Наш день

И всё шло нормально несколько дней, но у Юрия оставалось постоянное ощущение, что эта нормальность вот-вот треснет по швам. С каждым днем ощущение только усиливалось. На планерке он каким-то чудом защитил ничего не успевающего Николая — тот ликовал — и успел выяснить, почему все ненавидят сотрудников отдела продаж. Навыков дипломатии ему не занимать. Николай тогда был готов его расцеловать. Наверное, единственное, что удержало Николая от более бурного проявления благодарности, — это та самая Танечка. В остальные дни Юрий, конечно, лажал, но по мелочи: то забудет отправить письмо, то опоздает на созвон на пару минут, то перепутает папки с документами. Ничего критичного. Дома же всё было куда сложнее. Юрий старался избегать Макарова, хотя это было почти невозможно, учитывая, что они жили под одной крышей и тот мог застать его на каждом углу, — от гостиной до скрипучей веранды. Юрий уже научился различать его присутствие по малейшим звукам даже через стены. По дому приходилось передвигаться бесшумно. Чтобы скрыться от мужа. Юрий сам понимал, насколько глупо выглядит, но поделать ничего не мог. Иногда их пути всё же пересекались. Юрий ловил на себе взгляд Макарова — подозрительный и очень грустный. Тревожный. В такие моменты Юрий быстро отводил глаза, бормотал что-то невнятное и спешил ретироваться, оставляя за собой неловкое молчание. Всё шло нормально, или, по крайней мере, Юрий пытался себя в этом убедить. И если к монотонной офисной рутине привыкнуть было проще простого, то к мужу сложновато. Офис с таблицами и гудящим — пока его кто-нибудь не пнет — кулером был более предсказуемым, чем Макаров. В офисе Юрий мог притворяться сколько угодно, — от Николая хотя бы знаешь, чего ожидать, и не боишься его до усрачки, — но дома он полностью терялся. К сожалению, надежда на новости от Прайса или Соупа так и оставалась призрачной. Юрий проверял телефон по десять раз на дню, но тот оставался безжизненным и бесполезным. Не считая коммуникаций с Макаровым, потому что общались они в основном там. Общение с Макаровым лицом к лицу сводилось до минимума. Иногда тот пытался завести разговор, когда Юрию не удавалось вовремя сбежать. Они обменивались парой дежурных фраз — о погоде, о работе, о чём угодно, лишь бы не касаться чего-то важного. Но после этих двух фраз разговор иссякал. Юрий просто не знал, о чем с ним разговаривать. Макаров, похоже, чувствовал эту стену между ними, но не знал, как её пробить. Юрий же просто не хотел её трогать. Чаще всего Макаров работал в своём кабинете до поздней ночи. Юрий слышал, как он листает бумаги, иногда бормочет что-то себе под нос и стучит по клавиатуре. Изредка шаги Макарова раздавались по дому — он выходил за чаем или просто чтобы размять ноги. Юрий в такие моменты старался быть где угодно: в душе, на улице или спал в постели. Или притворялся спящим. Избегать Макарова было проще, чем разбираться с тем, что между ними происходило. Но иногда тот всё же находил его. И касался. Например, когда Юрий мыл посуду, стоя у раковины, Макаров мог тихо подойти сзади и легонько чмокнуть в щёку. А Юрий потом ощущал это часами на своей коже. Или Макаров мог внезапно обнять со спины. Юрий в такие моменты инстинктивно замирал и ждал, пока это закончится. Не отстранялся, но и не прижимался в ответ. Сам он никаких действий даже не пытался предпринимать. Иногда они ужинали вместе, и эти ужины были настоящей пыткой. Тишина, нарушаемая лишь звяканьем вилок и редкими «передай соль», была такой устрашающей, что Юрий готов был лезть на стену. Он видел на лице Макарова немые вопросы, которые тот не решался озвучить: «Что с тобой?», «Что я сделал не так?». Но Юрий молчал, потому что не