Сплав

♪ Zoe Wees — Control

      С момента приёма проходит несколько дней — Алекс их не считает.       В эти несколько дней он не видится с Кейт, даже не пишет ей. Просто пытается… понять. Понять, какого хуя произошло и что теперь делать. И если на вопрос «какого хуя» ответ у него был — он сходил на тупой приём в высококлассную дурку, где ему выписали новые колёса, то на вопрос «что теперь делать» ответа всё как-то не находилось. Долго.       Пока однажды вечером, за десять минут до закрытия, он не врывается в аптеку — решение тогда принимает молниеносно, просто зашнуровывает кеды и выходит во тьму, дышать прохладой. Без нихуя в голове и с помятым листком за пазухой. И единственным свидетелем его действиям служит только стрёмная жужжащая лампа на стене в коридоре квартиры. Её, вообще-то, поменять давно надо — жёлтый свет раздражает.       Алекс грохает дверью с дешёвым колокольчиком, нацепленным на стекло. Суёт потрёпанный жизнью рецепт фармацевту, ничего не объясняя.       Женщина за кассой смеряет его взглядом — взъерошенного, запыхавшегося. Видит в нём человека, у которого вечно всё не как у людей и «в последний момент» — и не очень-то ошибается. Испускает вздох самого затраханного работника месяца. А потом сухо сообщает:       — Мы закрываемся через десять минут, — и с явным недовольством поджимает губы. Как будто это и так не было понятно.       — Я в курсе. — Алекс отрывисто кивает. — Но мне, как бы, таблетки нужны. Могу заплатить сначала. Надо?       Женщина закатывает глаза. Говорит «подождите, сейчас найду вам всё» так, будто одолжение делает. Копается в ящиках, перебирает коробки и пузырьки. Алекс стоит, опираясь о прилавок, и дёргает пяткой; ждёт, пока его тело кричит о том, что ему не как бы, а нужны эти идиотские таблетки (он не слушает). И игнорирует тот факт, что его и здесь воспринимают как занозу в заднице. Старается игнорировать.       Наконец фармацевт выдает ему коробку «Риталина», расписывается в рецепте и ничего не говорит, но смотрит так, что Алекс понимает сразу — ей сейчас больше всего надо, чтобы он съебал побыстрее.       И он уходит, через плечо бросив что-то типа скомканного «спасибо» — сам уже не помнит, что тогда сказал.       А теперь вот сидит, сложив лапки под подбородком, и гипнотизирует эту чёртову коробку взглядом. Лучшего занятия в шесть утра в понедельник и придумать нельзя.       «Ну круто. Купил я их. Дальше что?»       Он уже проходил через это. Два раза. Он должен знать, что дальше.       И он знает: дальше — пиздец.       Волшебные пилюли должны починить его мозг — во всяком случае, в этом уверяют врачи. Но чуда не случилось ни в первую, ни во вторую попытку; случились только побочки. Предельная концентрация, тишина в голове, собранность? Этой роскоши ему не завозили.       Он знает, что стимуляторы — не «Атомоксетин» и должны работать как-то «по-другому». Обнадёживает ли его это? Нихуя.       Он достаёт пластинку из коробки. Вертит в руках — бликует прикольно. Прикольно-то оно прикольно, только вот внутри, типа… яд.       «А если я ща это схаваю и откинусь? Кто тогда меня искать будет? Чё подумают? «Так хотел тишины в башке, что помер»? Охренительно».       Алекс нервно усмехается сам себе и странным мыслям, которые пришли откуда не ждали.       «Ну нихрена же не поменяется — опять я буду дохнуть от химии, зато все вокруг от счастья уссутся. Алекс не орёт, Алекс не психует, Алекс эмоционально плоский как доска, не жрёт, не спит, блюёт. Не живёт — существует. Амёба. Оболочка. Круто, таблетки работают!»       Алекс отшвыривает блистер — тот проезжается по столу и останавливается в паре сантиметров от края. Ему плевать — он даже не пытается его сунуть обратно в коробку. Только подпирает голову рукой и раздражённо сопит.              Он бы давно уже выбросил это дерьмо — честное слово, выбросил бы. Но Кейт сказала «я никуда не уйду», и его это держит.       Странно, что его это держит. Хочется схватить телефон и отправить ей что-то типа «я пью таблетку. Ты точно никуда не уйдёшь?», но вместо телефона хватает блистер, протягивая руку через всю столешницу. Выдавливает капсулу, с секунду смотрит на неё:       — Ну давай, волшебная таблетка. Исправляй мою жизнь.       И закидывает в рот, делая несколько больших глотков из бутылки с водой.       Только после этого берёт телефон.       От: Алекс, 6:44       Можешь закатывать вечеринку       От: Алекс, 6:44       Я выпил первую капсулу. Надеюсь не сдохну       От: Алекс, 6:45       Ты смотри, если чё — с трупаком тебе разбираться       От: Алекс, 6:45       Бате скажешь, чтобы мой байк похоронил вместе со мной       Алекс гасит экран и только потом понимает, что чувствует какую-то ебанутую смесь из гордости и первобытного ужаса.       А впереди у него ещё…       Целый. Чёртов. День.

