Сплав

♪ Nothing But Thieves — Sorry

      Он горел.       Он горел всё время, что Кейтлин знала его. Если смеялся — то громче всех, если скандалил — то напропалую, если шутил — то так, что все падали.        Иногда, когда он смеялся так громко, у неё внутри всё сжималось: как будто этот смех был слишком острым, пронизывал изнутри. И тогда она не знала, что делать: то ли засмеяться с ним вместе, то ли закрыть уши.       Он был заметным. Заметным и броским — с огненно-рыжей копной волос, вечно взъерошенный, в ярко-красной худи и джинсах, светлых, затёртых на коленках. Не «для декора», а потому что реально протёр. И в этих своих почти в хлам убитых, но, очевидно, любимых кедах с пыльной подошвой и поцарапанными носами. И ещё — с синими, на контрасте, глазами. Не такими синими, которые «как озеро, я утонула»: другими. Которые, скорее, прожигают тебя насквозь, если посмеешь в них посмотреть. Не холодом — пламенем. И это не было «мило». Это было завораживающе и страшно одновременно. Он не был «нелепым рыжиком с веснушками» — во-первых, потому что никаких веснушек у него никогда не было, а во-вторых — потому что он выглядел так, будто родился из самого огня. И на его внешность покупалось бесконечное количество девчонок.       Но этот сумасшедший «природный магнетизм» работал ровно до тех пор, пока они не сталкивались с его темпераментом. С бесконечной живостью и энергией такой силы, будто ему было тесно не только в классе, но и в мире, и в собственной коже. Он был постоянно либо в движении, либо в эмоциях, либо в том и другом сразу. Говорил, захлёбываясь восторгом (или яростью). Перемещался странными траекториями. Он как будто не знал, куда себя деть — своё тело, свои руки. Руки у него были заняты всегда — то он рисует, что что-то пишет, то рвёт уголок тетрадного листа, то вертит в пальцах зажигалку или ручку.       Алекс всегда был «слишком». Слишком яркий, слишком громкий, слишком хаотичный. Ни учителя, ни одноклассники не выдерживали его рядом с собой дольше пяти минут — ему везде не хватало места.       Не потому что он хотел внимания, а потому что не мог по-другому.       Кейтлин смотрела на него иногда. В столовой, когда вместо того, чтобы прикончить, наконец, свой дурацкий йогурт, он эмоционально рассказывал парням, что отец подогнал байк на днюху. В классе на уроках английского, когда они учили пьесы и он входил в роли так, как будто жил за героев. На стадионе, где он носился с такой немыслимой скоростью, будто это не рядовая тренировка, а его личный бой не на жизнь, а на смерть. В коридоре, когда ввязывался в драки и рвал обидчиков до крови. И не мог остановиться.       Кейт смотрела на него. И каждый раз, когда она смотрела — он не давал дышать, потому что воздух вокруг него искрил.       Кейт видела: он был живым. Он был живым настолько, что на его фоне остальные казались бумажными. Даже ей самой становилось страшно выглядеть «обычной» рядом с ним. Она ловила себя на мысли: «а жива ли я вообще, если там, где он появляется, воздух горит, а моё дыхание — такое блёклое?». Это чувствовалось так, будто она оказалась в пожаре и отчаянно пытается дышать без респиратора.       А ещё она видела что-то, что остальным было разглядеть не под силу.       Как он шутил и вроде смеялся — а голос надламывался. Как он замолкал. Как беспокойно качал ногой, когда уставал сидеть (а уставал он через две минуты). Как дёргались скулы и сходились на переносице брови, когда вступал в перепалку посреди урока. Как обгрызал заусенцы до мяса. Как пытался — учиться, общаться, соответствовать, жить. И не мог. Потому что сложно жить «как нормальный», когда в голове у тебя ревущий двигатель и орёт тысяча мыслей одновременно.       