Сплав

♪ Alec Benjamin — Mind Is a Prison

             Алекс валяется в кровати. Смотрит в потолок. Иногда то закрывает глаза, то открывает снова. В его теле ни намёка на усталость, сна ни в одном глазу. Лежит, накрывшись — а нога под одеялом трясётся. Просто потому что не может не.       Сердце бьётся странно — то рывками, то ровно; то торопится, то как будто замирает. Во рту сухость страшная — на полу рядом с кроватью почти подчистую выпитая полторашка воды.       Вокруг темнота, но из-за неплотно задёрнутых штор проглядывает свет уличных фонарей — отпечатывается жёлтыми пятнами на ткани.       Он снова берёт в руки телефон — на часах три тридцать. Вертит его в руках, перебирает грани, бездумно проверяет звонки и соцсети, заранее зная, что ничего нового там не увидит. Таблетка, давно «выветрившаяся», уже не держит — в его голове снова всё вертится и вопит тысячей голосов, перекрикивающих друг друга.       «Завтра учёба», «уроки не доделал», «похуй на уроки, сил нет», «смена», «а я работаю с трёх или с четырёх?», «расставить молочку», «опять проебусь и холодос не закрою», «Пайпер с говном сожрёт», «один день на таблетке, а побочки уже заебали», «вторую пить не буду… или буду», «Кейт ненормальная».       Мысли кружат как бешеный торнадо и Алекс не понимает, за какую хвататься — почти задыхается от их обилия, сам за собой не успевает. Перекатывается на бок, зажмуривается и стонет в подушку от изнеможения.       Спать не может — не получается. Гонка в голове сумасшедшая. Слишком для того, чтобы спать.       Это очень, очень странное чувство — хотеть вырубиться от усталости и не мочь. Он думает — это, по ходу, ещё какая-то херня от таблеток. Таблетки эти как будто от самого дьявола — концентрацию и тишину в башке держат всего несколько часов, зато приколы на них организм выдаёт целый день. И ночь. Ни тебе пожрать, ни тебе поссать, ни поспать. Замечательно.       Алекс хочет заорать в пустоту и не делает этого только потому, что в гостиной спит Кейт. Пусть хоть у кого-то в этой квартире сегодня получится выспаться.       Он встаёт. Бродит по тесной комнате, как цирковой тигр по клетке. Не знает, куда себя приткнуть — дезориентирован творящимся в башке адом. Нервно пыхтит, ерошит волосы, снова лезет в телефон. И не останавливается — двигатель в голове заводит и тело тоже.       Алекс мечется из угла в угол. Бросает телефон куда-то в спутавшееся одеяло, рычит от фрустрации и сжимает кулаки. Челюсть напряжена — аж больно, но он будто и не замечает.       Мозг бежит марафон, на который никто не записывался. Внутри всё зудит и вибрирует, и это, сука, невыносимо.       Алекс замирает, как к месту прирос, но не чувствует под собой опоры. Напряжение завязывается узлом где-то в животе, и он бьёт кулаком о стену. Обдирает не успевшие как следует затянуться костяшки о штукатурку. Чувствует: щиплет. Кожа трескается. Боль обжигает. Но мозг переключается и как будто слегка остывает — как если бы в работающем на износ компе врубили, наконец, кулер.       В темноте рук не видно, но Алекс трогает подушечками пальцев раны. Кожа липнет — кровь свежая.       Больно, но недостаточно.       Алекс вжимается в стену спиной, чувствует шероховатое покрытие голыми лопатками. Кулаки не разжимает — его заносит, он сдавленно рычит, долбит по ней снова, несколько раз подряд. Резко, яростно, отчаянно. Запрокидывает голову, ударяется затылком и не обращает на это внимания.       — Заткнись, заткнись, заткнись! — кричит, не контролируя надрывающийся голос. Рвано дышит, втягивая воздух сквозь плотно стиснутые зубы, и бешеными глазами смотрит перед собой так долго, что картинка плывёт.       Опускается, измотанный, на корточки, утыкается лбом в колени. Сердце колотится, в висках стучит. Тыльные стороны обеих ладоней пульсируют.       На минуту черти в его аду затихают. И он весь обращается в слух, пытается запомнить это ощущение, цепляется за него из последних сил.       — Ты чего орёшь? — разрезает внезапный вопрос тишину, повисшую в комнате.       Алекс поднимает глаза. Кейт, заспанная, с примятыми волосами и в перекосившейся футболке, стоит в дверях. Голос у неё спросонья хриплый, но глаза внимательные, встревоженные.       — Бля, извини, — говорит Алекс, резко поднимаясь и пытаясь вспомнить, куда сунул одежду.       — Да забей, — останавливает его Кейт, прекрасно понимая, что его взгляд ищет по комнате.       Алекс валится на кровать, хватаясь за голову.       — Башка вопит. Я заебался.       Кейт ненароком замечает покрасневшие, окровавленные костяшки, когда он зарывается пальцами в волосы и сгибает их.       Подходит, осторожно присаживается на край кровати.       — Алекс. — Она вздыхает. — Зачем?       — Чтоб ты спросила, блядь, — скалится он и отворачивается. Вытягивается на кровати так, что все рёбра видно, но подтёки крови притягивают куда больше внимания.       