***

      За последние три месяца Алекс успевает забыть, как это по-плебейски — кататься в школу на автобусе. Глазеть в заплёванные окна, вжимать задницу в сиденья из вытёртой кожи, под которыми, если захотеть, можно обнаружить залежи из жвачки двадцатилетней давности. Да ещё и салон здесь вечно душный как сауна. Сенсорный кошмар, одним словом, но мотоцикл запретили на первую неделю адаптации к терапии, и выбирать оказалось не из чего — ты либо таскаешься пешком в дождь, холод и слякоть по утрам, либо ездишь в убогом, но хотя бы тёплом автобусе. Алекс предпочёл бы надеть десять слоёв термобелья и два дождевика, но ехать на байке, чем трястись в этом скрипучем ведре с гвоздями. Как жаль, что всем, как всегда, насрать.       После первой таблетки Алекс чуда не ждёт и даже наоборот — сидит как на иголках, боясь, что вот-вот подкатит к горлу тошнота, но внутри всё спокойно. И это уже прогресс.       В течение первых полутора часов происходит достаточно: башка перестаёт вопить как пожарная сирена, мысли из просто хаоса превращаются в хаос упорядоченный. Алекс сидит на алгебре и теперь почти верит в «силу таблетки» — впервые в жизни он смотрит на доску и видит уравнение, а не набор чисел. Впервые он слушает учителя и осмысливает, понимает объяснения и даже вызывается решить. Впервые его мозг работает, а не барахлит.       Учитель хвалит искренне, ставит пятёрку и больше ничего не говорит — хранит священную тишину и боится спугнуть момент. Одноклассники удивляются.       Алекс удивляется тоже — обычно почти каждый его перформанс у доски заканчивается чем-то вроде «ты сейчас пытаешься выкрутиться, хотя ничего не слушал. В следующий раз, если уделишь уроку хоть пять минут своего драгоценного времени, будет, за что оценку поставить. Пока — два».       Он садится и чувствует себя как в трансе каком-то — даже дыхание становится ровнее, а не дёргается. И плечи расслабляются — как если бы его разом отпустили долгие годы напряжения.       У Кейт в самом разгаре урок биологии, когда экран телефона мигает сообщением:       От: Алекс, 10:17       Не туплю на матеше, представляешь?       Она улыбается, отправляет «🎉🎉🎉 КРУТОЙ!» и скидывает телефон в рюкзак до того, как поймают с поличным. Её разбирает гордость.       Они пересекаются ещё через урок, на большой перемене.       — Ну что, как жизнь в новом теле? — смеётся Кейтлин, догоняя Алекса на лестнице.       — Да вроде ок. — Алекс, странно погруженный в себя, жмёт плечами и глядит под ноги, перескакивая через две ступеньки разом. — Ещё не понял. Не сдох — и ладно, — усмехается.       Когда он достигает пролёта между этажами, дыхание внезапно сбивается. В голове гремит кровь, перед глазами мутнеет, пол уплывает из-под ног. Он чуть не влетает в угол, на секунду или две лишившись ориентации в пространстве — вовремя ловит себя, опирается о стену, пытается продышаться. Пальцы немеют, в ушах орёт ультразвук.       — Эй, эй! — Кейт подлетает, встревоженная. Легко касается плеча, заглядывает в глаза. — Всё хорошо, в обморок не падаешь?       Алекс тяжело, сухо сглатывает. Цепляется глазами за дурацкий патриотичный плакат на стене — просто чтобы не отъехать окончательно и сфокусироваться на чём-то.       — Нормально, — выдыхает он наконец. — Башка просто резко закружилась. Ща пройдёт, не кипишуй.       — Господи. — Кейт запрокидывает голову и крепко ухватывается за лямку рюкзака, поправляя его на плече. — Ты меня так больше не пугай, понял?       Когда она поворачивается к нему снова, он уже пытается объяснить проходившей мимо директрисе, что «в адеквате» и «нет, не надо никакую скорую».       Кейт подмечает: вот они, кажется, те «ужасные вещи», о которых говорил тогда на приёме доктор Стюарт. Организм адаптируется к новым таблеткам и выдаёт странности. И что-то ей подсказывает, что головокружением дело не кончится.       Однако Алекс уже бодро вышагивает к кафетерию, как будто не напугал никого до полусмерти две минуты назад, и она спешит за ним.       Он всю дорогу трещит про то, как надеется, что сегодня выдадут пасту и пудинг. Голову отпускает.       И вот они заходят в столовую.       Лампы слепят с потолка, гомон и болтовня учеников гулом отдаются в мозгу, а сумасшедшее смешение запахов невыносимо давит на рецепторы. Алекс одёргивает рукава худи и прячет руки. Сжимает ладони в кулаки так, что впивается в кожу ногтями. От сиюминутного предвкушения и восторга не остаётся ничего — теперь хочется сбежать отсюда, визжа как сопливая пятиклассница.       Но Кейт уже приглядела свободный стол и зовёт за собой — и он идёт, сцепив зубы.       