Кейт не слышала, как орут его мысли — зато слышала, как орёт он сам. А мысли… мысли она чувствовала. Потому что он всё время терялся, как только начинал говорить, и как-то так получалось, что «отец подогнал байк на днюху» вдруг обрастало неожиданными поворотами типа «разлил молоко на работе, поругался с бабкой в автобусе, увидел кошку, упал с дивана, потому что вырубился с телефоном и не заметил».       Он будто всегда был на пределе: поднеси спичку — рванёт.       И когда в двенадцать ночи её телефон вдруг содрогнулся вибрацией с «Алекс» на экране, она осознала: вот оно. Рванул. Она понятия не имела, кто «поднёс спичку», но прекрасно знала, что это его «привет, спишь?» — не внезапное желание флиртовать посреди ночи, не «я тут вспомнил про тебя, пообщаемся?» и не прикол. Это крик, мать его, о помощи. Это тот звонок, от которого внутри холодеет, хочешь ты того или нет. И у неё похолодело. Сердце ухнуло куда-то в пятки, ладони вспотели.       Она могла не отвечать. Могла наградить его отметкой «прочитано», собрать рюкзак и лечь спать как хорошая девочка, потому что завтра контрольная. Могла послать.       Но она ответила. Потому что это был Алекс. Алекс, который «я сдохну, но не признаюсь». Пока ещё живой.       И прямолинейный, сука, до боли.       «Нет, а что случилось?», — набирала Кейт дрожащими пальцами.       «Хуёво. Заебали меня все».       Вот так, просто — «хуёво». Очень честно и очень по-алексовски.       Она знала, что его «хуёво» — это не «ну блин, чот грустно стало, поговори со мной». Это «я кровоточу изнутри».       С секунду она просто сидела с телефоном в руках, будто приклеенная, и пыталась придумать, что делать. Но мозг отказывался думать — тело само подскочило с кровати, ноги понесли вниз по лестнице. В голове собрался было завертеться ураган: «контрольная, мать, спать».       Но Кейт плюнула. На «хорошую девочку», на потерянные часы сна, на контрольную, которую провалит уже в любом случае. Натянула худи, леггинсы, прыгнула в кроссовки, потом в машину, и отправила: «приеду?». Мать не обрадуется, когда узнает, что её тачку угнала собственная дочь, но она забила и на это.       И помчала, как только до неё долетело сухое «да». И кинула зарядку в сумку, потому что он попросил. А ещё, на чистой импровизации — упаковала чай с мелиссой, который, конечно, не сделает его натянутым нервам большого эффекта, но хотя бы вернёт связь с реальностью.

***

      Кейт находит его в квартире, среди бардака, хотя он убеждает: «убрался». Выглядит нервным, уставшим и заведённым одновременно. Жесты размашистые, рваные.       Она копошится на кухне — кипятит чайник, неспеша заваривает чай, пока он сидит за столом в мятой футболке, съехавшей набок так, что торчит ключица, ковыряет скол и сообщает, что его хотят вернуть на терапию. Слова «терапия» там не было — там были «сраные таблетки». Она слышит, как его слова режут воздух — и хочет сжаться, стать тише, меньше, незаметнее, чтобы унять это бешеное колебание атмосферы. Но держит кружку, чайник, саму себя — и его.       Кейт знала про его диагноз, а он его презирал. Каждый день жил в аду, и она видела. Видела, как он борется за своё право быть. И как перестаёт справляться, но никому об этом не говорит. Улыбается, хотя внутри весь болит и рвётся на части. Она почти физически чувствовала эту боль и то, как он разваливается. Проблема была в другом — она не знала, как подступиться и не сгореть в его адском огне.       А потом… он позвал её туда сам. Потому что обжигаться всегда больнее одному, а он, кажется, уже чертовски устал обжигаться.       