Исповедь под принуждением

Тишина в ангаре стала абсолютной, гнетущей, будто перед грозой. Слово «солнышко», прозвучавшее из уст безумца, повисло в воздухе ядовитой насмешкой. Все взгляды, полные ужаса и сочувствия, устремились на Италию. Тот съежился, его форма, казалось, стала еще меньше, беззащитнее. Он пытался отползти назад, но веревки и цепи не давали ему пошевелиться. — Ну же, милашка, — голос Незнакомца был сладким, как сироп, но в нем сквозило стальное терпение. — Вопрос простой. О чем ты сожалеешь? У каждого ведь есть такие грешки, о которых больно вспоминать. Больно-предбольно. Италия зажмурился, его плечи тряслись. Он быстро, на своем языке, пробормотал молитву или просто ругательство. — Я... я не знаю... — выдавил он наконец, голос его сорвался на визг.— Ой ли? — Незнакомец наклонил голову. — Не знаешь? Или не хочешь говорить? Помни правила. Правда. Только правда. Или... — Его пальцы снова впились в плечи России, заставляя того стиснуть зубы. Россия, бледный от боли и ярости, смотрел на Италию. Его взгляд был тяжелым, но в нем не было упрека. Скорее... понимание. И предостережение. — Не лги, — хрипло прошептал он. Италия вздрогнул, словно от удара. Слезы покатились по его щекам, оставляя грязные дорожки на пыльной форме. — Я... я сожалею... — он начал, захлебываясь. — О Второй Мировой... О том, что мы... что мы переметнулись к фашистам... что предали... — Он не мог продолжать, рыдая. Незнакомец слушал с театральным вниманием, подперев щеку рукой. Затем он вздохнул с преувеличенной грустью. — Ну что ж... Ожидаемо. Банально. Все вы каетесь в войнах. Ску-у-учно. — Он резко выпрямился, и его лицо вмиг потеряло всякое подобие эмоций. — Но я чувствую, что это не вся правда. Ты сказал то, что от тебя ожидают. То, что принято говорить. А я хочу знать настоящую боль. Ту, что ты прячешь глубоко внутри. Он сделал паузу, давая своим словам просочиться в сознание рыдающего человека. — Давай попробуем еще раз. О чем ты действительно сожалеешь больше всего? Не как нация. А как... ты. Один. В тишине. Италия замер. Его рыдания стихли. Он поднял заплаканные глаза, полные такого животного страха, что у остальных стран сжалось сердце. Он смотрел на Россию, на его скованное тело, на белые от напряжения пальцы Незнакомца на его плечах. Он видел, как Америка молча трясет головой, пытаясь предостеречь, а Германия смотрит в пол, сжимая кулаки. Молчание затягивалось. Незнакомец начал медленно, почти ласково, похлопывать Россию по плечу. Каждое прикосновение было как удар хлыста. — Время истекает, солнышко. Правда... или последствия. — Я сожалею, что не смог их спасти! — выкрикнул вдруг Италия, и в его голосе прорвалась настоящая, неистовая боль. — Моих людей! В Эфиопии! В Ливии! Когда мы... когда мы использовали иприт! Я слышал, как они кричали! Я до сих пор слышу их крики по ночам! Я закрываю глаза и вижу их кожу, слезающую с костей! И мне стыдно! Мне так стыдно, что я хочу исчезнуть! Он снова разрыдался, уже беззвучно, его тело билось в конвульсиях горя и стыда. В ангаре воцарилась мертвая тишина. Даже Америка не нашел, что сказать. Это была не история из учебников. Это была исповедь, вырванная с мясом из самой глубины души. Незнакомец наблюдал за этим несколько секунд, его лицо оставалось каменным. Потом он медленно кивнул. — Вот. Видишь, как просто? Первая искренность. Поздравляю, Италия. Ты только что спас Россию от ненужных страданий. Пока что. Он убрал руки с плеч России, и тот невольно выдохнул с облегчением. Но напряжение не спало. Все понимали — это была лишь разминка. — А теперь... — Незнакомец повернулся, и его взгляд упал на Германию. — ...