Сегодня и правда выдают пасту и пудинг, и он вроде рад, но почему-то всё равно тратит на еду гораздо меньше времени, чем на рассуждения обо всём и ни о чём: «а вот если бы люди светились от злости, я бы, наверное, горел как уличный фонарь, да?». «Интересно, зачем человечеству столько пластика?». «Как думаешь, сумчатые животные — это какие-то гибриды млекопитающих с генетическими мутациями?».       Кейтлин слушает и даже не делает вид, что ей интересно. Потому что ей реально интересно — даже если он скачет с темы на тему и строит наитупейшие теории. Ей по приколу его просто слушать. Она слушает и сегодня, но в этот раз интерес перемежается тревогой: он едва притрагивается к еде.       — Точно всё хорошо? — она перебивает его где-то посреди «мыслей вслух» — смотрит так пристально, что забывает, о чём он вообще говорил.       Алекс приподнимает бровь:       — В смысле?       — Ну, — она кивком головы указывает на его поднос, — ты не ешь почти.       Алекс как будто резко опоминается.       — А, это. Да чё-то, знаешь… аппетита нет.       Он улыбается как-то смущённо и для вида ковыряет вилкой давно остывшую пасту. Берёт стакан с соком, делает несколько глотков — аппетита нет, но слизистые сушит так, будто он только что из пустыни. Ощущения мерзкие, совсем ему не нравятся, но он старается держаться.       И кто угодно мог бы сказать, что получается у него откровенно хреново.       Кейт лишних вопросов не задаёт — она вообще никаких вопросов не задаёт, молчит. Понимает, что действующее вещество таблетки сейчас, должно быть, достигло максимальной концентрации в крови и это вызвало потерю аппетита. Про неё врач Алекса тоже упоминал на приёме — и она зачем-то это помнит.       Свою тарелку Алекс так и не осиливает. Еда, даже любимая, резко теряет в привлекательности — кажется пресной и «пластиковой», кусок не лезет в горло. Он вдруг понимает, что даже не чувствует голода — как будто эту фичу в башке тупо вырубили. Зато жажда накрывает неимоверная — ему кажется, что он готов целое море выпить и всё равно не напьётся. Берёт в вендинговом автомате в коридоре аж две бутылки воды прозапас, когда они выходят из кафетерия. И знает, что осушит обе в ближайший час.       — Это пиздец, — говорит он как бы между делом, будто и не жалуясь вовсе, — я как голодный ребёнок в Африке. Только не голодный, а издыхающий от жажды. Как будто воду в глаза не видел никогда, а тут вдруг дорвался.       — Ничего, — спокойно отвечает Кейтлин, — пей сколько надо. Организм привыкает, помнишь?       Алекс открывает одну из бутылок спустя пять минут.       — Надеюсь, организм в курсе, что я столько никогда в жизни не пил.       Кейт хмыкает, наблюдая, как он жадно впивается губами в горлышко бутылки и делает два огромных глотка.       — Ну, знаешь. Ты и «Риталин» никогда в жизни не пробовал. Организм ваще ни про что не в курсе — он просто в шоке. Дай ему время прийти в себя.       Алекса бесит, что она права.

***

      Учебный день заканчивается. Алекс пытается сделать какие-то выводы, но быстро бросает эту затею — просто потому что скучно. До дома идёт пешком, странно притихший и весь «в себе». Выводов не делает — просто думает.       В голове сегодня всё как-то иначе — не совсем тихо, но и не громко. Не совсем порядок, но и не срач. Оценки не супер, но гораздо лучше, чем были. Как будто в мозг вкрутили недостающую шестерёнку и смазали, запустили по новой, и пусть со скрипом, но он наконец-то начал работать нормально. Не идеально, просто нормально. И это новое ощущение — одновременно радостное и до усрачки пугающее.       Алексу кажется, что даже мир вокруг стал какой-то другой — как будто кто-то снял киноленту с ускоренной перемотки и поставил на правильную. Только вот это «правильно» ощущалось медленно. Слишком медленно для того, кто привык к жизни на скорости х2.       «А если я теперь навсегда таким останусь?»       «А если это вообще не я?»       — Ну чё ты там, живой?       Алекс вздрагивает от звука чужого голоса и выпадает в реальность.       Кейт. Идёт рядом, что-то спрашивает — а он даже не замечает.       — Живой. Вроде, — выдаёт на автомате, пытаясь вспомнить, как тут вообще существовать, в этой вашей реальности.       — Я с тобой до дома дойду, не против? — уточняет Кейтлин, не претендуя на положительный ответ. Просто он ведёт себя настолько неестественно, что она очкует его вот так оставлять — но, конечно, вслух этого не говорит, чтобы он не разошёлся возмущениями.       Алекс долго не знает, какой вообще ответ дать. Подвисает, а потом неопределённо машет рукой:       — Хз, как хочешь. Ладно.       Кейт не отвечает. Просто остаётся.