Кейт не шевелится. Просто сидит. Кожей чувствует напряжение, витающее в воздухе; оно острое, давящее в этом тесном пространстве. Не говорит ничего, потому что знает: ещё слово — и он взорвётся.       Но долго молчать у неё не получается.       — Ты… вредишь себе.       Алекс фыркает.       — А тебе не похуй?       Кейт хочется ответить «нет, не похуй», но горло пересыхает и слова остаются невысказанными.       Ей весь этот ёбаный день было слишком сильно не похуй. Он и так пустил её слишком далеко и слишком близко одновременно, и от этого даже как-то не по себе. Но она уже перешла достаточно границ за сегодня.       — Господи, ты несносен. — Она говорит это и понимает, что на самом деле хотела сказать совсем другое.       Алекс только криво усмехается.       «Скажи мне что-то, чего я не знаю».       — Долго ещё со мной тусить-то будешь? — интересуется. — Родаки не хватятся?       — Да пофиг на них, — отмахивается Кейт. А сама радуется, что родители уехали на рабочую конференцию и вернутся только следующим вечером.       — А на меня, типа, нет.       Она сначала молчит, а потом всё-таки говорит — коротко, честно и совершенно серьёзно:       — Нет.       Алекс пялится в потолок и сжимает в руках подушку — комкает ткань наволочки и даже не замечает. Понимает вдруг, что этот разговор отвлекает от пиздеца в голове.       — Ладно, — произносит тихо, почти примирительным тоном, — сорян. Перегнул.       Кейтлин не отвечает — разглядывает в полутьме его раздолбанные руки. У неё внутри всё сжимается, почти током пронзает от вида спёкшейся крови и покрасневшей кожи — хочется взять и немедленно что-то сделать.       — Побыть с тобой? — предлагает вместо этого. — Ну. Пока не уснёшь.       Алекс улыбается невесёлой, вымученной улыбкой.       — Я вообще не усну, по ходу. Зря стараешься.       — Проверим?       Кейт улыбается улыбкой другой — открытой и заразительной. Алексу на мгновение кажется, что от неё как будто даже теплее становится. В комнате и у него внутри.       — Глубокие вдохи. — Кейт сползает на пол и усаживается напротив кровати. — Дыши и считай их. Ты даже не представляешь, как сильно помогает дыхание. — Она резко замолкает, раздумывая, стоит ли продолжать, но решает, что стоит. — Сегодня… оно уже помогло тебе один раз.       Алекс не хочет признавать, что на этих словах краснеет до ушей — слава богу, что в темноте не видно.       — Ты вообще… не должна была это всё видеть, — бросает он и прячется под одеялом.       — Уже увидела, — говорит она со странной мягкостью. — Поздно.       — Если скажешь кому — убью, — бурчат на неё из-под одеяла.       — Я могила, — заверяет Кейт и хохочет, и Алекса отпускает — на лице у него подобие улыбки, он смеётся сдавленно, но почти, почти по-настоящему. — Короче: дыхание помогает расслабить мышцы. Представь, что твой мозг — это тоже мышца и тебе её надо расслабить. И знаешь, что круто? Тебе даже делать ничего не надо. Просто дышать. Это ведь ты можешь?       Алекс выползает из-под одеяла, устраивается поудобнее. Смотрит в потолок.       — Не уверен, но попробую.       — Давай вместе?       Алекс бесится от того, что на этих словах у него сводит гортань и жжёт глаза — потому что с каких пор ему кто-то помогает даже дышать? Но он всё равно кивает, быстро и рвано, раньше, чем успевает подумать.       На этот раз Кейт не говорит «дыши»: просто сидит и делает это. И он сначала отвлекается, тонет в своей голове, теряется в этой комнате, ставшей внезапно слишком просторной для них обоих, но шаг за шагом находит её в этом хаосе и подстраивается. Не мгновенно — на подстройку требуется время, — но всё же справляется.       Считает вдохи: один, два, три…       Скорость мысленного потока падает, потому что счёт смещает фокус. Это как в математике: от общего — к частному.       Математика — это самое последнее, с чем Алекс мог бы провести параллель, даже если бы хотел, но он понимает — тело тяжелеет. Веки тоже. Глаза закрываются.       И он всё же кое-как засыпает на два часа, оставшиеся до будильника. Спит беспокойно, урывками, но наконец-то без шума в башке.       Кейт выходит и прикрывает дверь.       В маленькой гостиной всё как было: лампа с тусклым светом, бардак на диване, завал на рабочем столе. Но она замечает — её телефон подсоединён к розетке и гордо горит надписью «заряжено: 100%». Она пытается вспомнить, когда это успела поставить его на зарядку, и вдруг улыбается. Потому что это Алекс.       «Нашёл, наконец», — смеётся она сама себе и возвращается на диван.       Дома у неё всё «по полочкам». А здесь обитель парня, который борется с хаосом не только внутри своей головы, но и… снаружи. И для Кейт это откровение: можно просто бросить худи на кресле — и тебя не убьют.       Алекс не убивает.

