежным жестом очертил пространство вокруг. — А ты… ты только начал? Вообще никакого представления о прошлом? Юрию хотелось закричать. Он остановил себя и просто сморщился: — Никакого. Прайс снова задумался. — Эта жизнь… она не идеальна. Иногда ночью просыпаешься от тишины, и она давит на уши, кажется громче любого взрыва. Звенит. — Он потер пальцами виски. — Но это цена. Цена за то, чтобы не видеть, как люди прячутся от бомбежек. Цена за то, чтобы самый большой стресс в твоей жизни — это прокисшее вино или ссора с поставщиком мяса. Я заплатил ее. И она того стоит. — А кошмары? — тихо спросил Юрий, почти боясь произнести это слово вслух. — Они… тоже цена? Прайс не ответил сразу. Он медленно потянулся к графину с водой, налил себе полный стакан, отпил большой глоток, поставил стакан обратно с тихим, но четким стуком. Он выдержал паузу, глядя на воду. — Это не кошмары, — наконец произнес он. — Это — память. И да, это самая тяжелая часть счета. Самая дорогая. — Он посмотрел прямо на Юрия, и в его глазах не было ни страха, ни отрицания. Было лишь горькое принятие. — Но я предпочитаю платить ей здесь, в тишине своей спальни, ворочаясь на нормальной целой кровати, чем там, в грохоте и грязи, глядя в пустые глаза детей, которые уже никогда не уснут спокойно. Прайс не был идеальным, справившимся с этим героем. Он тоже человек. С такими же шрамами на душе, с такой же болью, которую не стереть. Как у Юрия. Прайс не победил свое прошлое. Он просто заключал с ним тяжелое, ежедневное перемирие. Капитан не предлагал легких путей. Он предлагал разделить тяжесть. Это немного удручало. Юрий считал Прайса сильнее себя морально. А это значило только одно — если не справился Прайс, вряд ли справится он. На фоне послышался звон стекла. Юрий тут же спохватился, пытаясь понять, что происходит. Оказалось, что кто-то просто уронил стакан. Прайс тоже заметил. Его взгляд зацепился за какую-то сцену, обернувшись через плечо. Все его внимание мгновенно переключилось на какую-то проблему в зале. Он развернулся к проходу, ведущему в подсобку, и его голос, низкий и властный, пророкотал через гул голосов, не повышая тона, но с такой силой, что его было слышно четко: — Сынок! Разберись с двенадцатым столиком! Юрий непроизвольно вздрогнул от внезапной перемены в тоне и от того странного обращения. Его глаза широко распахнулись от изумления. — Сынок? — вырвалось у него, и голос его звучал глупо от неожиданности. Он не мог представить Прайса — того самого сурового капитана — в роли отца. Прайс повернулся обратно, к нему лицом. Он слегка мотнул головой. — Да, — сказал он просто, как о чем-то само собой разумеющемся. — Я усыновил Соупа. — Он сделал небольшую паузу, давая Юрию осознать это. — Джонни теперь мой сын. Хороший парень, хотя и с характером. Лучшего помощника не найти. Юрий молчал несколько секунд, переваривая эту новость. Юрий отчетливо помнил, как Соуп умирал. Как его тело обмякло прямо у Прайса на руках. Помнил сдавленный, полный невыразимой боли рёв Прайса, его хриплое «Прости, сынок…». А теперь… Теперь это было правдой. Без смертей. Это было так же неожиданно, как и все в этом мире, и в то же время… правильно. Интересно, думает ли Прайс, что их отношения с Макаровым — это так же правильно? Считает ли он, что эта странная связь тоже заслуживает права на существование в этом новом мире? Юрий боялся заводить эту тему. Дверь в подсобку распахнулась, и в зале появился Соуп — уже не солдат из прошлого, а крепкий, уверенный в движениях молодой человек. Увидев Юрия, его лицо озарила широкая, открытая улыбка. Он коротко, по-дружески помахал ему рукой, но тут же перехватил нетерпеливый жест отца. Соуп