знал, что ответить. Или не хотел. Что он точно знал, так это то, что Макаров ждёт разговора. Ждёт, что Юрий наконец-то перестанет убегать и останется. Каждый раз, когда Макаров спрашивал: «Ты сегодня дома?», Юрий мысленно отвечал: «Ага, ненадолго», — и снова сбегал. На работу, в кафе, в парк — куда угодно, лишь бы не оставаться наедине. Совесть грызла всё сильнее, но он просто не мог заставить себя. Юрий же не был виноват… Как и Владимир. Или был? Первый раз ложиться с Макаровым в кровать, когда он уже был там, был просто адовым. Юрий несколько секунд топтался у кровати, пытаясь выглядеть так, будто он чем-то занят. Делал вид, что поправляет ремень на джинсах или проверяет что-то в телефоне, лежащем на тумбочке. Наконец, Юрий, стиснув зубы, еле-еле проскользнул под одеяло, стараясь занять как можно меньше места. Он лёг на спину, стараясь не смотреть на Макарова, тело вытянулось по струнке, и он уснул, просто закрыв глаза. И всё было так, пока Макаров не решился поговорить. В тот день в воздухе висело какое-то неприятное затишье. Никаких звонков или сообщений. Они даже не пересекались утром: Юрий просто уехал на работу, пока тот ещё спал. Утро началось на удивление легко — без вопросов и без необходимости что-то объяснять. Юрий даже поймал себя на мысли, что это было почти приятно, но где-то в глубине души ворочалось чувство вины, которое он упорно гнал прочь. Вернувшись домой после очередного рабочего дня, Юрий застал Макарова читающим в коридоре между комнатами. На коленях у него лежала раскрытая книга, а рядом, на полу, стояла недопитая кружка чая. Свет от старой лампы в углу падал на его лицо, делая кожу ещё бледнее, а лёгкую щетину на подбородке — темнее, отчего создавался приятный контраст. Юрий ощутил, как по спине пробежали мурашки. Макаров ещё не поднял взгляд, но Юрий уже знал: он чувствует его присутствие. Надо было срочно куда-то деться, даже если он выглядел вполне расслабленным. Читать Макаров всегда любил. Юрий вспомнил, как Макаров, сидя в лагере, листал книги и зачитывал отрывки. Юрий тогда смотрел на него с каким-то детским восхищением: начитанность, умение говорить о книгах, находить в них смыслы, делали его в глазах Юрия кем-то большим, чем просто товарищем. Макаров казался умнее, солиднее, почти недосягаемым. Юрий, с его вечной привычкой всё упрощать, выглядел рядом с ним немного глупее, но ему это нравилось. Тогда нравилось. А теперь они были не в лагере. Макаров поднял взгляд от книги. Разноцветные глаза поймали Юрия. Тот попытался выдавить улыбку, и от нервозности она вышла чересчур нелепой. Он сделал шаг назад, но наткнулся спиной на дверной косяк, и лёгкий стук дерева только усилил неловкость. Нужно было срочно сваливать, но ноги будто приросли к полу. — Что происходит? Юрий вздрогнул. Тон был резким, и было слышно, что Макаров уже на пределе. Юрий его винить не мог, потому что он уже возвел достаточно стен между ними из-за простой неспособности поговорить. Макаров повертел книгу в руках с тихим шуршанием страниц. Юрий невольно отступил. Макаров замер, заметив это движение, и нахмурился. На лице мелькнула тень беспокойства. Дышать становилось труднее. Он уставился на книгу в его руках. Потёртая обложка казалась единственной безопасной точкой в комнате, куда можно было смотреть, не рискуя встретиться с чужими глазами. Бежать уже было некуда. Если бы он прямо сейчас развернулся и ушел, ему пришлось бы ночевать на улице. Перспектива провести ночь на скамейке в парке или в круглосуточном кафе казалась ещё хуже, чем остаться здесь. Юрий, не подумав, выпалил: — Я не понимаю, о чём ты. Эта фраза подействовала на Макарова, как красная тряпка на быка. Лицо, освещённое мягким светом