***

      Утро бодро начинается с вопящего будильника, боли в спине и «ай, блядь» откуда-то из спальни. Кейт приподнимается на локте — у неё тело ломит от неудобной позы и отсутствия подушки под головой этой ночью, но она выносит лишения с достоинством. Садится, протирает глаза, потягивается.       Алекс выползает из спальни в одних трусах, взъерошенный и разбитый.       — Доброе утро, — говорит Кейт как что-то само собой разумеющееся. — Как ты?       Алекс только хмурится и выдаёт «угу». Растирает лицо до красноты.       — Как я? — по его пересохшим губам скользит кривая ухмылка. — Как будто сдох в муках, но не до конца. Перед тобой, считай, мертвяк ходячий. Страшно?       Он шлёпает босыми пятками по полу в направлении ванной. Протянув руку к ручке двери, вдруг останавливается. Косится на Кейт, опять упирается взглядом в дверь, разглядывает поцарапанную текстуру «типа под дерево». Набирает побольше воздуха в лёгкие.       — Слышь, ты если собираешься ванную занимать — иди первая, — говорит, теребя дурацкий заедающий замок. — Вдруг я опять… ну. — Он делает неопределённый жест в воздухе, но через пару секунд всё-таки находит мужество сказать как есть. — Вдруг застряну, короче.       Кейт кивает понимающе, встаёт. Вздрагивает, когда Алекс вдруг срывается с места и исчезает где-то в кухне.       — Ща, стоп, — сбивчиво говорит, пока чем-то шуршит и громыхает, — секунду подожди!       Кейт заглядывает на кухню. Там всё уже выглядит так, будто бомба разорвалась: все шкафчики и ящики открыты, на столе свалена какая-то мелочёвка, а Алекс явно пытается что-то найти, копается, бегает с места на место. Кейт прислоняется к проёму. На губах у неё подрагивает что-то вроде улыбки, пока она наблюдает за мелькающим в бледных лучах рассвета, бьющихся в окно, рыжим затылком.       — О. — Алекс поднимает над собой упаковку с зубной щёткой в победном жесте. — Нашёл, прикинь? — глаза у него горят так, будто он в лотерею выиграл. — Это, короче… тебе.       Он бросает ей упаковку. Она ловит со смехом:       — Нихрена себе, щедрый какой.       Алекс объясняет — торопится, сбивается:       — Да я её как-то купил — и забыл. А щас что-то вспомнил. Ты ж… не дома. У меня нахуя-то осталась, а тут чисто мужская берлога, нет ничё лишнего особо. Отрыл для тебя специально, чтоб, ну… цивильно было, типа. Вот. Я бы тебе другую взял, если бы магазы в такую ранищу работали, но, — он пожимает плечами и выдыхает, как будто кросс пробежал, — извини, только так.       — Я поняла, — кивает Кейт. — Всё равно спасибо.       Она уходит в ванную, запирает за собой дверь, проверяет замок. Вскрывает упаковку со щёткой и смотрит на себя в зеркало.       По ванной всё ещё витает напряжение вчерашнего вечера, и её накрывает.       За свою недолгую жизнь она видела обнажённого парня только однажды — в четырнадцать, в первом эротическом сне, за который ей потом ещё недели две стыдно было. Но реального парня? Никогда. И уж тем более она не могла предположить, что первым «реальным» для неё станет Алекс — потрясение случившимся догоняет только сейчас. Не то чтобы она не имела представления о том, как выглядит мужское тело, просто… господи.       Ей шестнадцать. И она смущается.             Ну, может, это всё-таки было… не однажды. Может, ещё она видела эротические картинки, когда девчонки в чате на пике гормонального ада обсуждали парней. Но ей было плевать.       Кейт вертит в руках зубную щётку, пока в голове у неё вертятся мысли. Эти мысли не возбуждают ни плоть, ни её любопытство — она просто пытается свыкнуться с тем, что увидеть его таким может ещё не раз и не два. И его недавняя сломленность беспокоит гораздо сильнее наготы.       Сегодня он раздражительный, потому что почти не спал, но держится. Это у него в порядке вещей — вести себя «как будто ничего и не было». Может, оно и к лучшему.       Кейт обрывает мысли и наконец приводит себя в порядок.       Выходит, уступая ему ванную, и направляется в кухню.              Алекс, «сменяя её на посту», морально готовится к внеплановым военным действиям, но удивляется, когда тело не закатывает истерику на попытку освободить мочевой, а просто слушается. Он выдыхает что-то вроде «слава богу, блядь». Встаёт к раковине, когда заканчивает, и плещет в лицо ледяной водой из крана в надежде проснуться.       