кивнул, мгновенно сориентировался и, бросив Юрию быстрый, извиняющийся взгляд, буквально полетел к проблемному столику, ловко лавируя между препятствиями, уже на ходу готовясь решать возникшие вопросы. Юрий невольно проследил за ним, и на мгновение его сердце сжалось от легкой грусти. Ему искренне хотелось поговорить с Соупом, узнать, как он, но сейчас явно был не тот момент. — Он помнит? — машинально, почти не думая, спросил Юрий, все еще глядя ему вслед. Прайс тяжело вздохнул, и в его голосе прозвучала бездонная, отцовская горечь. — Помнит. Вспомнил только год назад. До этого был просто мой сын. А потом… будто щелчок произошел. Стал замкнутым, начал задавать странные вопросы. Сейчас вроде справился, привык. Но шрам остался. Густая тень сочувствия легла на лицо Юрия. Он представил молодого человека, который внезапно, среди мирной жизни, узнал в себе совсем другого. — Мне жаль, — тихо и искренне выдохнул он. Прайс только грустно улыбнулся в ответ, и его усы снова шевельнулись. Затем он перевел серьезный, пронзительный взгляд прямо на Юрия. — А он знает? Юрий сразу понял, о ком спрашивает Прайс. Не о Соупе. О том единственном человеке в этой новой жизни, кто должен был быть ему самым близким. По щекам Юрия, непонятно от чего, разлился горячий румянец. Он опустил глаза, разглядывая трещинку на столешнице. — О том, что я вспомнил? Или о том, что память потерял? — О чем-нибудь из этого. Он знает? Юрий стыдливо пробормотал: — Нет. Прайс медленно провел рукой по лицу, как бы стирая усталость. Он уже осторожнее начал следующую мысль: — Если ты ничего не помнишь здесь… то про него… — он сделал паузу, — …ты что-нибудь помнишь? Из этой жизни? Юрий резко покачал головой. — Нет. Ничего. — он прошептал, и его пальцы непроизвольно сжались в кулаки на коленях. — Помню… того. Только того, кого я знал там. Прайс поднес руку ко лбу. По его движениям, полным боли, было видно, как напряженно работает его мозг, взвешивая каждое слово. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанным. — Макаров… здесь другой. Совсем другой. Ты, наверное, и сам знаешь, ты же видишь всё это. И его уже видел. Ты смог… отключить того от этого? Смог простить? При этих словах у Юрия предательски затряслись руки. Он с силой сжал их под столом, впиваясь ногтями в брюки, чтобы скрыть дрожь, но вместо этого чуть не затрясся весь стол. Весь этот разговор, каждое упоминание прошлого, было похоже на то, как кто-то методично, безжалостно тыкает пальцем в незажившую, воспаленную рану, напоминая, что весь тот ужас, вся боль — были абсолютной, неизбежной правдой. Он не смотрел на Прайса, когда его ответ вырвался сразу, без малейших раздумий: — Да. Юрий боялся, но он больше не злился. Макаров здесь был совершенно другим. Он видел это в его мягких, бездонных глазах, лишенных и капли той ледяной жестокости. Чувствовал это в его осторожных касаниях, в его тихом смехе. Но услышать этот неоспоримый вердикт из уст Прайса — человека, который знал того Макарова так же хорошо, — он совсем не ожидал. От этого свело живот. Юрий немного боялся ответа. Простить худшего врага, хоть и бывшего, для Капитана было бы неприемлемо. Да, Прайс, судя по всему, тоже простил, но он помнил еще и другого Макарова. А Юрий только-только узнавал его заново. Но Прайс только понимающе и грустно смотрел на него. Без укора, без удивления он констатировал давно известный ему факт: — Я не удивлен. Юрий резко поднял на него глаза, в его взгляде вспыхнул огонек боли и вызова. — Это что должно значить? — Прозвучало резче, чем он планировал. — Ты бы даже там его простил. Рано или поздно. Эти слова тяжело повисли в воздухе. Юрий почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он