И вот из него прут эмоции — фрустрация, раздражение, обида. Она рядом — и держит щит.       «Просто подумай».       Алекс ненавидит думать и следующее своё решение принимает, конечно, не думая. Ей этого хватает. Даже если он сказал «пойду, лишь бы не приставали» — он всё ещё сказал самое важное слово: «пойду».       Кейт уже им гордится.       Он просит её остаться, измотанный и потухший, и она не может отказать ни ему, ни себе — просто потому что так безопаснее. Смотрит в его помутневшие глаза, и внутри у неё что-то ломается. Алекс Севилл, всегда такой громкий и дерзкий, вдруг просит её остаться. Не издевается, не прячется под маской шута, а просто… просит. И ей хочется заплакать, потому что эта неловкая просьба в тишине захламлённой квартиры внезапно звучит громче любого его крика.       Она остаётся. Потому что ей надо знать, что с ним всё в порядке. Ей жизненно необходимо, и тупого «я норм» одним сообщением — недостаточно. Она приехала, потому что он больше не мог держаться. Он не сказал «я больше не могу», но всё в нём выдавало именно эту фразу, застрявшую поперёк горла.       И она приехала, чтобы побыть.       Опорой.       Рядом.       С ним.       Алекс долго ворочается и не находит себе места в постели, фырчит и бесится. Кейт сидит на краю кровати и боится не то что касаться — даже дышать. Просто сидит и не говорит ни слова — только даёт чувствовать своё присутствие и не перегружает его измученный мозг. Когда он наконец находит позу и начинает проваливаться в сон — одними губами произносит «спасибо».       Она дожидается, пока он уснёт окончательно. Поправляет на нём одеяло. И уходит, погасив свет во всей квартире.       Когда она возвращается домой, широко распахнутыми глазами впериваясь в дорогу и цепляясь пальцами в руль, её мозг вопит: «зачем?!».       Сердце отвечает: «так было надо».       Кейт слушает сердце.       И тонну возмущения от матери, едва успев переступить порог дома.       Маргарет, в безразмерном махровом халате и с рассыпавшимися по плечам тёмными волосами, встречает её, стоя в дверях с видом надзирателя.       — Ну и где ты шаталась в такое время? — спрашивает, складывая руки под грудью.       — Неважно, — отмахивается Кейтлин, сбрасывая кроссовки и ногой отодвигая их в сторону. Собирается уже подняться к себе, но её заставляют замереть на месте.       — Ты же не хочешь сказать, что резко сорвалась к подруге готовиться к контрольной? В первом часу ночи. Я права?       Кейт выдыхает так тяжело, будто в лёгких совсем не осталось воздуха.       — Мам. — Она пытается расслабить плечи, но не может — готовится в любую минуту встать в оборону. — Я вообще ничего не хочу сказать.       — Но что-то же случилось, — упорствует мать и сверлит взглядом так, что ей хочется провалиться под землю.       И рявкнуть: «Алекс случился, чёрт побери!». А потом добавить что-то вроде: «но я ничего не скажу, потому что стоит мне произнести это имя — ты покроешься пятнами и начнёшь орать так, что стёкла из окон повышибает».       Но она молчит, сжав зубы, и смотрит.       — Ты опять была… у него, да? — Маргарет устало вздыхает и видит Бог — не хочет осуждать, но осуждает. — Я ведь тебя уже предупреждала, разве нет?       — Мама, перестань, — отрезает Кейтлин и всё не теряет надежды уйти, наконец, к себе в комнату. Поднимается на ступеньку выше, но мать не унимается:       — Нет, ты послушай меня! — она повышает голос до громкого шёпота. — Сколько раз я тебе говорила, что он тебя испортит? Он жизни тебе не даст, если ты так и будешь к нему бегать, понимаешь ты это или нет?       