старой настольной лампы, вмиг напряглось. Губы сжались в тонкую линию, а глаза сузились. Макаров резко выпрямился. Длинные пальцы стиснули страницы так сильно, что те смялись с едва слышным хрустом. В следующий момент он швырнул книгу на стол, и она приземлилась с глухим стуком, от которого Юрий вздрогнул. — Не ври мне. Какого чёрта происходит?! — голос Макарова дрожал от ярости, но в нём сквозила боль, почти отчаяние. Он встал и сделал первый шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. Он хотел ответить, сказать хоть что-то, но в голове была пустота — только гулкий стук пульса в висках. Он сглотнул, и горло сжалось. — Я уже неделю пытаюсь с тобой поговорить, но ты почему-то бегаешь от меня! — Макаров повысил голос, тон стал ещё резче, почти обвиняющим. Руки взлетели в воздух в резком жесте, словно он пытался физически выразить всё то, что не мог сказать словами. — Я даже не верю, что твоё поведение связано со мной напрямую… — голос дрогнул, как будто он сомневался в собственных словах. Пальцами одной руки он теребил другую. Он шагнул еще раз. Отчасти Макаров был прав, потому что Юрий избегал его не из-за ненависти, а из-за того, что не знал, как стать частью… всего этого. Но Юрию казалось, что они всё равно думали в разных направлениях. Макаров видел в нём мужа — человека, с которым делил жизнь, постель, утренний кофе. А Юрий видел в нём по большей части врага из другой жизни. — Я что, так много от тебя прошу?! — Макаров начал срываться на крик. Каждое слово добивало Юрия. Он остановился в шаге от него. Пятиться дальше было некуда — за спиной только шершавая и холодная штукатурка, а перед ним — Макаров. Тот сделал очередной шаг вперед. Дышать стало почти невозможно. В груди сдавило до боли. Перед глазами заплясали звёздочки, а в висках гулко стучал пульс. Юрий хотел исчезнуть, съёжиться, стать невидимым. Он уже видел перед собой не только этого уставшего и растерянного Макарова с книгой в руках, но и того, другого — с пистолетом в руке и кровью на рубашке. Образы накладывались друг на друга, в груди нещадно поднималась паника. Мысленно он уже даже был не в гостиной — разум сам дорисовал картинку до нужной. Комната потемнела и приобрела черные и сероватые оттенки. Он почувствовал, как чьи-то руки держат его сзади. Хотя сзади никого не было. И быть не могло, там же стена. Макаров продолжал: — Почему ты не можешь просто сесть и…?! С этими словами Макаров сделал последний шаг навстречу, только закончить фразу не успел. Его рука поднялась, как будто он хотел коснуться Юрия — не ударить, а просто придержать. Но для Юрия это было слишком. Пульс бил в висках, заглушая всё, кроме захлестывающей паники. Он хотел сказать что-то, предупредить, но вместо этого тело среагировало само. Он дёрнулся, прижавшись ещё сильнее к стене, и его наполненный страхом голос вырвался громче, чем он ожидал: — Не подходи ко мне! — почти рявкнул он, инстинктивно подняв руки, будто защищаясь от удара, уже готовый оттолкнуть. Грудь тяжело вздымалась, а пальцы дрожали, сжатые в кулаки. Макаров замер. Рука, всё ещё висящая в воздухе, медленно опустилась, весь гнев и решимость иссякли в одно мгновение. Юрий встретил его взгляд — глаза были полны боли и растерянности. В них не осталось ни намёка на ярость. Макаров смотрел на него, как на человека, которого потерял. Наступила тишина. Он видел, как лицо Макарова изменилось — брови взлетели вверх, а губы удивленно приоткрылись. В его взгляде мелькнула влага, будто слёзы, но он моргнул, и они исчезли. Юрий тяжело дышал, прижавшись спиной к стене. Владимир медленно сделал шаг назад, потом ещё один, словно боялся, что любое резкое движение спугнёт его ещё больше. Плечи опустились, и он отвернулся, глядя куда-то в сторону, на старый деревянный пол, где тени от лампы складывались в узоры. Его грудь медленно поднималась и опускалась, будто он пытался взять себя в руки. — Хорошо, — тихо сказал Владимир. Он не мог больше смотреть на Юрия, боясь увидеть что-то, что окончательно сломает его. — Не буду. Он повернулся и пошёл к двери в кабинет. Он держал спину прямо — старался сохранить остатки достоинства, — но опущенные плечи выдавали усталость и боль. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Точка в их разговоре. Или, скорее, в том, что от него осталось. Юрий остался в комнате один. Он шумно выдохнул, все это время даже не подозревая, что задерживал дыхание. Гостиная постепенно возвращалась в нормальный, совсем не страшный вид. Сердце перестало отдавать в виски. Он посмотрел на закрытую дверь кабинета, за которой скрылся Макаров. На смену панике пришла вина. Собственные травмы и воспоминания о войне ранили не только его, но и этого человека, который, кажется, действительно его любил. И просто хотел поговорить. Он медленно разулся, оставив ботинки у порога, и босиком прошёл в спальню, стараясь не смотреть на дверь кабинета. Половицы скрипели под ногами, и каждый звук казался слишком громким в этой мёртвой тишине. Юрий чувствовал, как руки всё ещё дрожат, а в груди разрастается пустота. Насколько бы сильно ни хотелось излить душу, для начала нужно было успокоиться. Он присел на край кровати и закрыл голову руками. Юрий тихо выдохнул. — Прости… — наполовину выдохнул, наполовину прошептал он. Владимир через две стенки этого не слышал, и становилось только хуже. Придется идти к нему навстречу первым. Он поднялся с кровати и начал мерить шагами спальню. Взгляд метался по комнате: от мятого одеяла на кровати до фотографий в рамочках. Тех самых. Юрий отвернулся, не в силах смотреть на эти снимки. Как можно было винить Владимира, если виноват был только он сам? Он не просто избегал разговоров — он делал это намеренно, лгал, прятался, разрушая всё, что между ними было. Дурак. Взял и сам всё испортил. Сначала он походил по комнате, потом вышел из спальни и остановился в коридоре, напротив двери кабинета. Он прислушался, затаив дыхание, но из-за двери не доносилось ни звука. Ни стука клавиш, ни шагов — только тишина, такая же тяжёлая, как собственные мысли. Чувство вины толкало вперёд. Он сделал шаг к двери, потом ещё один. Рука замерла над дверной ручкой. Юрий закрыл глаза и глубоко вдохнул, пытаясь собраться с мыслями. Он отступил на шаг назад, но тут же остановился, сжав кулаки. Нет, хватит бегать. Он снова шагнул к двери, на этот раз решительно, и коснулся ручки. Он постоял так несколько секунд, прислушиваясь к собственному дыханию. Он решил не ломиться и тихо постучал — два лёгких удара, почти неслышных. Дверь распахнулась почти мгновенно, как будто Макаров стоял прямо за ней в ожидании. Юрий вздрогнул от неожиданности, хотя где-то в глубине души был уверен, что ему откроют сразу. Сердце снова заколотилось, и он невольно сжал кулаки, пытаясь унять дрожь. Макаров стоял в дверном проёме. Разноцветные глаза были полны злости и грусти одновременно, которые боролись друг с другом, не давая ни одной взять верх. Юрий и сам не знал, что было правильно чувствовать в этот момент. Макаров стоял неподвижно. Рука всё ещё лежала на дверной ручке — наверное, он не был уверен, хочет ли продолжить разговор или захлопнуть дверь. Юрий замер на пороге, неловко почесывая запястье, где кожа уже покраснела от нервных движений. Он ощущал, как взгляд Макарова скользит по его лицу, будто тот искал в нём что-то знакомое, какой-то намёк на того Юрия, которого он знал раньше, всего какую-то неделю