отпрянул, как от пощечины. — Что?! Я был предан тебе! — гавкнул он в отчаянной попыткой опереться на былую верность. Но Прайс лишь покачал головой и безжалостно продолжил: — А любил его. Юрий замер. Его рот приоткрылся, чтобы что-то сказать — возразить, крикнуть, отрицать. Но слова застряли в горле. Это же была правда. Он не нашел, что ответить. Не было слов, не было доводов. Он мог быть предан Прайсу телом и разумом, но его душа всегда тянулась к тому, с кем теперь придется учиться жить. Прайс, видя его страдания, продолжил: — Не помнит он войну. И не вспомнит. Захаев умер давно, еще до его рождения. — Прайс сделал крошечную, но очень весомую паузу, позволяя каждому слову достичь самой глубины сознания Юрия. — Сколько его здесь помню… Ты для него сейчас все. Береги его. Так вот кто был самым важным человеком в его жизни там — отцовская фигура. «Отец». Юрий помнил, как Макаров называл Захаева именно так. А еще Юрий в прошлой жизни мог бы поставить все свое небогатое состояние на то, что Прайс никогда не скажет «береги его» по отношению к Макарову. Это слышать было еще более странно, чем просыпаться с Владимиром в одной кровати. Взгляд упал на обручальное кольцо, которое тихо блестело на безымянном пальце в свете ламп. Он значил для того Макарова так мало. Сначала — просто напарник, потом — просто тот, с кем можно сбросить напряжение, а потом… просто предатель, которого нужно было убрать с пути. А этот Макаров — незнакомец с глазами любящего человека. Заботился о нем. Строил с ним общую жизнь. То, что он не вспомнит, обнадеживало. И немного развязывало Юрию руки. Он мог теперь точно не бояться прикосновений и пробуждений рядом с Макаровым, а то каждое утро начиналось с панического вопроса «а не вспомнил ли он?». Может, тогда, и не надо ему ничего рассказывать? Не вспомнит — и хорошо. А Юрий как-нибудь свыкнется. Он сжал кулаки под столом. Он отчаянно, из последних сил хотел верить Прайсу. Хотел принять эту новую, хрупкую и такую нежную реальность. Но груз прошлого давил на плечи с невыносимой тяжестью. — Ты ему не рассказывал? Про то, кем он был? — Я хотел, — начал Прайс, тщательно подбирая слова. — Не раз. Слова уже были на языке. А потом смотрел на него… На вас. И я… я знал, что ты однажды… — он вздохнул. — В общем, не стал я. Он замолчал. Юрий пожевал губу, готовясь к следующим указаниям. Он не хотел, чтобы Прайс сказал одну конкретную фразу. Отдал ему один конкретный приказ, даже если здесь он больше не капитан. Но именно это он и сделал. — Ты должен рассказать ему, что память потерял, — произнёс Прайс твёрдо, отчеканивая каждое слово. Его настойчивая интонация не терпела возражений. — Про ту жизнь можешь умолчать. Оставь это между нами. Но это… факт того, что его муж не помнит его… это он должен знать, Юра. Прайс посмотрел вдаль, где носился Соуп. — Он не дурак. Любит он тебя, — его голос внезапно смягчился, в нём послышались отцовские нотки. — И наверняка все видит. Даже я сразу понял, когда ты рядом с баром чуть не рухнул. Он видит, что с тобой что-то не так. И молчит, потому что боится спросить. Не заставляй его жить с этой неизвестностью. Это хуже любой правды. Юрий дёрнулся так резко, что его стул с громким скрипом отъехал назад по полу. Он покачал головой, не в силах найти слов. Из груди, из самой глубины, поднималась знакомая паника. — Нет, — вырвалось у него. — Нет, не могу. Это… это разрушит всё, что у него есть. Он не поймёт. Он просто не… — Юрий сглотнул ком в горле, пытаясь совладать с дрожью в руках. — Капитан… — старое обращение вырвалось само собой, по привычке. — Он сейчас… такой счастливый. По-настоящему. Я не видел его таким никогда. Ты