Кейт старается. Старается не сорваться. Хотя бы потому, что в гостиной на диване спит уставший после работы отец.       — Я не «бегаю», мам, — говорит она ровным, безэмоциональным тоном. — Мы несколько месяцев не общались даже в школе. А сегодня… ему просто нужна была помощь.       — Ох, скольким же ещё таким проблемным мальчишкам ты будешь помогать в своей жизни — тебе и не снилось, — Маргарет возводит глаза к потолку, будто силится найти на нём самого Господа и попросить вразумить её дочь, но, конечно, приходится справляться своими силами. Никакой Господь Бог не управится с такой упёртой девчонкой, как эта.       — Проблемный мальчишка? — Кейт скрещивает руки на груди и ядовито усмехается матери прямо в лицо. — Это ты о ком? О том парне, который пытается просто, блин, выжить? О нём?       — Ты не понимаешь. — Маргарет пытается воззвать к здравому смыслу. — Я волнуюсь за тебя. Он слишком непредсказуемый, с трудом с собственной жизнью справляется! Представляешь, что будет, если ты в это ввяжешься?       Тем не менее, она терпит поражение и натыкается на бетонную стену.       — Я понимаю больше, чем ты можешь себе представить. — Кейт разворачивается и с гордо поднятой головой уходит в темноту второго этажа. — И да: он не просто «мальчишка». Его зовут Алекс.       Громко хлопает дверь. Маргарет остаётся стоять и понять не может, убить ей хочется дочь за непробиваемое упорство или возгордиться ею. Тем не менее, она, не привыкшая не получать последнего слова в споре, всё-таки кричит:       — Если я ещё раз узнаю, что ты сбегала к нему — посажу под домашний арест, ты поняла меня?       Кейт в комнате закрывает уши и падает лицом в подушку.       Ей уже всё равно, напишет она эту сраную физику или нет. Остаток ночи проводит наедине с Гуглом.       Поиск: Симптомы и лечение СДВГ у подростков       Поиск: Психиатры Лос-Анджелес              Поиск: Как помочь человеку с СДВГ       А утром, едва ли проспав два часа, пишет сообщение:       От: Кейтлин, 7:16       Доброе утро, миссис Севилл! Извините за беспокойство. Я только хочу сказать, что разговаривала с Алексом вчера. И он со злости, конечно, но согласился пойти к врачу. Я нашла нормального психиатра [ссылка]       От: Кейтлин, 7:17       Запишите его, ладно?       Она даже не надеется на ответ, но, когда уже едет в автобусе, телефон в кармане вибрирует входящим.       От: Бриана, 8:04       Спасибо, Кейт.       От: Бриана, 8:05       Сами бы мы ещё долго его уговаривали. Запишу сегодня же. Береги себя!       Кейт читает. Гасит экран. Сжимает телефон в ладони.       И улыбается так, чтобы никто не заметил. В кои-то веки её утро пахнет спокойствием, а не войной.       Алекс в этот день в школе не появляется, и она начинает переживать. А потом, когда сидит в кафетерии и вяло ковыряет свой омлет, борясь со сном, ей прилетает:       От: Алекс, 12:29       Мать меня записала       От: Алекс, 12:29       Это ты, да? Сказала ей       От: Алекс, 12:30       Пиздец, Кейт       От: Алекс, 12:30       😡😡       От: Алекс, 12:30       Короче так — либо ты идёшь со мной, либо я никуда не иду вообще       От: Алекс, 12:31       Добродетель изображает тут, блядь       Сон с Кейт мгновенно спадает. Она читает, и ей… смешно, чёрт возьми. Как будто он пытается злиться, а получается только плохая игра.       Почему-то она замечает в его потоке сознания облегчение. И отправляет ответное:       От: Кейтлин, 12:33       Да пойду я с тобой, боже. Так и так пошла бы. Ты думаешь, я тебя отдам на растерзание злому дядьке? Размечтался!       Он пишет только «16 ноября 11:00», и она не просит объяснений.