Помогает не слишком.       На кухне его ждёт блистер с таблетками — пустая ячейка в нём как подтверждение тому, в какую херню он ввязался. И Кейт. И два горячих тоста без ничего.       — Всё нормально? — Кейт интересуется между делом, не акцентируя внимания.       Алекс пожимает плечами:       — Пока да.       — В смысле — «пока»? — Кейт непонимающе поднимает бровь.       — Ну, если таблетку сожру — опять начнётся.       Кейт слышит: он вроде просто поясняет, но звучит раздражённо — заранее.       — Переживём, — пытается она успокоить.       Алекс фыркает и плюхается на табуретку. Голова у него чугунная — как будто бухал вчера, а не таблетки пил.       — Это чё? — хмурится, кивая на тосты.       — Это? Тебе. — Кейт говорит буднично, как будто каждый день делает тосты всяким там проблемным парням. — Учла ошибки прошлого, никакой ветчины, — улыбается она и придвигает ему тарелку. — Попробуй хотя бы так, вдруг получится.       Пахнет свежим поджаренным хлебом и маслом. Алекс тупит взгляд в стол, но всё равно буркает «спасибо».       Жуёт вяло, ноет: «оно картонное», но радуется, что сейчас хотя бы не тошнит.       Кейт молча ставит на стол стакан с водой.       Шуршит блистер. Алекс пьёт вторую таблетку, сцепив зубы.

***

      Занятия в школе только начались. Он сидит на литературе, крутит ручку в руках. Таблетка работает: в голове вроде тихо. Но концентрация после бессонной ночи плавает всё равно — он смотрит мимо доски, голос учительницы слышит как через толщу воды. Трёт лицо, роняет голову на парту.       — Алекс, — тут же обращается к нему миссис Блэйк, не давая ни секунды передышки, — соберись. Не спи, ещё весь урок впереди.       Он поднимает голову, вздыхает:       — Да не сплю я, — и медленно пишет с доски, подперев лицо кулаком.       Одноклассники на задних рядах перешёптываются, потому что знают: на «соберись» Алекс Севилл рявкает всегда. Но почему-то не сегодня.       Кейт под партой показывает «класс» с соседнего ряда — он только закатывает глаза и отворачивается.       На перемене через урок Алекс копается в шкафчике — ищет тетрадь на физику. Кто-то проходит мимо, задевает плечом. Внутри вспыхивает что-то знакомое — горячее, удушающее.       — Ой, сорри, — бросает парень из параллели и ретируется.       Алекс провожает его убивающим взглядом, тяжело выдыхает через нос. Пальцы дёргаются, сжимаются-разжимаются, ногти царапают кожу.       Но он сдерживается. Впервые за долгое время. В голове всё скачет, сердце бьётся быстро и рвано. Тело дёргается, но не бросается в бой.       Кейт видит — он краснеет, злится, на лице написано: «ща въебу». Но не въёбывает.       Она подходит.       — Всё, выдыхай, — говорит спокойно, расслабленно. — Он ушёл.       Алекс находит, наконец, злосчастную тетрадь, дёргает головой — чёлка в глаза лезет. Глаза у него тёмные — видно, что закипает.       — Я взорвусь сейчас, блядь, если не придумаю, куда злость деть, — цедит он сквозь зубы и уходит к классу. Встаёт у окна, кусает огрубевшую кожу на пальцах в кровь, дёргает пяткой так, что подошва кеда долбит по батарее. Кейт за ним не идёт, но пишет короткое:       От: Кейтлин, 11:14       Зато не психанул, это прогресс       Алекс поглядывает на неё издалека раздражённо, когда читает сообщение, и вбрасывает:       От: Алекс, 11:15       Не, нихуя. Это пиздец — слова не путай       На физике сегодня тишина — проверочная работа. Учитель удивляется — Алекс не мешает, пишет, строчки в тетради аккуратные, не дёрганные. Ногой трясёт, роняет ручку пару раз — но молчит и старается.       — Ты молодец, — подходит, говорит вполголоса и кладёт ладонь на плечо. — Сегодня хорошо справляешься.       Алекс хочет сбросить руку, но терпит. На стержень давит сильнее, напрягается, глаза расширяются — но «дано» записано и задача решается, а не смеётся ему в лицо беспорядочным набором чисел, и это уже что-то. Он держится.       В раздевалке перед физрой шумно, гулко, тянет мальчишеским потом и резким дешёвым дезодорантом. Пацаны ржут, борются и пиздят не затыкаясь. Алекс сидит на низкой обшарпанной скамейке, наклонившись к полу, зашнуровывает кроссы у своего открытого шкафчика. Шум давит на мозг.       — О, Севилл, — замечает его вдруг один из одноклассников. — Тихий ты какой-то сегодня. Чё, сдох или на волшебные таблетки посадили, а? — он пихает Алекса в плечо, ухмыляется.       Алекс поднимается рывком, как сработавшая пружина. Брови сходятся на переносице, глаза вспыхивают.       — Повтори, — шипит он, резко захлопывая дверцу. Грохот раскатисто отскакивает от стен — помещение тесное.       Пацаны умолкают, наблюдают с любопытством за разворачивающейся перепалкой.       — Повтори, блядь, чё сказал, Горди, пока я башку тебе не открутил к хуям. — Алекс бесится — это видно. Но не орёт, не рвётся ударить. Смотрит прожигающе, и Горди пытается отшутиться:       — Да лан тебе, я так просто, прикололся. Не шурши.       Алекс гневно одёргивает футболку, и в этом жесте — все его чёртовы эмоции.       Сегодня класс сдаёт бег на стадионе. Алекс рвёт с места резко — голова орёт так, будто умоляет его разрядиться.              Уже у финиша физрук смеётся:       — Полегче, торпеда, за тобой с ножом никто не гонится.       Хочется заорать «нихуя вы не понимаете!», но Алекс дышит тяжело и только кивает — без ответа.       Стометровка его не спасает — напряжение гудит в теле, как противный фоновый шум, который не заглушить.       В кафетерии всё как всегда: галдёж учеников, гром посуды, воздух густой, горячий и пахнет одновременно всем и ничем. Кейт не с ним — сидит на допах по социологии, пока он в одиночку превозмогает сам себя и через силу пытается поесть.       Вот, вроде, просто йогурт — такой же, как всегда. Но текстура противная: слишком холодный, слишком пресный, слишком жидкий. Алекс пытается себя заставить — не получается. Но пальцы мелко подрагивают — телу нужно топливо. И он пробует снова. Просто потому что в воспалённом мозге дрожит мысль: «потеряю сознание прям на той же самой лестнице, если хоть что-нибудь не сожру».       Пытается справиться, но не выдерживает — набирает Кейт:       От: Алекс, 12:32       Не могу       Крепит фотку: открытый, едва начатый стакан йогурта на столе, рядом ложка. Кроме этого на подносе ничего.       Кейт не читает долго, но в конце концов телефон у Алекса в переднем кармане джинсов вибрирует:       От: Кейтлин, 12:39       Если ты хотя бы пытался — уже здорово, ок?       Алекс фыркает, пока читает.       Он честно пытался.       На йогурт забивает — зато выпивает полбутылки воды залпом. Лютый сушняк никуда не девается и сегодня.       Пульс скачет. Хочется разозлиться, разораться, раздолбать всё к херам — но он сидит, пригвождённый к месту, и сверлит взглядом пластиковый стакан с этим идиотским йогуртом. Тот над ним как будто издевается, а он даже ничего по этому поводу не чувствует — внутри пусто.       И это как-то пугает; но эмоция скорее фоновая, чем ведущая и серьёзная. Возникает спонтанно, проплывает мимо — уловить её смысл до конца у Алекса не выходит. Он понимает одно: мир стал плоским и приглушённым, а ему до этого нет дела. Только раздражение копится где-то в плечах, и Алекс скребёт ногтем рукав худи — отвлекается от своей головы, в которой с самого утра как будто подтаявшее желе вместо мозга.       Таблетка реально творит эти свои чудеса: он тише обычного, более-менее собранный на уроках, в кои-то веки реально слышит учителей. Но не покидает ощущение, что его «выключили»: нет драйва, нет задора, нет эмоций. То есть они, как бы, есть — он чувствует, что дрожат внутри, где-то то ли в груди, то ли в животе — хуй их знает. Но не прорываются наружу — заперты в теле. Нога под столом качается, подошва шаркает по плитке — энергии всё равно внутри тесно, она ищет выхода. А Алексу хочется орать на самого себя, хотя башка у него в кои-то веки не орёт.       Он вертит ложку в руках, смотрит, как на серебристом, уже порядком поёбанном покрытии играют флуоресцентные блики от ламп. Делает вдох-выдох — и всё же одолевает сраный йогурт через «не могу», старательно игнорируя то, как вязкое нечто со вкусом вишни комом встаёт в горле. Трясти перестаёт — а больше его бренному телу пока ничего и не надо.       