понимаешь? — Его голос сорвался, в нём послышались мольба и отчаяние. — Я не могу быть тем, кто возьмёт и уничтожит это. Я не имею права. Я даже не знаю, кто я. Прайс наблюдал за ним, как будто тоже видел впервые. Он медленно кивнул, хотя было видно, что он сейчас настоит на своем. Даже если его взгляд смягчился, в глубине глаз всё ещё читалась непоколебимая твёрдость человека, который знает, что его друг совершает роковую ошибку. — Юра, — от того, насколько твердо и отчасти грубо это было произнесено, Юрий вздрогнул. Как будто его сейчас будут отчитывать. Неприятно. — Вечно притворяться ты не сможешь. Это не операция на сутки. Это навсегда. Ты будешь просыпаться с этой ложью и засыпать с ней. Рано или поздно всё это всплывёт само. И тогда, поверь мне, будет в тысячу раз хуже. Потому что к правде прибавится ещё и предательство. Ты хочешь этого? Солдат не лжёт. Особенно тем, кого должен защищать. А он твой муж. Твоя семья. Твоя зона ответственности теперь. Наступила тяжёлая, густая пауза, будто воздух в их углу сгустился и стал вязким. Юрий не предатель. Юрий никогда им не был. Слышать это было еще обиднее, чем все до этого. Прайс медленно потянулся к стакану с водой. Он отхлебнул большой глоток. — А ты ему… Соупу… сразу рассказал? Что помнишь? — голос Юрия прозвучал глухо, от обиды за предыдущую фразу он не смотрел на Прайса. — Да, — ответил он просто, без колебаний, но в его голосе слышалось сожаление. — Казалось, что так правильнее. Он раньше вспомнил, раньше меня все это пережил. — Он горько усмехнулся, поворачивая стакан в руках. — Не жалею, что мы поговорили. Я предпочитаю быть с ним честным. Чтобы он был честным со мной. Юрий чуть не взвыл. Зачем так давить?! Еще и сына сюда приплел. Юрий знал, что поступает не совсем правильно, а с тем фактом, что Владимир никогда не вспомнит, это казалось еще хуже, но его тоже можно понять. Почему Прайс не понимает, что Юрий не может отложить все чувства и переживания в сторону и смотреть на ситуацию трезво и логично. Потому что для Юрия ситуация была не трезвой. И не совсем логичной. — Лучше скажи сам. Честно, как есть. Пока он не начал осмысливать это в одиночку и не начал думать, что проблема в нём самом. — Ладно, — гаркнул Юрий. Он не намеревался больше продолжать это. Слишком больная тема, слишком неправильно подобранные слова. Даже если они несли правильные мысли. Прайс поднял руки в жесте, означающем капитуляцию. Только после того как он отступил, снял давление и дал ему пространство для манёвра, Юрий смог наконец выдохнуть. Напряжение в плечах немного ослабло, и он нашёл в себе силы сделать первый шаг к отступлению — сменить тему. — Когда я смогу поговорить с Соупом? Прайс внимательно посмотрел на него, оценивая искренность этой попытки вернуться к нормальности. Он пожал плечами, разминая затекшие мышцы. — У него выходной через пару дней. Лучше уточни у него сам. Напиши. Позвони. Он будет рад. — Он пристально уставился на Юрия, заметил его бледность, тень под глазами. — Ты вообще поел сегодня? — спросил Прайс, его тон сменился с товарищеского на отцовски-заботливый. Юрий, всё ещё погружённый в свои мысли, машинально покачал головой. — Я? Нет… Я только с работы. Не успел. Не говоря больше ни слова, Прайс резко обернулся и что-то негромко, но властно крикнул в сторону кухни, поймав взгляд повара. Тот лишь кивнул в ответ. Через минуту официант, почти бегом, принёс две огромные тарелки, от которых поднимался ароматный пар. На каждой лежал сочный стейк с поджаристой корочкой и горка золотистой жареной картошки. Прайс молча взял одну из тарелок и уверенным движением подвинул её прямо перед Юрием, так что тому пришлось инстинктивно