***

      Уже на квартире Алекс с шумным выдохом скидывает с себя рюкзак. Сам не замечает, как позволяет Кейт сопроводить его до дома, а потом подняться на этаж. Пройти в дверь. Усесться на заваленный стиркой диван с учебником по химии в руках и молча сидеть.       Молча быть.       — Ты, короче, это, — он почёсывает затылок, пытаясь сформулировать, что хочет сказать, — когда устанешь от моего общества — можешь просто, ну… свалить. Типа, не сказав ничего. Я пойму.       Кейт слышит его и не понимает, имеет он в виду «сейчас» или «вообще».       — Дурак, — фыркает она. — Хрень какую-то городишь. — Устраивается поудобнее, игнорируя гору белья. — Я просто буду тут. И всё. Я же сказала, что никуда не уйду.       Алекс на этих словах замирает у зеркала в ванной и нахрен забывает, что зашёл помыть руки.       Проходит какое-то время. Может, пять минут, может, полчаса, может, час — Алексу пофиг. Когда он, наконец, отмирает — молча уходит на кухню с телефоном в руках. Заваливается на пошатывающуюся табуретку и врубает Ютуб. А дальше проваливается в воронку шортсов — и дёргается, чуть не роняя телефон, когда Кейт неожиданно материализуется у него перед носом с тарелкой сэндвичей с ветчиной.       — Ёб твою мать, какого… — начинает он, но уже не заканчивает — она не даёт. Просто ставит перед ним тарелку, придвигает и садится напротив.       — Ты с самого утра толком не ел, — говорит, поглядывая на его трясущиеся пальцы. — Ты голоден, тебя трясёт уже, понимаешь? Попробуй хоть немного, — она кивает на тарелку. — Не пойдёт — ладно, до следующего раза.       — Да не голоден я, — бурчит Алекс и кладёт телефон экраном вниз. — Не чувствую нихуя. Был бы голоден — давно бы поел. Вроде у людей это так работает?       Его голос сквозит сарказмом и раздражением, и Кейт даже не осуждает.       — Да, но не когда в тебе стимулятор. Голод есть, просто мозг его выключил. А тело всё равно чувствует, даже если тебе кажется, что нет.       Она вдруг приподнимается и смотрит ему прямо в глаза.       — Один кусок, — звучит почти гипнотически. — Один, больше не прошу.       Алекс закатывает глаза, но тарелку к себе всё-таки придвигает.       И уже через минуту об этом жалеет.       В нос резко бьёт запах ветчины. И если обычно ему это норм, то сейчас — нихера. Происходит то, чего он ждал и боялся весь день — прошибает холодный пот, к горлу подступает тошнота. По спине бегут противные мурашки. Он прячет лицо в ладонях, но организм уже разогнался — пульс подскочил, дыхание стало чаще.       — Блядь, — выдавливает из себя, как будто все слова разом забыл, и дышит тяжело, часто. — Чот мне хуёво совсем.       Встаёт, на подкашивающихся ногах тащится в ванную — бледный как смерть.       — Тошнит?.. — Кейт подрывается раньше, чем успевает сообразить, и семенит за ним.              Доносится глухое «угу». Когда Кейт заходит, Алекс стоит спиной к проходу, опирается о раковину, склонив голову, и явно пытается дышать в надежде, что тошнота отпустит. Но он чувствует: не отпускает. Только накатывает.       Его трясёт. На глазах выступают слёзы — он быстро утирает их о локтевой сгиб, но Кейт успевает заметить.       — Ты уйди лучше, — предупреждает он, закусывая губу в попытке сдержать рвотный позыв. — Я, по ходу, ща блевать буду.       — Да пофиг мне, — рубит Кейтлин, хватая с крючка полотенце.       Алекс даже не пытается отойти от раковины — банально не успевает. Нагибается, попутно ударяясь башкой о полку под зеркалом. И реально, блин, блюёт.       Кейт стоит рядом, держит за плечо. Не сбегает, не корчит гримасы. Просто держит. Подушечками пальцев чувствует, как его потряхивает.       — Ну всё, всё, — успокаивает, когда приступ заканчивается и Алекс взвывает неожиданно для самого себя. — Всё закончилось, всё хорошо, жить будешь.       Дальше она включает холодную воду, смывая остатки его позора, и мочит полотенце. Уводит, дрожащего и почти в истерике, в гостиную, усаживает на кресло и кладёт сложенную в два слоя прохладную ткань ему на лоб.       — Пиздец просто, — хрипит Алекс, откидываясь на подголовник. Внутри у него до сих пор всё трясётся.       — Да нормально, — отмахивается Кейт, поправляя полотенце. — Бывает. Ничего страшного.       Когда в затуманенную голову по крупицам возвращается способность соображать, Алекс не говорит ничего — только тихо охуевает.       — Что такое? — хмурится Кейт, не зная, как истолковать его состояние.       Алекс трясёт головой, прогоняя внезапные флэшбеки из детства. Ладонь на плече, холодные компрессы, «всё хорошо».       — Ничего.       Кейт только плечами пожимает. И выбрасывает сэндвич со словами «ветчину в эту квартиру больше не покупаем».       Алекс в кресле кривится от одного упоминания и закатывает глаза:       — Ой, да иди ты в жопу.       Кейт посмеивается — потому что понимает, что сейчас можно.