***

      Кейт, по ходу, реально запарилась с этой клиникой.       Коридоры — длинные, бесконечно просторные, выложены серой плиткой под ламинат — такой сияющей, что глазам больно. Стены — белые. Слишком белые, без единого изъяна, зато с бесконечным множеством постеров, плакатов и инфографик на тему психического благополучия — про здоровый сон, «привычки продуктивности», вред наркотиков. По обе стороны у каждого кабинета стройными рядами расставлены стулья с велюровыми подушками на сиденьях. Кое-где минималистичные столики с новыми глянцевыми журналами — настолько новыми, что даже уголки не замяты. Под потолком протянуты светодиодные лампы-точки с мягким светом. Клиника пахнет странной тонкой композицией из антисептика, дешёвого цитрусового освежителя и кофе.       Всё здесь безупречное. Идеальное. Стерильное.       Даже люди: подросток в дорогих наушниках, мужчина в брендовой фланелевой рубашке и песочных брюках-карго, женщина, одетая в стиле «бизнес-вумен» с ноутбуком на коленях. Никто ни на кого не смотрит — люди просто есть, как ещё один штрих к общей картине непогрешимости этой магазинной витрины. Слишком светлой, стеклянной до звона в ушах, правильной до омерзения.       Алекс чувствует себя не в своей тарелке с самого начала, и увещевания Кейт в духе «всё будет ок, это просто приём, не переживай ты так» что-то его не спасают.       Он неизвестно в какой раз окидывает скучающим взглядом эту «коридорную клетку», узником которой поимел несчастье стать.       Здесь никто не говорит громко. Врачи и медсёстры улыбаются своими натянутыми улыбками каждому пациенту. Кто-то что-то уточняет на стойке регистрации. В матовом стекле дверей мелькают силуэты. И это, вроде, психушка — ой, простите великодушно, центр ментального здоровья! — но пациенты выглядят так, будто у них менталка в полном порядке, цветёт пышным цветом, а пришли они сюда просто для очередного чек-апа, просто ради того, чтобы заплатить бешеные бабки за «вы полностью здоровы» и с ослепительно-счастливыми лицами съебаться в закат.       — Все такие аккуратные, блядь. Правильные до охуения, аж противно, — процеживает он сквозь зубы, дёргая коленом. — Ты специально меня именно сюда притащила?       Он хмуро смотрит на Кейт, но она смотрит в ответ, а не сникает под его взглядом, как многие.       — Специально именно сюда, чтобы я уж точно себя дефектным почувствовал? Заебись тактика, уважаю.       Он отворачивается. В сотый раз проверяет телефон. Ногой начинает трясти сильнее. Взъерошивает волосы и подскакивает, в конце концов, со стула. Начинает нервно мерить плитки шагами.       Кейт не вмешивается — даёт пространство его хаотичной, резкой энергии, которая бьётся в ритме сердца где-то в жилке на шее. Говорит тихо и твёрдо:       — Зато здесь тебе точно помогут.       «Помогут, блядь, как же, — вертится у Алекса в голове, пока он суёт руки в карманы и яростно комкает ткань. — Нихуя здесь таким как я не помогают. Здесь трещины подкрашивают. Картинку лечат, а не людей».       Аромат кофе, невидимой дымкой тянущийся из кофемашины, раздражает его рецепторы. Пахнет приятно, конечно, — но явно приятнее на запах, чем на вкус. Он уверен, что если подставит стакан — там окажется никакой не кофе, а тёплое водянистое месиво за доллар с хреном.       Белые стены всё ещё слишком белые. И давят-давят-давят на него со всех сторон.       Дверь кабинета приоткрывается, и когда он смотрит на Кейт — она делает большие страшные глаза и жестом подзывает: «иди сюда!».       Алекс идёт нехотя, напряжённый как пружина.       Он уже знает, что сейчас будет допрос, и готовится отразить примерно дохренища атак от человека в белом халате.       Кабинет мало чем отличается от коридора — стены там такие же вылизанные, пол так же отполирован до блеска, лампы-диоды в потолке и пахнет больницей.       Посередине — рабочий стол из массива хрен-его-знает-чего, за которым восседает мужчина средних лет. На его медицинской форме — ни складочки. На бейджике с металлическим золотистым отливом значится: «Доктор Стюарт, врач-психиатр».       