назад. Но, кажется, не находил. Молчание прямо сейчас было гораздо хуже любых слов. Они бы так и продолжили молча смотреть друг на друга, если бы Юрий не сглотнул и не заставил себя заговорить: — Я… — начал он, но замолчал, потому что взгляд упал на ключицы, выглядывающие из-под полурасстёгнутой рубашки Макарова. Щёки вспыхнули, и он поспешно отвёл глаза в угол. Подальше. Сейчас точно было не время для таких мыслей. Он мысленно обругал себя за эту слабость. — Что? — кажется, он уже не ждал от Юрия ничего, кроме очередного уклончивого ответа. — Прости, — каждое слово давалось с трудом. — Я не хотел… кричать, — добавил он. Он бы добавил еще и какое-то жалкое оправдание, но все в голове звучало слишком неестественно, как дешёвая отговорка, и он передумал. Наверное, к лучшему. Макаров молчал, внимательно изучая Юрия. Потом он сделал шаг в сторону, освобождая проход, и жестом указал на кабинет. Пустил. Юрий неловко шагнул вперёд, переступив порог. Он остановился посередине, не зная, куда себя деть. — Я просто не понимаю, что я сделал. — Макаров прислонился к столу, скрестив руки на груди, пальцами слегка постукивая по локтю. — Тебя будто подменили, — продолжал он. — Ты смотришь на меня, как на чужого. За все это время я впервые тебя не понимаю. Они и правда должны были быть вместе как минимум лет пять. Юрий никогда бы не подумал, что сможет удержать кого-то на такой большой срок. И теперь, стоя здесь, он прекрасно понимал, почему. В горле застрял ком. Правильным с моральной точки зрения решением было рассказать всё. Этот Макаров не был виноват. Он не знал о том, другом мире, где он был монстром. Но страх, что правда раскроется и Макаров увидит в нём не своего Юрия, а чужака, который даже не знает, как любить его, был сильнее. Юрий не выдержал и сделал приглашающий в объятия жест. Он думал, что Макаров оттолкнёт его. Он бы не удивился, если бы это было так. Вместо этого тот шагнул вперёд и неуверенно приобнял Юрия в ответ. Это очень контрастировало с тем первым объятием. Это было более неуверенным и показывало, что Макаров осознает, что что-то не так. Юрий чувствовал тепло и размышлял, догадывается ли тот обо всем, что происходит. Это было не страшно. Было грустно. — Ничего ты не сделал… Всё в порядке… — пробормотал он, как будто он пытался убедить не только Макарова, но и себя. Да ничего не в порядке. — Ты мне никогда раньше не врал. — Он требовал правды. Считается ли это за предательство, если Юрий не расскажет сейчас? А если не расскажет никогда? Он горько усмехнулся про себя, понимая, что он уже, получается, дважды предатель. Юрий поднял глаза и заметил, что взгляд Макарова скользнул к его губам. Он слегка приподнял брови в удивленном ожидании и почувствовал, как кровь прилила к щекам, когда Макаров наклонился ближе. Но вместо поцелуя, которого Юрий одновременно ждал и боялся, он лишь мазнул губами по щеке. Он отстранился со словами: — Ладно. Пойдём в кровать. Видимо, он решил, что больше от Юрия ничего не дождется. Юрий остался стоять на месте, глядя, как он идёт к двери кабинета. Он видел, что его пальцы дрожат. Внутри что-то ломалось. В этой вселенной монстром был определенно он. Он испортил всё. Он не мог быть тем Юрием, которого Владимир любил. Испортил жизнь и Владимиру, и этому Юрию — себе. Они могли бы быть счастливы, если бы не он. Они были счастливы. Он видел. В ту ночь Юрий не мог уснуть. Он лёг в постель, но тело отказывалось расслабляться. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и боялся закрыть глаза, потому что знал, что стоит ему это сделать, как кошмары вернутся. Юрий повернулся на бок. В ту ночь особенно остро чувствовалось, что Владимир больше его не обнимал. Совсем.