отодвинуть локти. — Ешь, — скомандовал Прайс коротко, уже разбирая свои столовые приборы. Его собственный стейк он принялся резать с таким видом, будто это была следующая тактическая задача. — На пустой желудок думается хуже. А тебе сейчас, — он ткнул вилкой в сторону Юрия, — думать много придётся. Заправляйся. Он не стал ждать ответа или возражений, сразу принявшись за свою порцию. Он разрезал мясо так же уверенно, как когда-то разбирал и чистил оружие. Юрий молча, почти машинально, взял вилку. Есть он не хотел, комок в горле не исчез, но ослушаться Прайса в этом было так же невозможно, как и тогда. Они доели почти в полном молчании, прерываемом лишь звоном приборов. Когда разговор окончательно сошёл на нет и стало ясно, что больше слов не будет, Юрий отодвинул стул и медленно поднялся. — Мне пора, — глухо произнёс он. Фраза наконец-то прозвучала как констатация факта, без ожидания ответа или разрешения. Прайс лишь молча кивнул, не отрываясь от своей тарелки, и сделал ещё один размеренный укус, давая понять, что удерживать не будет. Рука Юрия на автомате потянулась к заднему карману, привычно отыскивая кошелёк. Он уже почти достал его, мысленно рассчитывая, сколько оставить за стейк, но вдруг почувствовал на своём запястье железную хватку. Прайс, не вставая со своего места, дотянулся через стол и положил свою тяжёлую ладонь ему на руку, решительно останавливая его движение. — Не надо, — твёрдо сказал капитан. — У нас свой счёт. Он давно оплачен. Юрий сразу понял, что речь идет про счёт, который невозможно было оплатить деньгами. Он замер на мгновение, почувствовав, как по его спине пробежал холодок. Он медленно убрал кошелёк обратно в карман, кивнув в знак понимания и благодарности. Затем он повернулся к выходу. Повсюду все еще пахло свежим хлебом, мясом и приправами — простыми, обыденными запахами мирной жизни, которые сейчас били в ноздри, с особой силой напоминая о том, как далеко он теперь от войны. Прайс не ограничился простым кивком на прощание. Он отложил салфетку, с грохотом отодвинул стул и встал. Услышав это, Юрий остановился. Капитан обошёл стол и тяжёлой, знакомой ладонью хлопнул Юрия по плечу, задержав руку на секунду в ободряющем захвате. — Эй, солдат, — с усмешкой произнес он. Хорошо, что теперь про это можно шутить, подумал Юрий. — Держись. Ты слышишь? Ты не один. У нас тут тыл есть. Крепкий. Помни об этом. Под его взглядом и крепкой хваткой уголки губ Юрия дрогнули, и он слабо, почти неуверенно улыбнулся. Не самая широкая улыбка, но в ней уже читалась не только боль, но и крошечная искра благодарности. — Постараюсь, капитан, — тихо выдохнул он и вышел на улицу, по пути прощаясь с Соупом. На улице было куда громче. Юрий пошатнулся и остановился, прислонившись спиной к шершавой, холодной стене ресторана. Кирпич, промёрзший за день, даже сквозь толстую куртку впивался в лопатки, возвращая к реальности. Он сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов, пытаясь выровнять дыхание. «У нас свой счёт». Прайс имел в виду его самопожертвование? Юрий побледнел, как полотно. Руки задрожали. Мысли неслись вихрем, выстраивая чудовищную картину. Прайс вспомнил около месяца назад… примерно тогда, когда вспомнил и сам Юрий. Значит, Прайс тогда умер? Вместе с ним? Ноги вдруг подкосились. Он не удержался и медленно сполз по шершавой стене вниз, пока не оказался сидящим на холодном, грязном асфальте, не обращая никакого внимания на удивлённые и осуждающие взгляды прохожих. Мир вокруг поплыл, закружился. Надо было спросить. Но момент упущен — сейчас возвращаться уже не было смысла. Почему он не додумался спросить?! Собрав всю свою волю, он с трудом поднялся, отряхнул