Напротив стола — два кресла под кожу, на стенах снова плакаты, только в этот раз на тему нервной системы и мозга. Алекс бросает на них быстрый взгляд и хмыкает — мозг, да-да. Тот самый орган, который делает его жизнь невыносимой.       Из окон, завешенных пластиковыми жалюзи, проглядывает солнце и играет зайчиками на штукатурке.       И это не расслабляет.       Даже вес ладони Кейтлин, сжимающей его левое плечо, не расслабляет.       Он сидит, развалившись, и изучает взглядом Стюарта.       — Алекс Севилл, верно? — начинает врач приём. Смотрит на него мягкими ореховыми глазами и кладёт перед собой что-то, что, кажется, называется «историей болезни».       И в его случае это очень, очень длинная история. Длиной в чёртову жизнь.       — Ну да, я. — Алекс обводит пальцами грани телефона в чехле, пытаясь найти концентрацию, но её нет — она рассыпалась в прах сразу, как он попал в это… помещение.       — Как у тебя настроение сегодня? Расскажи, что беспокоит?       Алекс трясёт ногой и не может придумать ничего вразумительного.       — Настроение? Знаете, просто счастлив сидеть тут и разглядывать стены с плакатами про башку. — Он хмурится, глядит исподлобья. — Хз, что беспокоит. Всё сразу.       — Ладно, — кивает доктор, — давай попробуем поконкретнее. Как твоё внимание? Сложно ли сосредоточиться в школе, на работе, дома за уроками?       — Легче лёгкого, — острит Алекс. — Так легко, что я везде туплю — хоть в школе, хоть на работе, хоть за уроками. Вечно забываю что-то, как будто мне девяносто и у меня мозг разлагается.       «Александер Дэвид Севилл, шестнадцать лет, старшая школа Лос-Анджелес, неполный рабочий день в магазине продуктов. Запрос на переоценку ранее диагностированного синдрома дефицита внимания с гиперактивностью и назначение терапии. Матерью по электронной почте предоставлены данные обследований прошлых лет, рекомендации школьного психолога, записи о поведении и успеваемости. Явился на приём не по собственному волеизъявлению. Девушка рядом явно имеет для него какую-то ценность. Настроен скептически, отвечает с сарказмом. Налицо сложности с концентрацией внимания».       — Хорошо, понял тебя. Давай продолжим. Кажется ли тебе, что нужно постоянно двигаться, сложно ли долго сидеть без движения?       Алекс фыркает. Пальцы продолжают перебирать грани чехла, нога на полу дёргается как припадочная.       — Живу по заповеди «дёргайся или сдохни», ага.       «Гиперактивен. Гиперактивность не только умственная, но и физическая с яркими проявлениями — перебирает что-то в руках, трясёт ногой, выглядит так, будто готов в любую секунду встать и побежать. Объективно — удерживает себя сознательно, но с огромным трудом».       — Спасибо. А расскажи, как у тебя с проектами: садишься и сразу делаешь или долго откладываешь?       С минуту Алекс как будто вспоминает — а как у него с проектами? Потом ржёт:       — Как только сажусь — сразу больше всего на свете хочу во всей квартире убраться, хотя убираться терпеть ненавижу. Или перестановку сделать. Или на Марс слетать. Но я всё равно делаю! Только, ну… в ночь перед сдачей. Зато качественно.       «Сложности с выполнением задач, требующих большого умственного напряжения. Прокрастинирует до достижения критической точки, далее — гиперфокусировка на задаче, расходует огромный ресурс».       Кейт всё это время слушает. И теперь понимает, что его красные глаза и смертельная усталость в школе — это не вечеринки и танцы до упаду, а просто… учёба в аварийном режиме. Ей прибить его хочется за паясничество, за этот тон ядовитый, но образ в её голове становится более целостным.       Врач, уже где-то за пределами её головы, продолжает делать отметки и задавать вопросы.       — Скажи, пожалуйста, хорошо ли контролируешь эмоции и порывы?       Алекс разглядывает свои разбитые костяшки и обрывками вспоминает последнюю неделю. Издевается:       — Если бы самоконтроль был школьной дисциплиной, я б её завалил. Типа вот настолько у меня всё супер с умением вовремя заткнуться, прикиньте, док?       