***

      Алекс так и не притрагивается к еде до самого вечера. Падает в какую-то игрушку на приставке, пытаясь отвлечься. Стабильный фокус держится полчаса, дальше джойстик летит через диван.       Кейт наблюдает, как он шастает туда-сюда по всей квартире, как будто у него шило в жопе (а оно там было всегда, ничего удивительного). Опирает локти о колени, сгибается в дугу. Следит за ним взглядом.       Алекс вдруг подходит и без всяких объяснений тянет за руку:       — Пошли чё покажу!       Перемена в настроении резкая. Гнев сменяется на милость в считанные минуты — вот он психует и бросает джойстик, а вот уже улыбается этой своей фирменной дерзкой улыбочкой и глаза горят таким энтузиазмом, что она сразу понимает — сейчас что-то будет.       Он тянет на себя — и она поддаётся, встаёт.       — Ща такое увидишь — охренеешь.       Он светится так, что Кейт даже не спрашивает.       — Я смотрю, тебе полегчало, — заключает.       Алекс кивает:       — Ну так, нормально. — Он выуживает энергетик из холодильника. — Надо пользоваться моментом.       Кейт смотрит на него охреневше, пока он с невозмутимым видом вскрывает банку и делает глоток.       — Чё? — руками разводит. — Жрать не могу, так хоть сладкой водички попью. Глюкоза нужна мозгу.       — Ты же понимаешь, что это может плохо кончиться, да? — выгибает Кейт бровь. Скрещивает руки на груди неодобрительно, но он только отмахивается:       — Да и хуй с ним. Пошли!       Он снова хватает её небрежно, но крепко, за запястье. Ладонь у него холодная и мокрая после банки.       Кейт следует за ним послушно — они выходят из квартиры, поднимаются по лестнице выше на несколько пролётов.       — Так куда мы идём, ну? — спрашивает она, запыхавшаяся, едва за ним поспевая — он взлетает по ступеням со скоростью метеора.       — Да ща увидишь, погоди.       Алекс останавливается на самой последней ступеньке возле облупленной старой двери, на которой висит проржавелый замок. Явно только для вида, а не для безопасности. Пока Кейт пытается отдышаться, согнувшись пополам, он снимает его, толкает дверь — та поддаётся не сразу, приходится навалиться плечом.       Когда дверь наконец открывается — кожи касается колючая прохлада, веет свежестью.       — Ну вот, смотри.       Алекс улыбается ужасно счастливой улыбкой, гордый собой. Выпрыгивает наружу.       Там, снаружи — рукой подать до неба и несколько десятков метров до земли.       Он вытаскивает её на крышу дома, в котором живёт. Кейт выглядывает из двери несмело, но когда в конце концов выходит тоже, у неё дыхание перехватывает — то ли от осознания, то ли от атмосферы.       — Ты с ума сошёл? — округляет глаза.              Алекс ухмыляется. Уверенно выходит вперёд, к ограждению. Прикрывает глаза, делает глубокий вдох, раскидывает руки.       — Чувствуешь? — звучит как риторический вопрос. — Так пахнет свобода.       Кейт чувствует.       Пахнет свежестью, немного асфальтом, пылью и закипающим у неё в венах ужасом.       — Обалдеть можно, — говорит она, ступая так осторожно, будто земля под ней в любую секунду провалится. Ноги у неё ватные. — Ну ты и удумал.       Алекс молчит. Стоит спиной в паре метров от неё и просто смотрит — в никуда. И почти, почти слышит тишину в своей голове.       Кейт смотрит тоже — но больше под ноги, чем куда-то ещё.       — Я тут часто бываю, — вполголоса говорит Алекс, когда она осмеливается подойти и встать рядом. — Помогает. Успокаивает как будто.       Он делает глоток «Монстра». Смакует. Это первое, что ему за сегодня не отвратительно.       — Тихо здесь. — Алекс подходит к ограждению, ставит банку на угол. — Никто не орёт, не доёбывается, нихуя от тебя не ждёт. Тут даже дышится по-другому.       Кейт понимает, что становится невольной свидетельницей его исповеди. Короткой и честной.       Она смотрит на небо. Разглядывает его. В небе — заходящее солнце и буйство красок: обрывки голубого, розовый, жёлтый — и совсем не видно краёв. Крыши соседних домов подёрнуты туманной дымкой. Кейт всего на секунду опускает взгляд вниз — и сердце у неё ухает. Но Алекс рядом, впервые за последнее время спокойный и настолько в себе уверенный, что она запрещает себе бояться.       — Вид завораживает, — тихо говорит она.       