***

      Сегодня особенный день: это первый раз за последние недели, когда Алекс не пропускает смену и даже не опаздывает. Приходит ровно к четырём, не забывает и не просит менеджера напомнить время. Переодевается в рабочее и сам собой гордится — совсем чуть-чуть. И неважно, что слизистые опять сушит, а башка тяжёлая. Зато вовремя. Зато не проебался.       Пайпер встречает его молча, но кивает одобрительно.       — Сегодня расставляешь две секции и стоишь на кассе, — сообщает. — Приступай.       — Так точно, командир, — усмехается Алекс, в шутку отдавая честь, только вместо обмундирования — мятая форменная футболка всратого цвета свежескошенной травы, которая на нём сидит как оверсайз. Давно пора поменять основную палитру компании, но новым идеям тут что-то как-то не радуются. Хреновы консерваторы.       Админ его весёлого настроя не разделяет.       — Дурака не валять и истерики не устраивать, услышал меня? Второй раз повторять не буду, — говорит предупреждающе и, получая кивок, уходит в зал.       Алекс забывает его напутствие сразу, как только оказывается в «Бакалее». Там его радостно приветствуют две запечатанные коробки макарон всех форм, цветов и размеров, а ещё на выкладке вместо порядка — полный пиздец. Он достаёт канцелярский нож из кармана, щелчком обнажает лезвие — и проваливается в работу.              Упаковки раскладывает быстро, старательно, даже на технологическую карту, как обычно, не забивает — сверяется. Но один раз всё-таки косячит — путает полки.       — Блядь, — закатывает глаза, со злости пинает отбойник, но берётся переделывать. И переделывает.       Не заканчивает — поток людей в вечернее время усиливается, на кассе «пробка» — зовут помогать.       Алекс удивляется — реально. Он пропустил уже трёх покупателей, но ни одному ещё не пробил один и тот же товар несколько раз, не сбился, высчитывая сдачу.       — О, сегодня кто-то в настроении, — смеётся коллега, подошедшая взять пакеты под кассой. — Шустро работаешь, не тупишь даже. Подменили тебя, что ли?       — Ага, — хмыкает он, упаковывая товары не глядя. — А обычного Алекса инопланетяне похитили.       Два часа пролетают незаметно. Поначалу Алекс действительно радуется своей продуктивности — Пайпер сегодня даже хвалит и не угрожает уволить. Но до конца смены ещё два часа, и чем дальше — тем яснее он понимает, что, кажется, переоценил свои возможности.       В первые два часа концентрация была лазерная, работа спорилась. Теперь…       Он сбивается два раза, высчитывая сдачу с десяти долларов. Горбится над стойкой, чувствует, как мышцы в плечах деревенеют. Лампа прямо над кассой мерцает, явно собираясь перегореть на этой неделе, и жужжит слишком сильно. И слышит это, конечно, только он один — «не выдумывай, просто возьми уже жопу в кулак, блин!», возмущается другой коллега, когда Алекс пытается объясниться: «громко пиздец, нихрена не соображаю, ща, дайте мне минуту».       Где-то в отделе гигиены вопит ребёнок. Гремят тележки. Орут сканеры на кассах и музыка в колонках под потолком. Кто-то негодует, что закончился «тот самый» крем для рук.       Алекс заканчивает пробивать, скрипя зубами. Рассчитывает какого-то уставшего от жизни мужика и вылетает из-за своей кассы, оставляя ещё пять человек охуевать в очереди. Улавливает, как вслед орёт Пайпер:       — Куда?!       Но ничего не слышит, даже не пытается слушать.       Влетает в подсобку, захлопывает дверь, дышит тяжело. В ушах до сих пор стоит визг сканеров. В башке пульсация, сердце барабанит о рёбра как бешеное. Алекс сжимает кулаки, рычит до хрипоты сквозь стиснутые зубы. Хочет, дико хочет въебать по стене, но его засасывает в адскую воронку из стимулов так жёстко, что он пропускает разрушительное желание мимо себя в этом лютом потоке сознания и пытается просто не сдохнуть.       Разбитые, ноющие костяшки напоминают о приступе этой ночью.       Цикл закрывается. Магическая таблетка опять не работает — оставляет после себя только ебануться какие волшебные последствия. В мозгу всё снова вопит так, будто там кто-то забыл включённое радио. Радио, которое выдаёт тысячу помех и работает на тридцать каналов сразу.       Пайпер в конце концов находит его в подсобке, пытается чуть ли не пинками гнать в зал. Алекс теряет контроль.       — Да пошёл ты на хер, блядь! — орёт, пока глаза у него стремительно темнеют, а к горлу подкатывает то ли тошнота, то ли истерика. — Я не могу, нахуй! Я сдохну щас!       Он опускается на пыльный пол и закрывает лицо руками.       Менеджер аж затыкается от удивления. Уходит без нотаций — Алекс слышит удаляющиеся шаги и звуки ада из зала. А потом шаги вдруг разворачиваются и идут обратно, и из-за двери доносится глухое:       — Успокоишься — поговорим. Вали переодеваться.       Алекс не отвечает — только бьёт кулаком по колену.       Ему требуется примерно одна вечность, чтобы вспомнить, как дышать. Никто никогда не говорил, что это может быть так сложно.       Какого-то хуя он думает: Кейт бы не кинула. Сказала бы эту свою хуйню про «квадраты» и расслабление мышц. И он побухтел бы, может — но послушался. Но её рядом нет — она даже не в сети. Справляйся сам.       Алекс понятия не имеет, справляется ли он, когда на вопрос «что это вообще было такое, Севилл? Давно выговоров не получал?» отвечает: «я не ебу, что говорить».       Потому что реально не ебёт.       — Всё же нормально было, — раздражается менеджер, жестикулирует слишком активно — Алекса это бесит, въебать хочется. — Чё началось-то опять? Кассу вот так оставлять не имеешь права, понимаешь ты или нет?       — Я так и сдохнуть могу, за кассой этой вашей, — щерится Алекс, складывая руки на груди. Тарабанит пальцами по предплечью, сжимает-разжимает их на рукаве худи.       — Не готов работать и выполнять план — не совался бы сюда вообще, — отрезает Пайпер. — Я устал давать шансы, Алекс.       Внутри у Алекса что-то обваливается. Он не находит слова — просто хватает рюкзак и вылетает из кабинета. Табличка «выход» маячит впереди зелёным пятном, пока он идёт через зал, и шаг ускоряется. Вырывается в темноту и вдруг понимает — до дома придётся переться пешком.       Господи, да как же похуй.       Фонари светят тускло, отбрасывают расплывчатые полукружья на брусчатку под ногами. Воздух тяжёлый, влажный, забивается в лёгкие и оседает там ватой. В груди горит, в башке — искрит. Алекс пинает камешек, подвернувшийся под подошву. И не знает, кого ненавидит больше — Пайпера, себя или свою жизнь. Шагает так быстро, что не замечает, как добирается до подъезда. Прикладывает ключ-карту, не думая.       Дверь квартиры распахивается резко, в узкий коридор влетает рюкзак. Алекс бесится — опять забыл закрыться утром, когда Кейт ушла (обнесут же так когда-нибудь, а он и не заметит). Скидывает кеды и, не раздеваясь, уже в спальне падает на незаправленную кровать. Без света. И просто лежит, вжавшись лицом в матрас, пока голова гудит сломанным мотором.       Глаза влажнеют почти мгновенно, щёки греются, кулаки сжимаются. Даже материться сил нет — Алекс просто орёт в матрас так, что голос хрипнет и горло режет. Орёт — и срывается во всхлипы. Чувствует, как влага из глаз пропадает в ткани пододеяльника.       «Устал, устал, я устал!» — кричит мозг.       Мозг кричит — а Алекс не понимает усталость. Он вообще ничего сейчас не понимает кроме того, что его всё достало. Что — всё? Почему достало? Хз.       Он выдыхается минут через десять — лицо стянутое, на губах соль, глаза красные и опухшие. Вроде спускает пар — а в башке всё равно гонка.       Он хватает телефон, залипает в попытке отвлечься. В затылке тяжелеет — не становится легче. Подрывается, идёт к холодильнику — от мыслей о еде мутит, но ему прямо щас надо, чтоб вштырило, иначе мозг нахер взорвётся. Вытаскивает с полки последний энергетос, щурится от света ебучей холодильной лампы. Вскрывает, делает сразу несколько больших глотков. Газированная жидкость кусает язык, царапает глотку, стекает сладким химозным месивом — противно.       Эффект от кофеина не проявляется долго — Алекс нервно бродит по пустой квартире, хватается за всё подряд — и всё подряд бросает. Думать не может — больно.       Думать больно. Жить больно.       Взгляд бегает.       Ключи от байка поблёскивают на тумбочке в коридоре. Он сгребает их с пыльной столешницы, зажимает в кулаке. Чувствует, как металл холодит кожу.       Алекс гасит свет одним резким ударом по выключателю, заливает в себя ещё полбанки «Монстра» практически залпом. И уматывает за дверь.       Внутри всё бурлит — обжигает. Башка как свинцом налита, но он выходит на парковку, находит Хонду, заброшенный на несколько дней, на прежнем месте.       