Кейт в соседнем кресле всё-таки не выдерживает и пихает его локтем. Он снова ржёт, но теперь смех какой-то другой — так смеются побеждённые.       «Явные трудности с контролем импульсов, ярко выраженная эмоциональная неустойчивость. По темпераменту, скорее всего, холерик».       — Я вижу, что ты не очень горишь желанием общаться, — по-доброму усмехается доктор Стюарт. — Давай, последний рывок — и больше не буду мучить, хорошо?       — Валяйте, чё.       Дальше идёт целый список: сон, аппетит, перепады настроения, употребление кофеина, курение, алкоголь. Всё в идеальном порядке, по чек-листу. Никаких лишних движений. Алекс в этот момент выпадает куда-то в себя и ни черта не запоминает, отвечает как попало: сплю паршиво, ем паршиво, кофеин — да, курение — а чё, стоит попробовать? Бухло — ну, бывает.       После выдают какие-то идиотские опросники-тесты «для оценки выраженности симптомов». Алекс заполняет через силу — играет ручкой, рисует на полях каракули, отвлекается на звуки с улицы.       Доктор наблюдает, как он отключается от реальности, и громко зовёт по имени, возвращая остатки внимания.       — А? — вскидывается Алекс. — Разве ещё не всё, будете продолжать свои пытки?       — Почти у финиша, — говорит Стюарт с таким ободрением, что Алекс ловит себя на том, как закипает в груди раздражение. Но держится. Пока ещё. — Скажи, тебе что-то назначали раньше? Если да, то что это было?       У него забирают бланки с ответами.       Алекс перебирает в уме названия препаратов, пытаясь достать из памяти нужное.       — «Атомоксетин», вроде. «Страттера». Вот.       — Ага. А побочные эффекты были?       Внутри всё вдруг дёргается как от удара током.       Вспоминается унизительный опыт на этих ебучих таблетках — когда еда отказывалась задерживаться в нём дольше, чем на полчаса и его долго, мучительно рвало, пока он стоял голыми коленками в синяках на холодной плитке в ванной, склонившись над унитазом, а мать зачёсывала влажные волосы назад, держала за плечи, гладила по спине и пояснице с этим своим «ничего, пусть всё выйдет. Всё нормально, ничего страшного не случилось, понял?». Подсовывала полотенце, утирала липкий пот со лба. На руках выносила в гостиную, когда всё заканчивалось. Сажала на диван, пока он содрогался от отвращения к самому себе и ревел от усталости, и заворачивала, трясущегося, в плед, а отец приносил кружку с чаем. И ему потом ещё долго «всё воняло». Пройти через такое дерьмо в семь лет — это то ещё приключение.       — Есть не мог. Блевал жесть как. Похудел. Не спал почти и всех ненавидел, — отвечает он с непроницаемым лицом, хотя в желудке от одних воспоминаний зарождается фантомная тошнота и хочется сглотнуть противный ком в горле. — Это в первый раз. А во второй всё то же самое, только не блевал. Весело, правда?       «Дважды назначалась терапия препаратом «Атомоксетин». Переносимость плохая, желаемого эффекта достигнуто не было, препарат отменялся в обе попытки».       — Понятно. Спасибо, что отвечал честно, — из ниоткуда щедрится Стюарт на похвалу. — Что ж, все твои симптомы говорят о наличии СДВГ.       — Да-да, «особенный мальчик» и всё такое. Слышали уже. — Алекс закатывает глаза. Всё в нём, включая мозг, уже на полную мощность орёт «когда же это уже, блядь, закончится», но он только потягивается и закидывает сцепленные в замок руки за голову.       — Твой мозг действительно работает особенным образом, — кивает врач. — И мы можем помочь ему функционировать лучше.       «Лучше. Ага. А таким, какой есть, он у меня, значит, хуйня. Класс!» — Алекс радуется, что у него раз в сто лет хватает выдержки не сказать такое вслух. Будет выглядеть не очень «идеально», а здесь, в этой стерильной клоаке, по-другому нельзя. И он играет свою самую сложную роль. И даже справляется.       — Самое последнее, что я у тебя уточню — есть ли у кого-то в семье сердечно-сосудистые заболевания, проблемы с давлением, были ли внезапные смерти? Мне нужно точно знать, прежде чем подобрать препарат.       — Всё норм у всех, живы-здоровы, — Алекс отвечает через силу и тяжело выдыхает, пялясь в потолок. Время в этом кабинете тянется как патока — так же долго, так же липко и отвратительно.       Он замечает, что врач кивает и бормочет что-то там про препараты, побочки и прочую ерунду, но слушать уже не остаётся ни сил, ни желания. «Ваш лимит терпения исчерпан, попробуйте ещё раз позже».       Кейт рядом злится на него, когда он сначала залипает в телефон, потом встаёт и начинает наворачивать круги вокруг кресел. Она злится, но понимает: бесполезно. Внимание закончилось. И решает запомнить рекомендации сама.       — Поскольку нестимулирующий препарат не дал результата и вызвал жуткие побочные эффекты, мы попробуем стимуляторы. Начнём с «Ritalin IR» в маленькой дозе — это «заход», пробный период. Принимаем один раз в день утром, желательно с едой. Наблюдаем за реакцией тела. Может пропасть аппетит, начаться бессонница, раздражительность и прочие страшные вещи — не пугаемся, это организм будет так адаптироваться к дозировке. Инструкцию читаем внимательно, никакой самодеятельности с дозой. Контроль через две недели.       Кейтлин благодарит доктора, принимая лист с рекомендациями по приёму и, прежде чем схватить Алекса за локоть и утащить за дверь, видит в этих ореховых глазах что-то похожее на «ты молодец, что помогаешь ему удержаться. Ему это нужно».       — Давай, пошли, — Кейт щёлкает пальцами у Алекса перед глазами. — Отвисай, да?       — Да отвали, — отмахивается он. — Я ща подохну, это ёбаный допрос.       — Это называется «сбор анамнеза», — поправляет она с важным видом. — В терминах ты ваще не сечёшь, гений.       Они выходят на улицу. Алекс наконец чувствует, что может дышать свободно. Небрежно запихивает рецепт в рюкзак, накидывает на плечо — и, естественно, забывает его застегнуть. Кейт молча делает это сама.       — Ну чё, счастлива, мать Тереза? — бурчит Алекс, глядя исподлобья, когда она нагоняет и идёт рядом.       — Очень. — Кейт звучит настолько искренне, что он реально удивляется. — Ты молодец.       Алекс не отвечает, только раздражённо плюёт куда-то в траву.       Он идёт, смотрит на неё украдкой и думает — она, наверное, сумасшедшая. На всю голову отбитая, если ей хочется с ним возиться. Таскать его куда-то, сидеть с ним в этом тупом кабинете, служить моральной поддержкой — хотя никакой моральной поддержки он не просил, просто в рот ебал торчать там в одиночестве. И она — охренеть! — согласилась.       Почему-то она всегда оказывается рядом в самые убогие моменты его жизни. Спасает его мир от краха, когда он думает, что всё у него заебись. Вот так, просто потому что.       Он идёт и не чувствует ничего — только немую благодарность.       — Переживём мы эти таблетки, — говорит Кейт, когда они уже едут в автобусе и он медленно, но верно вырубается под разъёбный рок в наушниках. — Ты говори, если что, ладно? Я никуда не уйду.       Он делает музыку громче.       Потому что музыка — это единственное, что может перекричать его сломанный мозг.       Только вот голос Кейт он среди этого шума всё равно различает.       И ей, внезапно, даже не нужно кричать, чтобы быть услышанной.

***

      Поздний вечер. В квартире по-прежнему срач, но на кухонной тумбе валяется забытый свёрток чая с мелиссой, и теперь Алекс помнит — это его приносил отец в детстве, когда он умирал от тошноты.       Он снова сидит за столом. Вместо света — экран телефона с ТикТок. Перед ним лежит помятая бумажка. В строчке «диагноз» — «СДВГ, преимущественно гиперактивный-импульсивный», в строчке «препарат» — название и дозировка.       Алекса передёргивает. Внутри всё сжимается, сердце как будто стучит быстрее, потому что он, сука, помнит, чем эти «рецепты» для него оборачивались. Шансом на нормальную жизнь? Не-а, нихуя. Скорее — бессрочной путёвкой в Преисподнюю.       И от того, чтобы скомкать этот несчастный клочок бумаги и запульнуть в мусорку, его удерживает только звучащее в голове её голосом «я никуда не уйду».