Алекс удовлетворённо хмыкает:       — Говорил же — охренеешь.       Солнце садится. Холод становится ощутимее — игнорировать его у Кейтлин уже не получается. Она покрывается мурашками, растирает кожу, стучит зубами.       Алекс смотрит на неё секунду. В следующую уже стаскивает с себя толстовку и отдаёт ей.       — Надень, — командует. — Простынешь.       Кейт неуверенно протягивает руку, чтобы взять.       — А ты? — спрашивает.       Алекс, оставшийся в одной белой футболке, фыркает.       — Ничё мне не будет, я закалённый. Не мёрзну. А ты вон вся синяя уже. Надевай.       Кейт надевает. Ей в его худи просторно, даже слишком — она в нём почти тонет. Но ткань хранит тепло его тела и она успокаивается, согреваясь.       Алекс подходит совсем близко к ограждению, перегибается через него слишком сильно. Кейт моментально забывает про спокойствие и взвизгивает.       Алекс только довольно ржёт.       — Да не ссы, чё ты, — подначивает он, тыкая её в предплечье.       Она хмурится и говорит сильно громче, чем ей бы хотелось. И сильно взволнованнее.       — Да в смысле, блин, «чё я»?! Ты сегодня на лестнице чуть не свалился, а такую херню творишь! — она пытается унять бешеное сердцебиение. — Вообще совести нет!       — У-у-у, ну ты и зануда. — Алекс шутливо дует губы и сдёргивает с её плеч капюшон, неряшливо натягивая на голову. — На гнома похожа.       — Бесишь, — буркает Кейт, но от него не отходит.       Алекс посмеивается. Выпитая на голодный желудок банка энергетика отзывается в теле не очень приятно — его снова мутит, сердцебиение сильное, под кожей всё пульсирует.       Он молчит, но Кейт окидывает его взглядом. Вздыхает:       — А я говорила.       Алекс отмахивается:       — Похуй. Забей. Блевать не планирую.       Кейт снова вздыхает.       С крыши они не уходят ещё долго.       Алекса колотит от энергетика, Кейт — от страха перед высотой и перед его безрассудностью. Но закат сегодня слишком красивый.

***

      Они возвращаются. Кейт снимает худи, оставляет на диване. Решает, что стоит сделать хоть что-то из уроков — усаживается за рабочий стол, игнорируя бардак на нём, и берётся за домашку по химии.       Алекс умирает от скуки. Таблетка к девяти вечера уже «выветрилась» — внимание у него скачет, сидеть сложно, но он всё равно из солидарности садится за историю.       Дёргает коленкой, играет карандашом, напевает застрявший в голове трек. Опять по десять раз перечитывает вопросы после параграфа — голова аж трещать начинает. Но он смотрит на Кейт, которая с серьёзным лицом одолевает валентности, и пытается на грани возможностей.       Внезапно тяжелеет не только голова. Желание поссать обрушивается на него с бешеной интенсивностью впервые за хрен знает сколько часов, но он противится сам себе, сам от себя отмахивается — «потерплю».       Когда текст перед глазами плывёт, а в голове уже не просто тяжело, но ещё и пусто становится, он понимает: не потерпит.       Вылезает из-за стола.       — Ща приду, — сообщает он Кейт и отчаливает в направлении ванной.       — Ты не… того? — Кейт намекает — он прекрасно знает, на что.       — Не, я ссать.       Кейт воспринимает это нормально, пусть и признаёт — иногда он слишком прямолинейный.       Время идёт. Она сидит наедине с химией уже минут пятнадцать — из ванной по полу до сих пор тянется щёлка света. Она начинает волноваться.       Отодвигает учебники, встаёт, разминает спину. Подходит к двери и осторожно стучит:       — У тебя всё нормально?       Алекс её там, внутри, даже не слышит.       Он воюет с собственным телом.       Ему хочется. Реально, сильно, до боли хочется — он только сейчас вспоминает, что в туалете не был несколько часов. Но тогда не хотелось, а сейчас хочется.       И нихуя, блядь, не получается.       Он уже пятнадцать минут смотрит то в стену, то в пол, то воду в унитазе гипнотизирует.       Ни-ху-я.       — Блядь, да чё за хуйня! — орёт, ударяя кулаком по плитке над бачком. — Ну?!       Мышцы зажаты и ни на какие уговоры не поддаются, а он чувствует себя так, будто в нём заперто целое водохранилище.       — Сука! — он орёт снова — от фрустрации, от непонимания и от пульсирующей боли внизу живота.       Улавливает стук с обратной стороны двери.       — Алекс? — слышится приглушённое голосом Кейт. — Всё хорошо?       