По красному корпусу скользят блики от фонарей, расставленных по периметру. Алекс смотрит, обводит силуэт мотоцикла взглядом и понимает: скучал.       В седло практически впрыгивает, заводит резко — звук двигателя аж в уши бьёт. Но на губах подрагивает ухмылка: охуенно.       Ему нельзя. Ему запретили.       И ему похуй.       Алекс сваливает с парковки практически молниеносно и только почти на полном газу вспоминает про шлем. Надевает трясущимися руками, застёгивает ремешок как попало, чёлка выбивается наружу. Когда уже заворачивает на трассу — выкручивает ручку газа сразу до предела. Без всяких «красиво, аккуратно разогнаться». Он разгоняется жёстко, исступлённо и вообще нихуя не красиво, руки на руле дрожат и проскальзывают по грипсам от пота.       Двигатель рычит. Энергетик разъёбывает с опозданием. Алекс дышит часто, рвано, но его тащит — от скорости, от адреналина, от драйва. И тридцать каналов в башке наконец сливаются в один.       Он гонит сотку, несётся на встречу то ли со смертью, то ли, блядь, с жизнью.       Ему поебать. Даже если сдохнет сейчас за первым же поворотом — десять минут до этого он жил. И в башке у него было тихо.       Улицы, кварталы, машины — всё мелькает мимо как на бешеной перемотке; Алекс даже не смотрит. Он впивается глазами в дорогу, но взгляд замылен, расфокусирован.       Повороты резкие; он влетает в них так, что байк кренит к земле. И смеётся безумным смехом — потому что ему, сука, в кайф.       В кайф вот так — пробовать опасность на вкус и наслаждаться ею.       Каждая жилка в его теле пульсирует адреналиновым зарядом, но он принимает это ощущение с распростёртыми объятиями и сам себе утверждает: «живой».

***

      Вваливается домой поздно — одичавший, весь пропахший риском, бензином и улицей. Голова никакая, возбуждение гудит в теле и дребезжит в голове, он весь вибрирует после заезда. Мельком в зеркало на стене смотрит — всклокоченный, заведённый. Его колотит адски. Сбрасывает куртку прямо на пол, тащится в ванную.       И в ванной всё вдруг повторяется — желудок скручивает спазм. Алекс в последнюю секунду сгибается над раковиной, его выворачивает до боли под рёбрами — потому что в нём «Риталин», кофеин и адреналин шкалят и мешаются в убийственный коктейль Молотова. Но в этот раз нет тревожки, нет ужаса — нихуя нет, только нечеловеческая измотанность, которая покрывает всё остальное.       Он умывается ледяной водой, полощет рот. Подреберья реально ноют — но он отмахивается, терпит.       Аппетит так и не возвращается, но жажда? О, жажда никуда не исчезает. Алекс осушает остатки воды в полторашке, скидывает, пустую, в мусор — и тут же открывает вторую. Губы сохнут.       В животе после нескольких глотков вдруг повисает знакомое давление — и врезается в мозг так остро и неожиданно, что он понимает: срочно. Сейчас.       Уходит обратно в ванную, не заботясь о том, чтобы закрыться, и торчит там чёрт знает как долго. Стоит над толчком, матерится сквозь зубы, страдает, больно-противно-отвратительно, но в этот раз тело отпускает само, без душа. Это маленькая победа, которую никто не собирается праздновать: Алекс просто как-то фоном радуется, что наконец полегчало — даже без «костылей». И похуй, что в тазу теперь всё ломит и тянет (вообще-то — не похуй).       Когда возвращается, забыв выключить свет — обнаруживает горящий дисплей телефона. В «шторке» висит уведомление: Кейт написала первый раз за несколько часов, зато сразу целую кучу сообщений. Почтила своим присутствием, посмотрите-ка, блядь.       Алекс хмыкает и открывает чат.       От: Кейтлин, 1:44       Как ты там? Поесть получилось хоть что-нибудь? Самочувствие?       От: Кейтлин, 1:44       Извини, родители вернулись, я выпала немного.       От: Кейтлин, 1:45       Ты же знаешь… а хотя не знаешь. Ладно, забей       От: Кейтлин, 1:47       Просто я пару дней у тебя не появлюсь, чтобы мать не озверела. В школе завтра первым делом мне всё расскажешь, окей?       От: Кейтлин, 1:48       Спокойной (не знаю, спишь ты или нет)       Голова у Алекса мутная и трещит, на внятный ответ его не хватает.       От: Алекс, 1:55       Заебись у меня всё       В подробности решает не вдаваться, но кидает ещё одно сообщение:       От: Алекс, 1:55       Охуел только что ты про меня не забыла       И вырубает экран.