ладони о брюки и, пошатываясь, медленно побрел по улице, не разбирая дороги, куда глаза глядят. Шум большого города — оглушительный гул машин, обрывки чужих разговоров, навязчивая музыка из открытых окон автомобилей — превратился для него в приглушённый, далёкий гул. И тут, в глубине его груди, что-то ёкнуло. Юрий замер, пытаясь понять, что это за чувство. Это что, зависть? Но это же абсурд. Теперь у него есть муж — считай, семья. У него есть тёплый дом, куда он может вернуться, и человек, который встретит его. У него есть всё, о чём он когда-то мог только мечтать в окопах. Но нет. Это было нечто иное, более глубокое и горькое. Это была леденящая тоска по чему-то такому же простому, такому же настоящему. По той самой лёгкости бытия, по этому безоговорочному доверию и чувству принадлежности. По тому, чего у него, Юрия, никогда по-настоящему и не было даже здесь. И, если он продолжит трястись над своим прошлым, если продолжит эту бесконечную рефлексию и страдать ерундой, вместо того чтобы жить, то этого будущего у него никогда и не будет, — жёстко поправил он сам себя. Этот шанс — подарок судьбы — он просто упустит. И останется у разбитого корыта. Его собственная рука, засунутая в карман куртки, машинально наткнулась на холодный металл. Пальцы сами собой нашли и сжали тонкое, гладкое кольцо на безымянном пальце. Воспоминания нахлынули не о том монстре из его кошмаров, а о другом Макарове. Перед его глазами возникло утро. Солнечный свет в кухне. Тот человек, в растянутой футболке и со взъерошенными волосами, возился у кофемашины, ворча что-то себе под нос. А потом тот же смех, лёгкий и свободный, над какой-то глупой шуткой. И взгляд… тот самый взгляд, полный такой нежности, которую Юрий никогда, никогда не видел в его прошлой жизни. В его глазах не было ни капли расчёта, ни тени той ледяной жестокости — только тепло и полное доверие. Два абсолютно разных человека в одном теле. Какое-то шизофреническое раздвоение. Юрий чувствовал не просто животный страх разоблачения — он чувствовал жгучую, сжигающую изнутри несправедливость по отношению к тому, кто сейчас, наверное, уже ждал его дома. К человеку, который любил его честно, слепо. Он задумался: а смог бы он принять Макарова, если бы тот всё забыл? Ответ был очевиден. Да. Только вот он не Макаров. Черт его знает. Он замер посреди тротуара, заставив пару прохожих его обойти. Дрожащей рукой он полез в карман, доставая телефон. Его палец замер над именем «Любимый». Он не мог. Не сейчас. Не после этого разговора. Вместо этого, сделав глубокий вдох, он пролистал список вниз и открыл другой чат — с Соупом. Последнее сообщение там было все еще про пиво. Потому что Юрий не ответил. Пальцы на секунду застыли над клавиатурой. Миллион мыслей, миллион вопросов, которые он хотел задать. Но надо было подождать и спросить лично. Он начал печатать, просто и без предисловий: «Привет. Давно не виделись. Как насчет встретиться на выходных?» Не стал перечитывать, не стал рефлексировать. Просто нажал «отправить» и быстрым движением убрал телефон обратно в карман. Очередной шаг к налаживанию хоть какой-то связи в этом новом мире. Вопреки страху и отчаянию. И пусть он не решал главной проблемы, но он оставлял горький финал этого вечера с крошечной, но всё же надеждой, а не с чистой, беспросветной безысходностью. И в этот миг до него с ужасающей ясностью дошла правда Прайса. Владимир узнает. Это только вопрос времени. В голову ударило мучительное, разрывающее душу на части осознание того, что молчать вечно нельзя. Он ещё не знал как, не знал когда. Но он понимал, что эта стена из лжи между ними должна рухнуть. И разрушить её придётся ему самому.