Он не отвечает.       Кейт там, снаружи, собирается с духом и выпаливает:       — Я захожу.       И реально заходит — замок оказывается повёрнут не до конца.       — Не смотрю, — говорит прежде, чем Алекс успевает возмутиться и опять разораться. — Просто тебя долго не было, я переживать начала.       — Ну охуеть теперь, — рычит Алекс, запрокидывая голову.       — Что случилось-то?       Кейт спрашивает с искренним волнением и Алекс думает — ладно. Пусть. Пусть она знает. Поебать уже.       — Да хз, поссать не могу. Хочу, пиздец как хочу — и не могу.       Кейт пытается вспомнить список побочных эффектов из инструкции. Вспоминает: там было про задержку мочеиспускания, «особенно у мальчиков-подростков».       — Это побочка, — вздыхает. — Как долго не можешь?       Что-то внутри неё вопит: перестань задавать вопросы и выйди, это не твоё дело.       Она это «что-то» посылает на хер.       — Не знаю. — Алекс гневно застёгивает ширинку, разворачивается к ней — злющий, раскрасневшийся, взъерошенный. — Несколько часов уже.       Кейт в одну секунду охреневает, во вторую — твёрдо, сурово говорит:       — В душ. Бегом.       — Ты чё, совсем, что ли? — удивляется Алекс. Смотрит на неё как на ебанутую.       Она, может быть, ебанутая — но невозмутимая.       — Под горячую воду встанешь. Поможет мышцы расслабить.       Алекс закатывает глаза, но ему сейчас так больно и так сильно нужно, что он готов уже на какую угодно хуйню, лишь бы отпустило.       Он смотрит на неё. Смотрит всё время, пока раздевается. Цепко, вызывающе, нахально. Смотрит и тогда, когда остаётся полностью голым. Стоит в ворохе вещей, сваленных на полу.       — Хочешь шоу, да? — издевается.       Кейт чувствует, что краснеет и хочет спрятать глаза. И всю остальную себя.       Она не видела его раздетым даже до пояса. Ни разу. Её накрывает смущением как взрывной волной.       Она пытается выстоять. Просто потому что это Алекс. А у него нет полумер — только хардкор.       — Я хочу, чтобы ты перестал страдать, — говорит она наконец. Старается звучать твёрдо, хотя голос предательски дрожит.       Алекс ворчит ругательства, но под душ всё-таки встаёт. Сдыхает от унижения, но встаёт.       Он не стесняется своей наготы — или только думает, что не стесняется. Вот так вот с нихуя оголяться при девчонке, без всяких подтекстов, просто потому что пришлось — такого опыта у него ещё не было. Воздух пропитан стыдом, ядовитым сарказмом, его вызывающими жестами и неощутимым человеческому обонянию ароматом гари — это искрят натянутые нервы-провода.       Вода нагревается быстро. Между ними никаких барьеров кроме густого пара и двух стеклянных дверей в потёках от жёсткой воды, и от этого в голове стучит так, что Алексу кажется — он сейчас сползёт по стене и просто помрёт.       Но не сползает — в реальности его держит нестерпимая боль и тяжесть, кузнецкой наковальней повисшая в животе. Это слишком больно, чтобы умирать.       Кейт находит своё дыхание в этом эмоциональном аду — потому что оно нужно ей, но ещё больше оно нужно Алексу. Даже если он сейчас стоит там, мокрый и красный от пара, и ненавидит её просто за то, что она существует. Слишком близко.       — Ты можешь убить меня потом, если захочешь, — говорит она громко и чётко — чтобы он слышал за шумом воды. — Сейчас попытайся дышать. Вдох на четыре, задержка, выдох на шесть. Давай.       Она усаживается на голую плитку, подбирает к себе колени. Сидит боком — не смотрит. Присутствует в его личном пространстве и не делает больше ничего — разве что, помогает вспомнить, как дышать. Ей тревожно — до этого дня она ещё не видела, чтобы человек так боролся с собственным телом — и проигрывал в этой борьбе.       Алекс пытается спрятаться в облаке пара — от Кейт и от всего мира. Он чувствует себя обнажённым не только физически. Ему отвратительна собственная уязвимость — таблетки и правда «делают из него овоща»: он сегодня не справляется ни с одной элементарной потребностью. Даже поссать, блядь, не может по-человечески, хотя обычно даже не замечает, как это происходит в течение дня. Рутинно, просто потому что это организм.       А теперь он вдруг решил стать «нормальным» — и организм сломался в самых базовых вещах.       