второй вопрос. Для тебя, инженер порядка и дисциплины. Германия напрягся, его форма выпрямилась насколько это было возможно в оковах. Он смотрел на безумца с холодным, безразличным выражением, за которым скрывалась буря. — Твой вопрос будет сложнее, — продолжал мучитель. — Ибо он о будущем. — Он сделал паузу для драматического эффекта. — Представь, что у тебя есть абсолютная, ничем не ограниченная власть. Не на год, не на десятилетие — навсегда. Что бы ты сделал... с Россией? Воздух в ангаре вымер. Казалось, даже пыль замерла в полете. Все взгляды метались от бледного, как полотно, лица Германии к России, чье выражение стало абсолютно непроницаемым, маской из льда и стали. Германия молчал. Секунду. Две. Десять. Его челюсти были сжаты так, что казалось, вот-вот треснут зубы. — Отвечай, — голос Незнакомца стал тише, но от этого лишь опаснее. — Правда, Германия. Твоя самая сокровенная, самая темная фантазия о власти. Что бы ты сделал с этим... наследием Востока? Соседом, который веками был и кошмаром, и необходимостью? Скажи свою правду. Или я заставлю его высказать свою — через боль. Он медленно провел пальцем по виску России, а затем резко дернул его за волосы, запрокинув голову назад. Россия издал сдавленный звук, но не крикнул. Его глаза, полные ненависти, были прикованы к Германии. Германия закрыл глаза. Он видел не ангар, не безумца. Он видел карты. Войны. Дымящиеся руины. Он видел стену. И он видел газопроводы. Он видел все это — вековую, сложную, отравленную связь. — Я... — его голос был хриплым, чужим. — ...я стер бы его с карты. В ангаре кто-то ахнул. Америка выругался. Франция отвернулся. — Продолжай, — мягко подсказал Незнакомец, его глаза горели азартом. — Не сразу, — продолжил Германия, и слова лились из него, как яд. — Это... неэффективно. Сначала... экономическая кабала. Полная зависимость. Затем... культурное растворение. Запрет языка. Истории. Чтобы они забыли, кто они. Чтобы через два поколения это была просто... территория. Пустошь с дешевой рабочей силой. А если бы они восстали... — Он открыл глаза и посмотрел прямо на Россию. В его взгляде не было ненависти. Была лишь ледяная, бездушная логика. — ...то тотальное уничтожение. Без разбора. Без сожалений. Как технический брак, который проще утилизировать, чем чинить. Он закончил. В ангаре стояла гробовая тишина. Даже Незнакомец на секунду замер, впечатленный холодной жестокостью этого признания. Россия смотрел на Германию. Его лицо ничего не выражало. Но глубоко в глазах, в самых их глубинах, плескалась такая буря боли и гнева, что казалось, он вот-вот взорвется. — Браво! — прошептал наконец Незнакомец. — Вот это искренность! Вот это правда, выжженная каленым железом! Спасибо, Германия. Ты сделал сегодняшний день по-настоящему интересным. Он отпустил волосы России. Тот медленно, с трудом, опустил голову, больше не глядя ни на кого. — Ну а теперь... — Незнакомец потер руки, как бы согревая их. — ...пора и наказание. А то как-то слишком мирно все проходит. Он повернулся к своей жертве. Но на этот раз его взгляд был обращен не на Россию. Он смотрел на Японию, который до сих пор лежал безмолвно, притворяясь или действительно будучи без сознания. — Встать, — скомандовал Незнакомец. Один из охранников грубо поднял Японию и поставил его на ноги. Тот шатался, его взгляд был мутным и неосознанным. — Этот... солгал мне молчанием, — объявил Незнакомец. — Проигнорировал правила игры. А за ложь... наказание. И поскольку это первое настоящее нарушение... наказание должно быть запоминающимся. Он кивнул охраннику. Тот достал не электрический шокер, а нечто иное — металлическую пластину с пятью острыми иглами, подключенную тонким проводом к небольшой коробке. — Физическая боль — это примитивно, — размышлял вслух Незнакомец, пока охранник фиксировал руку Японии. — Но когда она направлена в самое уязвимое место... в то, что делает тебя тобой... это уже искусство. Он подошел к Японии, который наконец осознал происходящее, и его глаза расширились от ужаса. — Ты гордишься своим мастерством, своей точностью, верно? Своими руками? Не говоря больше ни слова, он взял устройство и с силой прижал его к тыльной стороне ладони Японии. Раздался щелчок, и пять стальных игл под давлением вошли под ногти на его руке. Тишину ангара разорвал нечеловеческий, оглушительный визг. Это был звук, в котором не было ничего от разума, только чистая, животная агония. Япония дернулся, пытаясь вырваться, но его держали. Его тело билось в конвульсиях, глаза закатились, оставив лишь белки. А Незнакомец повернулся к остальным, наслаждаясь отражением их ужаса на их лицах. — Запомните этот звук, господа. Это — цена лжи. Следующий вопрос будет для тебя, Англия. Приготовься. Твоя правда будет стоить еще дороже.