Алекс вдыхает пар. В груди растёт истерика, гортань сводит, глаза жжёт. Он не различает, стекают по его лицу капли воды или слёзы.       Он терпеть не может быть слабым, и вот его видят именно таким. На осколки разваливающимся. Тем, у кого контроль утрачен не только над жизнью, но и над собственным телом.       — Алекс, дыши. Пожалуйста.       Она просит. Он слушает. Потому что у него нет другого выбора.       — Давай — вдох. Держи. Выдох. Я дышу с тобой.       Кейт реально сидит рядом с душевой кабиной — он видит её в запотевшее стекло, — и дышит.       Она осторожно приоткрывает одну дверцу и неловко просовывает в образовавшуюся щель пальцы:       — Поддержка.       Алекс устало усмехается. Упирает одну ладонь в стекло рядом — типа держится за «руку помощи». Фигурально.       Сначала дышать получается плохо — рвано, резко, коротко. Но постепенно, секунда за секундой, дыхание выравнивается. Ему удаётся продышать полный цикл. И тело медленно, но верно сдаётся — он чувствует, как напряжение отпускает, боль стихает. И ощущения накрывают дикие абсолютно — смесь облегчения, отвращения, ненависти и благодарности. И для него это много.       Кейт встаёт и протягивает чистое полотенце не глядя.       И выходит без слов, оставляя ему пространство.       Алекс выползает из душа совершенно мёртвый морально. Натягивает трусы, вытирает мокрые волосы и прямо с полотенцем на башке опускается на кафель на полу. Упирается влажной спиной в стену.       И просто сидит, пока сердце хреначит как ненормальное — то ли от жара, то ли от энергетика, то ли от свежего ещё в его памяти эмоционального напряжения.       В ванной сыро, пахнет водопроводной водой, за стеной что-то обсуждают соседи.       Это отвлекает и откладывает мучительную смерть от унижения на неопределённое время.

***

      Остаток вечера они не разговаривают. Время от времени встречаются взглядами, но сразу отводят глаза.       Кейт не выдерживает эту странную игру в молчанку первой:       — Ты можешь меня ненавидеть, но я останусь.       Больше не говорит ничего — уходит на диван.       Алекс не уверен, что хочет, чтобы она осталась. Но и в том, что хочет, чтобы ушла, он не уверен тоже. Поэтому оставляет её без ответа — просто неопределённо пожимает плечами.       Кейт натягивает на себя плед. Сворачивается калачиком, но не засыпает — в голове круговерть мыслей.       «И что это было вообще? Я… чёрт, увидела его… без одежды! Совсем! Это же, наверное… неправильно? Неприлично, так не должно быть? Вторглась в его границы, получается».       Она спорит с собой и сама себе отвечает.       «Но он меня не послал, он меня в них пустил. Послушал меня. Значит, сам так решил. Значит… доверился».       Осознание резкое.       Он доверился.       Алекс в спальне пялится в потолок, бодрый как никогда. Волосы после душа всё ещё влажные — он это чувствует. Но по телу расслабленность, оно ватное — в хорошем смысле.       Кейт была права — горячая вода и правда расслабляет мышцы. Вообще все, какие только есть.       Он ворочается, ищет позу. Вертит телефон в руках, пока в голове у него снова воцаряется хаос.       «Это было… унизительно. Увидела голым — ок. Увидела, как я ссу — да похуй. Но блядь, унизительно. Я не справляюсь. Вообще ни с чем не справляюсь, даже с такой обычной вещью, с которой, вообще-то, не нужна помощь. Просто пиздец, дожили. Сраные таблетки, ненавижу».       Алекс прячет рдеющее лицо в подушку.       «Но она, вроде, хуже не сделала. И не засмущалась даже особо — охуеть, железная леди. И не сбежала же? Не сбежала».       Не сбежала.       Она не сбежала от него за сегодня ни разу — он понимает это только сейчас.       Весь день была рядом — и не сбежала.       Алекс резко встаёт с постели; голову с пару секунд ведёт, но он удерживается — и отпускает.       Выглядывает из комнаты. Кейт дремлет на диване под приглушённым светом лампы.       Волосы растрёпаны, разметались по подлокотнику. Пледом укрылась как попало, одетая, телефон рядом валяется умирающий.       Алекс неслышно подходит, забирает телефон и ставит на зарядку. Потому что в кои-то веки вспоминает, куда её дел, а ещё у них разъёмы одинаковые.       И потому что это самое меньшее, что он может для неё сделать после этого невозможного дня.